Текст книги "Левая рука Бога"
![](/books_files/covers/thumbs_240/levaya-ruka-boga-100799.jpg)
Автор книги: Алексей Олейников
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава девятая
Ярослав пересек мост пешком. Он любил ходить, не хотел трястись в рабочей разъездной, которая развозила дольников по средине города, распыляла их, как рабочих пчел, по огромному улью города.
Там, откуда он шел, – лавки, трактиры, рынки, частные казны, набережная. Там хоромы городского головы с пустым квадратом площади, в центре которого подслеповато щурится гранитный Гатин. Там Бугры с их особняками, там новые посады в Пшеде, где поднимаются башни многоверховых домов. Там жизнь.
А в их стороне – пристав, причалы, железнодорожное приемище с бесконечными сплетениями путей, на которых дремали стада ржавых возов-вагонов. Там два громадных здания хлебохранилища – новое, блестящее и старое, из темного кирпича, с выбитыми стеклами в узких высоких окнах, поросшее уже вплоть до крыши веселой цепкой зеленью.
В провалах между огороженными новенькими заборами закрытыми областями, опутанными колючкой и дальнобойными светилами, в пустотах между шестерней и валов огромного приставного механизма жила Федотовка. Одноверховые домики упрямо прорастали сквозь смолокамень и щебень, как бурьян. Древние, позапрошлого века хаты жались друг к другу, но каждая выхватывала под себя клочок двора, скудной каменистой земли на пологом склоне хребта. Хаты перемежались добротными, советского времени белокирпичными домами, сейчас просевшими уже, иссеченными ежегодной борой, которая холодными языками текла с горы. Ближе к Туапсинскому тракту вставали старые рабочие посады, трехверховые дома, которые в советское время строили для рабочих пристава и растворных заводов, вгрызавшихся в горный склон.
Межу в конце моста он миновал, как тень, сыскари даже не повернулись в его сторону. Их интересовали машины, а с дольника-пешехода, кроме пробы мочи, взять было нечего.
Поговаривали, что скоро в Суджуке введут пропускную систему, как в Москве и Питере, чтобы дольники не шлялись в нерабочее время по средине, а сидели у себя в посадах.
Но это вряд ли. Даже в Краснодаре такое межевание еще не ввели, а уж в Суджуке… Застройка старая, народ за свои хоромки держится – не оторвешь, город как банка машинодела – все вперемешку, болты, гайки, шурупы, свечи зажигания, прокладки, винты, все не на своем месте, а как упало. Какое уж тут межевание.
Ярослав шел мимо длинных домов в пятнах обвалившейся штукатурки, обнаживших ветхие жилы деревянной обрешетки. На заваленных балконах сушилось белье. Вдоль дорог истлевали остовы машин – разутые, разобранные до скелета, брошенные владельцами во время Бензомора, когда ввели доли на отпуск топлива. Уже лет семь прошло, с бензином полегче стало, да и братский Китай помог с переводом машин на водородную силу – безопасные, бесшумные, китайские двигатели стояли теперь во всех возках и машинах. Ярослав шел мимо крохотных дворов, заплетенных виноградной лозой, в которых – поверх деревянных заборов, выкрашенных серой и зеленой краской, – он видел привычный хлам – ржавые холодильники, скелеты кроватей, доски, кирпичи, посуду, стоптанную обувь.
Все эти вещи, как в замедленной записи, казались Ярославу следами бесшумных взрывов. В каждом дворе взрывалась жизнь чьей-то семьи, каждая картинка – месяц, а то и год, осколки ползли сквозь тягучий воздух, пока внезапно не кончалась пленка.
Их домик был в самом конце улицы, дальше над ними поднимался крутой склон горы с зеленеющей травой. По склону вилась пыльная серая дорога, уходила на перевал, ползла по пологому хребту. Каждый раз, когда Ярослав смотрел на нее, лениво думал, что когда-нибудь поднимется по ней, будет толкать гору ногами, будет топтать ее загривок, с которого каждый год по ним прямой наводкой бьет бора.
«В выходные схожу», – подумал Ярослав, толкнул калитку. Вошел в дом.
Мама шила. Вытащила старую машинку и что-то яростно строчила – как из пулемета расстреливала рубашку. Лампа стояла почти впритык, но мама все равно пригибалась, в упор разглядывала стежки.
Ярослав тронул ее за плечо.
– Ярик, – Елена Андреевна подняла красные глаза.
– Ма, ты чего? – Ярослав поглядел на рубашку. Откуда она ее вытащила, ей сто лет в обед.
– Из школы звонили, ты ушел до вечерней проверки, – сказала мама. – Ты соображаешь вообще?
Юноша сел рядом.
– Слушай, ма, какая разница?
– Да такая, что придет СОД! Запишут тебя как нарушителя! А у тебя такой хороший гимнасий, тебе так повезло, что ты по испытаниям туда попал! Я до сих пор не верю. А ты не ценишь!
– Не страшно, – хмыкнул Ярослав. – У нас позавчера один парень от казачьего разъезда удрал. И ничего – поругали и оставили. А тут проверка…
– Ой, не знаю, не знаю, – покачала головой Елена Андреевна. – Ты уж там учись, Ярик, такая возможность… Мне ваша классная сказала, что у тебя плохо все с учебой. Ты умный мальчик, я знаю. Ты же что угодно починить можешь, почему ты не учишься?
– Да все равно испытание не пройду, – беспечно сказал Ярослав. – На черта жилы рвать?
– Кто сказал, что не пройдешь? – вспыхнула Елена Андреевна. – У нас в стране каждому дается шанс! Если хорошо учиться, можно и зарплату поднять, и по службе продвинуться.
– Ну сдам я испытание, и что? – пожал плечами Ярослав. – Потом на Севере работать? Лед колоть для европейцев?
– А что, тоже работа, – воскликнула мама. – Вода всем нужна! Заработаешь, на Севере заработки хорошие. Вон сколько народу туда едет.
– Я там дуба дам, – заметил сын. – Нет, ма, я как-нибудь закончу девятый и пока. Отчалю!
– Господи, что же ты будешь тогда делать? – всплеснула руками мама.
– У Армена работать буду, он обещал взять на срочный договор, – уверенно сказал Ярослав. – В серую платить будет, но я пойду в училище, доучиваться. Так что тунеядцем не буду.
Елена Андреевна вздохнула.
– Не знаю, Ярик… Боюсь я.
– Чего?
– Да всего боюсь. Армен твой мне не нравится, всякая шваль в его мастерской ошивается. Боюсь, что ты… что с тобой будет…
Ярослав жестко сказал:
– Это не шваль, мама, это заказчики. Они деньги приносят. Армен правильный мужик. А насчет остального – ты не бойся, я не такой дурак, как отец. В тюрьме мне делать нечего.
Мама отвернулась, Ярослав поморщился. Опять про этого вспомнили, сколько раз зарекался про него не говорить. Гонишь его из головы, а он все равно возвращается.
– Ты чего строчить принялась? – спросил он. – Тебе же вредно, глаза напрягать нельзя.
– Я же говорю, из школы звонили. У тебя учебная поездка завтра, а ты прогуливаешь. – Елена Андреевна прищурилась, посмотрела на рубашку. – Вот. Рукав застрочила и все пуговицы пришила.
Ярослав взял рубашку, провел пальцем по белой ткани, по неровно пришитым пуговицам. Прокашлялся.
– Да, ма, отлично все.
И тут до него дошло.
– Какая поездка?!
– Сказали, завтра в девять быть у школы и не опаздывать, – сказала мама.
– Вот черт, – сказал Ярослав. – Опять потащат в какой-нибудь музей.
Глава десятая
Аслан еще раз перечитал сообщение.
«НАМ НАДО ПОГОВОРИТЬ»
И о чем? Чего Жанке еще надо? Разошлись, значит все. Он бы и не стал отвечать, если бы не Локотькова. Верная подруга, приперла его к стене в школе и давай стыдить. Дескать, он поговорить с девушкой боится.
Времени просто жалко. Но если Жанке уж так приперло…
«Вернуться хочет, – подумал Аслан. – Поняла, что потеряла, дура».
Аслан оглянулся. Никого. Дружинники прошли десять минут назад, а казачьих разъездов здесь не бывает. Он вытянул из кармана сигаретницу. Вынул сигарету, сорвал обертку. На воздухе сработал самоподжиг, вверх потянулся тонкий дымок.
Юноша с удовольствием втянул запах. Настоящий табак, никакой искусственной дряни вроде сладкодыма. Он бы курил трубку, но это слишком дорого. К тому же отец почует.
А эти почти без запаха.
«И где Жанку носит?» – он раздраженно оглядел пустой вечерний парк.
И чего она тут встречу назначила? По набережной могли бы пройтись, например.
Аслан потер ноющее плечо – москвич хорошо ногой влепил. Молодец, выкрутился. Все честно – продержался с мячом на брусьях до конца «тихого часа», они его так оттуда снять и не смогли. А за полминуты до конца Денис просто отправил мяч в кольцо – и попал!
Аслан потянулся. На борцовском ковре он бы показал этому прыгуну.
– Привет.
Жанка стояла у качелей, смотрела темными глазами. Первое, что заметил Аслан с самого начала, с первой их встречи – эти глаза. Они тревожили и притягивали, хотелось смотреть на них постоянно. Крупные, темные, блестящие как вишни, он мог взять карандаш и, не глядя на ее лицо, начертить по памяти идеальный, как миндальное зерно, контур.
– Опаздываешь, – хмуро заметил юноша. – Чего хотела?
Жанка села в качели – старые качели на двоих, такой сварной барабан из труб, подвешенный на ободе, в нем две скамейки. Жанка забилась на одну, как птица в скворечник, сжалась.
– Чего молчишь?
Аслан вздохнул, залез на качели, сел напротив. На таких качелях они в первый раз поцеловались. И что, она думает, это что-нибудь изменит?
– Эй, так и будешь молчать? – он шутливо стукнул ее по коленке. – Зачем позвала?
Плечи ее дернулись, она повернула лицо в синюю темноту. Аслан покусал губу, потянулся, провел по волосам. Черные, блестящие, искрятся при свете фонарей, прилипают к ладони. Он пробежал пальцами по ее лицу – легко, раз-два-три, как будто отрабатывал гаммы на пианино. Растер влагу между пальцами.
– Вот ты глупая, да? – сказал Аслан. – Позвала, а сама сидишь, ревешь и сказать ничего не можешь. Я тебе говорил, что так будет? Что ты гордая слишком? А ты…
– Я беременна, – глухо сказала Жанна. Рука у Аслана будто онемела.
– Уверена?
Жанка кивнула.
Аслан соскочил с качелей, заходил по площадке.
– Погоди, погоди, – забормотал он. – Погоди, как беременна…
У него было странное чувство, что ничего не изменилось, а мир перевернулся. Словно где-то в горах прорвало плотину, и к ним несется поток грязи и камней, и убежать невозможно, и она вот-вот накроет, совсем близко, а здесь тишина, здесь все как обычно. Но на самом деле ничего уже нет, все сметено, все живет в долг.
– Ты точно уверена?
– Я три раза проверяла, – шмыгнула носом девушка.
– А как? – тупо спросил Аслан. – Ты что, пошла в лечебницу?!
– Для этого тесты есть, – сказала Жанка. – Так их не купить, но достать можно.
– А… – Аслан потер затылок, потом решился.
– А срок какой?
– Какой надо срок, – Жанна утерла глаза, посмотрела на него. – Боишься, что не твой?
– Я боюсь? Я ничего не боюсь! – разозлился Аслан. – Язык прикуси, да? Откуда я знаю, с кем ты гуляла после меня?
– Ни с кем я не гуляла, сам знаешь! – завелась Жанка. – Дома сидела, блевала. Понять ничего не могла, пока Катька тесты не принесла.
– Она что, знает? – Аслан замер. – Ты кому еще растрезвонила, дура?!
– Вот ты задергался. Боишься, папа твой узнает?
– Слушай, женщина, замолчи, – взвился Аслан. – Иначе плохо тебе будет, клянусь.
Жанна замолчала, но все смотрела на него своими оленьими глазами, лицо ее белым овалом таяло в сумерках – Аслан подошел, запрокинул голову и поцеловал ее.
– Не волнуйся, – шепнул он. – Разберемся. Не бойся. Может быть…
– Что?
– Ну, ты знаешь… можно… говорят… можно убрать его. За деньги. Я узнаю…
Жанка прижалась к нему лицом, заплакала.
– Я не хочу. Не хочу.
Она подняла лицо, потянулась к нему.
– Он маленький, мне его жалко. Он же твой…
– О чем ты вообще? – Аслан оттолкнул ее. – Вас не разберешь. Чего тебе надо? Это все просто, говорят, зуб вырвать больнее. Главное, деньги достать.
– Он не зуб, он твой ребенок, – глухо сказала Жанка. – Не буду.
– Совсем дура, да?! – Мацуев чувствовал, как внутри разгорается злость – на эту бестолковую Жанку, на этого ребенка. Откуда он взялся, почему сейчас?
Отец… если отец узнает. Нет, не узнает.
Аслан шагнул к ней, крепко взял за руки.
– Не буду, не хочу, не буду, – повторяла она. – Не буду. Он мой, ясно? Мой!
– Тихо, тихо!
– Скажи это.
Аслан не понял.
– Скажи, – повторила она. – Ходишь кругами, а сказать боишься. Скажи, чего хочешь. Скажи!
Он отшатнулся, поглядел бешеными глазами на светлое небо, на чаек, кружащих над ними. Их дальние крики надорвали облака и оттуда начал сыпаться мелкий дождь.
– Вот дура!
– Это ведь не страшно, не тебе же делать, – она усмехнулась. – Просто скажи – аборт. Ведь просто, да?
Аслан отвернулся, сцепил руки за спиной, потянул – на разрыв, до боли в пальцах. Отвернулся, чтобы не смотреть на нее, на ее лицо, белой свечой плавящееся в сумерках. Чего ей надо?!
Он вздохнул. Успокоился немного. И начал говорить, как вколачивать гвозди – чтобы поняла, чтобы до ее кучерявой головы дошло.
– Жанн, ты подумай. Вот ты его оставишь. И что будет? Ты же несовершеннолетняя. Это значит, тебе сразу красную метку в личное дело. Ребенка в приют, а тебя в работный дом – отрабатывать его содержание. А меня из гимнасия отчислят и тоже дело закраснят.
Аслан тут палку перегнул, отец его от красной метки отмазал бы. Но вот из гимнасия он бы точно вылетел. Но страшнее всякой кары ПОРБ то, что с ним сделает Хаджи Мацуев, десятник береговой дружины Особого приказа, если узнает о Жанке. Аслану уже три года как невесту сосватали, из хорошего тейпа, отец уже и выкуп почти выплатил, а тут такое…
– А мы с мамой будем его воспитывать, – вскинула глаза Жанна. – Она опеку выхлопочет.
Аслан усмехнулся.
– Не потянете вы. Семья неполная, дольники, на счету полторы копейки. Какая опека? Нет, ребенка в приют, тебя в работный дом.
Жанка не ответила, опустила голову. Она плакала.
Аслан вздохнул, присел рядом, прижался губами к макушке. Ее волосы пахли розовым маслом, как всегда, и у него перехватило дыхание.
– Ты не бойся, заяц, не бойся, – прошептал он. – Есть у меня заначка, и на Новый год отец подкинет еще. Надо только узнать, где плод правильно вытравляют, чтобы без вреда. Только ты глупостей не делай, как ты любишь. Хорошо?
Жанка слабо кивнула.
– Вот молодец, – обрадовался Аслан. – А теперь давай домой.
Глава одиннадцатая
– Все равно не понимаю. Вот почему мы не можем взять детей из ПОРБ? Зачем вот этот огород городить с общероссийской школьной сетью? Отбирать детей, учить их на тренажерах… Все это очень затратно.
– Вы имеете в виду детдомовцев? – блеснул очками Гелий Ервандович.
Сенокосов сморщился.
– Детских домов давно нет, дорогой профессор, есть учреждения ПОРБ по предупреждению сиротства, семейному устройству и общественному жизнеустроению. Прекрасные, хорошо оснащенные учреждения. Сотрудники, любящие свою работу и детей, там нет случайных людей…
– Детских домов нет, а детдомовцы остались, – перебил его профессор. – Вам не кажется это удивительным?
Полковник вздохнул.
– Чем вас эти дети не устраивают? С ними работают лучшие ученые, методики постоянно совершенствуются, у вас совершенно устарелое представление…
– Вы своего ребенка туда бы отдали? – хитро прищурился профессор и кивнул, не дождавшись ответа.
– Дорогой Олег Геннадьевич, если бы вы понимали, с чем мы имеем дело, то вам бы эта идея и в голову не пришла. Что такое «Невод», вы задумывались? С чем он работает?
– Это по вашей части, – повел пухлой рукой Сенокосов.
– «Невод» вторгается в материи гораздо более тонкие, чем кванты и бозоны, – сказал профессор Серебряков. – Когда мы запускаем установку, проникаем в лабораторию коллективного бессознательного, вламываемся в подсознание человечества и вытаскиваем самые устойчивые психоформы, которые создавались там столетиями. Вы помните того феникса? Вижу, помните. Термоядерный реактор под нашими ногами в сравнении с этой установкой – гребная галера. И без оператора ничего не выйдет, без оператора «Невод» – просто километры проводов и тонны кристаллов. Оператор – наживка и рыбак одновременно…
– И как из этого следует, что вам нужны дети из полных семей?
– Прямым образом! Все силы ребенка в сиротском учреждении уходят на то, чтобы сохранить психическое здоровье. Чтобы сохраниться. Сиротство – предельно травматическое состояние, в нем невозможно комфортно существовать. Можно только выживать, и поверьте, никакие воспитатели, одежда и игрушки этого не изменят. Исключения только подтверждают правило. Только домашние дети способны развить «зону свободного мечтания». Это условное название, как вы понимаете. Активную область психики, которая позволяет им входить в контакт с н-полем. Проще говоря, они способны мечтать в полную силу, способны поверить в свой собственный вымысел.
– А гимнасии вам зачем?! – воскликнул Сенокосов. – Тестируйте детей из обычных школ, из них и будем рыбаков делать. Так нет же, вы продавили многотысячный проект вашей «Новой зари», со всеми этими виртуальными театрами и уроками свободных искусств. Вы вообще понимаете, что эти гимнасии – красная тряпка для любого порбовца? Они же в каждом нашем слове крамолу чуют! Представляете, под каким мы давлением работаем? Только по суджукскому гимнасию ПОРБ запустил с начала учебного года три открытые проверки и два закрытых расследования.
Олег Геннадьевич откинулся в кресле. Приказ общественного развития и благоустроения был для него давней занозой.
С тех пор как образование и культуру свели под одной крышей, объединили с управлением общественной безопасности ФСБ и создали ПОРБ, и запустилась в стране махина Великого просветления. Много силы порбовцы забрали, год от года все крепче стоят. Скоро вровень с Особым приказом встанут. Да и сейчас, говорят, их слово «волчье» на Сходе нет-нет, да и перевешивает. Еще бы – под ПОРБ нынче управления по делам церковным, и дальновидение с печатью, и сети умные, и голосовые. А кое-кто говорит, у ПОРБ теперь даже спецназ есть.
Научный двор пока под крылом у воевод живет, потому вольно и дышит. Но все меняется. Скоро выборы главы Схода, порбовцы своего голову, дьяка Милованного, рожу рыжую, пропихнуть постараются. Если чины узкоглазые его поддержат, быть Милованному выборным главой Схода Нового Российского Союза. Вот тогда порбовцы так развернутся, что чертям жарко станет.
– Великое просветление закончилось ничем, – сказал Гелий Ервандович. – И ничем иным закончиться не могло. Кроме изобретения нелепого, выморочного языка, у ПОРБ нет никаких реальных достижений. Да и это завоевание им приходится каждый день отстаивать. Знаете, сколько в прошлом году писателей, журналистов, учителей, блогеров получили тюремные сроки или исправительные работы по приговору Словесного надзора?
Сенокосов не знал.
– Почти десять тысяч! А оштрафовано больше миллиона человек, в среднем Словнадзор выдает две с четвертью квитанции каждую минуту. А знаете почему?
На риторические вопросы Сенокосов не отвечал.
– Потому что сама психическая реальность сопротивляется языку, которым ее пытаются описывать, – торжествующе сказал профессор. – Мы можем сколько угодно называть троллейбус возком, ноутбук – умником, а порт – приставом, язык помнит свои прежние формы. И стремится вернуться в них. Сумасшедшие, колоссальные ресурсы уходят в пустоту, в борьбу даже не с мельницами, а с ветром, который вращает их крылья. Ветер веет, где хочет, и борьба эта бессмысленна. ПОРБ надорвется и исчерпает силы народа в этой бесплодной борьбе. Потому что нельзя изменить реальность, изменяя слова, которые ее описывают. Такого рода магические акты перестали работать еще на заре человечества.
– Да, а вы полагаете, что знаете выход, – пробормотал Олег Геннадьевич. Не в первый раз они вели этот разговор, не в первый раз Гелий Ервандович излагал свое видение переустройства мира.
– И вы знаете, дорогой, и вы его знаете, – откликнулся профессор. – Вот он, выход, у вас в руках, эти дети, в которых мы старались разбудить прометеев огонь творчества. Когда установка заработает в полную силу, они войдут туда первыми и принесут нам зарю нового мира. Они действительно смогут представить новый мир, мир без изъяна!
– Это все гипотезы и мечтания, – вздохнул Сенокосов. – Может, принесут, а может, и нет. Создадут себе каждый по персональному раю… Вы же помните, как было с Лирой? Закуклилась в аутичном состоянии, и поди пойми, что она там видит.
– С Лирочкой очень досадная промашка вышла, – цокнул языком профессор. – Но все наши прошлые операторы – самородки, никого мы не готовили так, как этих детей.
Сенокосов утомленно откинулся в кресле. Спорить с сумасшедшими гениями – занятие для молодых и глупых. Ему это совершенно не нужно. Ему нужен результат.
– Хорошо, профессор, я понял. Значит, эти кандидатуры? – он еще раз взглянул на список. Пятнадцать детей. – Павел займется ими.
Гелий Ервандович обрадованно всплеснул руками, но тут же замер, услышав входящий сигнал. Взгляд у него стал отсутствующий, пустой.
– Да, Федя? Что Лагутенко? Опять Лагутенко?! А Цветков? Не хочет? Что значит – говорит, не поможет?! Я сейчас буду! Нет, не трогайте его, я сам! Да, транквилизаторы не помешают. Приготовьте. Наблюдайте, но не подходите!
– В чем дело?
– У Лагутенко нервный стресс, – Гелий Ервандович накинул пиджак, быстрым шагом двинулся к выходу. – Вы простите, потом договорим.
– Я с вами.
– Вы можете помешать, особенно в такой ситуации…
Олег Геннадьевич тяжело посмотрел и профессор смешался.
– Впрочем, как хотите.
– Так что именно случилось? – спросил Сенокосов, когда они шли по служебному коридору к научной зоне.
– Вчера мы закончили серию тестов. У меня была гипотеза… Я хотел помочь Андрею… в смысле Лагутенко, выйти из депрессии, он очень переживает из-за своих неудач, понимаете. Он боится, что его исключат из проекта…
«И правильно боится, – подумал Сенокосов. – До свиданья, пособие класса А, страховка и дворовая зарплата. И здравствуй, однушка в Купчино с двумя младшими братьями и отцом-алкоголиком. Я бы на его месте тоже боялся».
– Так вот, сегодня у него произошел рецидив.
Они вошли в научную зону, но, к облегчению Сенокосова, не стали спускаться вниз, к обширным залам «Невода». Лишний раз он предпочитал там не появляться, это место его пугало – что бы сам себе не говорил полковник, как бы иронично не оценивал работу Шизика. Этот черный, абсолютно безмолвный зал, в котором рождались тульпы…
Там можно было сойти с ума и не работая с «Неводом», а Сенокосову его мозги были дороги. Лагутенко еще крепкий, долго держался.
Треволатор поднял их по пологой шахте в жилую зону, в круглый холл, из которого веером расходились коридоры. Жилую зону отгрохали с избытком – аж на двадцать операторов, но сейчас в ней жили всего двое. Цветков и Лагутенко.
Их встретила глухая тишина. Потом Сенокосов услышал странный звук, из темноты коридора на них надвигалось нечто светящееся…Он всмотрелся, схватился за кобуру и сплюнул в сердцах.
Цокая копытами, мимо них деловито прошла белая коза со светящимися рогами. Глянула желтыми глазами, оценила визитеров, поняла, что взять с них нечего, и уцокала в другой коридор.
– Это что такое, мать вашу! – сдавленным голосом спросил Сенокосов. – Это что за зоопарк!
– Олег Геннадьевич, – развел руками профессор, – я вас умоляю, сейчас не время.
– А когда время?! – возмутился полковник. – Я вам говорил, чтобы Цветков ее убрал? Говорил?!
– Да-да, говорили, – рассеянно кивал профессор.
– Тогда какого… она еще тут?! – Олег Геннадьевич хватал воздух толстыми губами. Этот Цветков его до инсульта доведет. – Я вас спрашиваю, Гелий…
Профессор хлопнул его узкой коричневой ладонью по груди, полковник от неожиданности поперхнулся.
– Олег Геннадьевич, дорогой, замолчите! – резко сказал он. – Постойте здесь, не мешайте.
Он прижал гарнитуру.
– Да, я уже иду. Стабилизируйте его!
Протяжный безумный крик вылетел из коридора. Полковник вздрогнул и поспешил следом за Шизиком.
– Это что, Лагутенко?
– Я вас прошу, молчите и не мешайте! – профессор перешел на мелкую рысь. – Стойте у стены и молчите.
Дверь в жилой отсек была распахнута.
Сенокосов застыл на пороге.
Хрупкий, субтильный Лагутенко бился в конвульсиях на диване, и двое дюжих медиков не могли его сдержать. Из вены на руке хлестала кровь, из дальновидной панели торчала стойка подрамника – Сенокосов не представлял, с какой силой ее надо было запустить.
В отсеке не осталось ничего целого, кроме стен. Пол ровным слоем устилали изодранные холсты, а на светло-серой стене, от потолка до пола, истекала свежим маслом черная воронка.
– Живая! – выл Лагутенко, колотясь на диване и разбрызгивая кровь. – Один из пяти! Чернота жива-а-ая…
Гелий Ервандович подскочил, обнял Лагутенко за плечи.
– Андрюша, дорогой, тише, тише… Да колите же!
Медик с размаху вогнал шприц в плечо, оператор захрипел и затих.
– Остановите кровь, – велел профессор. Он вытащил платок, принялся оттирать пятна с пиджака. – И перенесите его в медблок.
– Что такое «чернота»? – очнулся Сенокосов, когда хрипящего Лагутенко пронесли мимо него. Воронка на стене притягивала глаз, сверкающее, жирное масло тянуло к себе.
– О чем вы? – профессор ожесточенно тер платком пиджак. – Надо же, это вельвет. Вельвет не отстирывается.
– О чем он кричал? – повторил Сенокосов. – Что значит «чернота живая»? О чем он?
– Забудьте, – рассеянно сказал Гелий Ервандович. – У него длительный невроз и галлюцинации на почве нервного истощения. Андрей очень устал.
– Да, но что он имел в виду?! – полковник не желал забывать. – Он говорил о «Неводе»? Что, возможен нестабильный режим работы? И вы скрывали?
– Это бред, вы же понимаете, – отмахнулся профессор, попытался пройти, но полковник заступил дорогу.
– Гелий Ервандович…
Профессор вздохнул, убрал платок в карман.
– Нет, это бесполезно. Олег Геннадьевич, я так понимаю, вы были тогда в метро. Я представляю, что вам пришлось пережить.
– Нет, не представляете, – сказал Сенокосов. – Даже понятия не имеете.
– Нет никакой угрозы нестабильности, – мягко и аккуратно сказал профессор. – Понимаете? «Невод» не «Черное зеркало», здесь совершенно другой принцип работы. К установке Караваева мы не имеем никакого отношения.
– Ваша работа базируется на его результатах, – напомнил полковник. – Если бы не Караваев, вы бы так не продвинулись.
– Моя работа очень косвенно перекликается с его разработками, – оскорбился профессор. – Если вы мне не доверяете, запрашивайте комиссию из Москвы. Тогда мы выясним, кто из нас работал на реализацию проекта, а кто мешал его продвижению.
Гелий Ервандович отодвинул Сенокосова в сторону.
– Нам нужны новые операторы, – сказал он, не оборачиваясь. – Много операторов и как можно быстрее.
И ушел.
Полковник посмотрел на разгромленный блок. Черные тягучие капли падали на пол.
– Чернота…
– Страшно, полковник?
У стены стоял рыжебородый мужчина в шортах и шлепанцах. Сложная татуировка вилась по рукам от запястий до шеи. Мужчина задумчиво потирал кольцо в ухе, смотрел на Сенокосова злыми зелеными глазами.
– Цветков, – выдохнул полковник. – Чтоб тебя.
– Вам не страшно? – повторил Цветков. – А зря. Мне вот страшно.
Он отлепился от стены и пошлепал прочь.
Олег Геннадьевич поморщился.
– Козу убери! – крикнул он.
Цветков издал противное меканье и скрылся за поворотом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?