Текст книги "Резидентура. Я служил вместе с Путиным"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rezidentura-ya-sluzhil-vmeste-s-putinym-122788.jpg)
Автор книги: Алексей Ростовцев
Жанр: Военное дело; спецслужбы, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Этот старший офицер связи действовал так уверенно, потому что знал: Берлин и Москва его поддержат. И его поддержали. Кажется, негодяй был уволен из органов. А что еще с ним следовало делать? Ведь он являлся потенциальным предателем.
Выше я уже писал о том, что нравственный климат в Представительстве менялся в соответствии с теми изменениями, которые происходили в Советском Союзе в 60-е – 80-е годы. Менялся в худшую сторону. Общество наше разлагалось, и то, что в 60-х годах считалось позорным и греховным, в 80-х стало чуть ли не нормой. Культ духовных ценностей вытеснялся культом вещей. Вещизм сделался своеобразным стержнем нравственности кое-кого из сотрудников разведки. Оперу 60-х годов не пришло бы и в голову заняться спекуляцией заграничными товарами. Опер 80-х не уставал возить на родину японские магнитофоны, загоняя их там за баснословные деньги, чтобы не остаться без машины и дачи, а ежели таковые уже имелись в наличии, то складывал рубли в чулок, не зная точно, на что они будут потрачены. Мысли о работе и Отечестве быстро вытеснялись из головы опера 80-х мыслями о материальных благах. Опер 80-х стал настырным и нахрапистым во всем, что касалось решения личных вопросов. Советская идеология испускала дух. Ей на смену пришли общечеловеческие (рыночные) ценности. И когда рухнула ГДР, многие офицеры Представительства этому обрадовались. Ведь исчезло МГБ, и все его имущество осталось без хозяина. Значит, можно было увезти домой принадлежавшую бывшим немецким друзьям мебель. Началось чудовищное разграбление советской собственности в ГДР. На этом многие тоже крепко погрели руки. Дурные деньги в единый миг превращали людей в скотов.
Кому достались наши военные предприятия, наисовременнейшие аэродромы, полигоны, военные городки? Кому достались крупнейшие в Европе урановые рудники, которыми мы владели совместно с немцами? Все это украдено неизвестно кем, а может быть, просто брошено. В итоге мы еще должны выплатить ФРГ контрибуцию в размере шести миллиардов советских переводных рублей. За что? Говорят, это наш старый долг ГДР. Какой долг? ГДР строилась с привлечением громадных ресурсов Советского Союза. Вот теперь и хочется спросить: так кто же победил во Второй мировой?
Рожа опера образца 1989 года стала дурацкой от барахольного счастья. Вся зарплата пошла в валюте, распродавались по бросовым ценам добротные гэдээровские товары. А то, что грохнулась вся наша огромная агентурная сеть, созданная трудом многих поколений чекистов, то, что грохнулись все наши разработки, – это уже волновало и доводило до инфарктов в основном «старичков» – сотрудников старшего поколения. Молодежь мыслила по-новому. К этому ее призывали наши лидеры.
За предательство друзей и союзников мы жестоко поплатились. Через два года рухнула наша страна.
Не думай, читатель, что все подряд чекисты оказались сволочами и продали Россию. Многие были готовы исполнить свой долг до конца, однако их полностью дезориентировало руководство партии, которому они были напрямую подчинены. Чекистам десятки лет вдалбливали в головы, что они вооруженный отряд партии и должны выполнять только приказы партии. Любой шаг в сторону – преступен. От партии и ее руководства враз ничего не осталось. Кого слушать, чьим указаниям следовать?
А сейчас сними шапку, читатель. Я процитирую предсмертную записку офицера КГБ, застрелившегося на своем рабочем месте в тот самый миг, когда торжествующие ублюдки спускали с главного шпиля Кремля государственный флаг Советского Союза. Это было 25 декабря 1991 года в день католического Рождества в 7-40 вечера. Обрати внимание, читатель, с каким садистским подспудным смыслом мировая закулиса определила день и час нашей погибели. А теперь слушай: «Мне очень больно и обидно за мою великую Родину, служению которой я посвятил всю жизнь. Никогда не стремился сделать карьеру или, что называется, “урвать кусок пирога” общенародного, общенационального достояния. Этим горжусь и считаю это смыслом жизни каждого офицера, давшего присягу служить святому Отечеству. Иногда задаюсь вопросом – почему именно нашему, моему поколению пришлось пережить эту страшную трагедию. И… не могу найти ответа.
Я верю в великую грядущую страну дружбы народов, я верю в великую святую Русь.
Верный своей присяге полковник Александр С.»
Разгром Советского Союза повлек за собой разрушение всей единой монолитной структуры Комитета государственной безопасности. КГБ распался на несколько спецслужб, которые тянут одеяло каждая на себя вместо того, чтобы тесно сотрудничать друг с другом. Из КГБ было выбито самое работоспособное офицерское звено: капитан – майор – подполковник. Распалась связь поколений, их преемственность. Кого уволили, кто уволился сам. Рынок смог предложить бывшим чекистам, в большинстве своем умным, грамотным, разворотливым мужикам, достойный человека уровень существования. Советский опер жил не богато, но и не бедно. Он принадлежал к советскому среднему классу. Когда я в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов работал в Центральном аппарате разведки в звании подполковника и в должности старшего научного сотрудника, моя зарплата составляла около пятисот рублей. В пересчете на нынешние деньги это где-то тысяч восемнадцать-двадцать. На такие деньги можно было жить и содержать семью. Сегодняшний опер, как и армейский офицер, бедствует. Он вынужден постоянно экономить на желудке, чтобы не голодали его дети. До недавнего времени ему месяцами вообще не платили зарплаты. У спецслужб не хватает средств на содержание своих лечебных учреждений и санаториев. Теперь чекисты лечатся и отдыхают там вместе с новыми русскими и иностранцами из ближнего зарубежья. Те вливают в нашу медицину необходимую валюту. Получается так, что чекисты зачастую лежат в госпитальных палатах и проводят свои отпуска с теми, кого должны разрабатывать и сажать. Здесь имеет место грубейшее нарушение правил конспирации: объекты нашей заинтересованности не должны знать нас в лицо. Но голод не тетка! Куда денешься?
В 1999 году какой-то офицер ФСБ прислал в газету «Новости разведки и контрразведки» стихотворение собственного сочинения, которое было опубликовано на первой полосе октябрьского номера. Цитирую его полностью:
Я согласен: и впредь не платите!
Пусть шатает меня на ходу,
Не давайте жилья, не кормите:
Все равно я на службу приду!
Денег нет, и не ясна причина,
Почему не дают, лишь берут.
Труд создал из меня гражданина,
Для которого важен сам труд.
День получки! Нет траурней даты,
Просто нет ее в этом году!
Не платите паек и зарплату,
Все равно я на службу приду!
Этот образчик фольклора вызвал в моей душе противоречивые чувства. С одной стороны, возмущение, с другой – что-то вроде радости. Жив курилка-опер, жив и, как прежде, вкалывает на своем посту! Значит, пусть не злорадствуют враги России по поводу постигших ее бед. Настанет час – и сволочь получит сполна за все содеянное.
Я ношу в карманах моего плаща два документа: удостоверение ветерана КГБ и удостоверение жертвы КГБ. Между прочим, оба документа гарантируют их владельцу примерно одинаковые льготы, и что же мне теперь остается делать? Мне остается пойти на площадь Лубянку и поклониться тому знаменитому на весь мир дому, где я начинал свою службу в Центральном аппарате советской разведки. Там я познакомился и подружился с замечательными людьми, умными, вдумчивыми, прекрасно образованными, государственниками, истинными патриотами России. Как же далеко до них той шушере, которая замусорила собой нынче наш политический небосклон и телеэкран. Я обязан поклониться также Соловецкому камню, ибо он память о моем отце. Это все. Больше я на этом свете никому ничего не должен.
Немецкие друзья
Впервые я увидел живых немцев летом 1942 года в селе Петровском на Ставропольщине, куда нас с теткой, заменившей мне мать, занесла эвакуация. Немцы устроили в нашей школе казарму, а в школьном дворе соорудили что-то вроде душа под открытым небом. С утра до вечера абсолютно голая солдатня, гогоча от удовольствия, плескалась в воде, загорала на травке, мочилась под наш дом и пыталась жестами привлечь внимание проходивших по улице русских женщин к своим отлично развитым половым органам. Это были молодые, здоровые, крепкие парни. Я смотрел на немцев из окна и тоскливо думал о том, что ни моему тихому доброму дяде Николаю Ильичу, ни директору школы Погребняку, ни учителю физики Щекину, ни отцу моей подружки Лельки Покровской, ни сыну моей учительницы Коле Писаренко – всем им вместе, державшим где-то далеко отсюда выгнутый отчаянной дугой фронт, – никогда не одолеть этих сильных тупых циничных животных, опьяненных запахом обильно пролитой ими крови недочеловеков, каковыми они, немцы, нас считали.
Но отцы наши совершили чудо. Они одержали верх. Может быть, в этом и не было ничего удивительного. Ведь в конце концов человек всегда побеждает зверя.
В январе немцы потекли обратно. Это были уже не воинские части, а разрозненные группы смертельно уставших, обмороженных, голодных людей, втихомолку мечтавших о плене. Мы потешались, глядя на огромные соломенные снегоступы немецких солдат. Эта обувь, надетая на сапоги, должна была, по-видимому, уберечь ноги воинов фюрера от обморожения и проваливания в глубокий русский снег. Лично я не катался верхом на убитом мерзлом немце с ледяной горки, но видел, как это делали мои друзья, те, что были постарше. Много лет я наблюдал в разных точках нашей страны, как пленные немцы, покорные и очень дисциплинированные, с большим прилежанием восстанавливали разрушенное их руками. Позже я узнал, что таких немцев вкалывало на просторах Союза более двух миллионов. Мне не было их жаль. Я всегда помнил о том, что немцы заживо сожгли брата моего отца, талантливого поэта, чьи стихи и сегодня можно прочесть в хрестоматиях украинских школ. И если бы мне тогда, в сороковых, кто-то сказал, что я назову главу одного из моих будущих очерков «Немецкие друзья», я счел бы это поганой шуткой, но тем не менее я назвал. Значит, есть тому причины и основания.
Давно уже нет на карте Ставропольского края села Петровского. Оно стало городом Светлоградом, который прославил уроженец его Разин. И вовсе не атаман казачьей вольницы, а основатель рок-группы «Ласковый май». На кухне моей московской квартиры стоит вполне современный репродуктор, сработанный в Светлограде. Жалостливые немцы шлют разгромленной России гуманитарную помощь. Дуют иные ветры. А что было между нами и немцами в пятидесятые, шестидесятые, семидесятые и восьмидесятые годы, уже мало кого интересует. Поэтому мною движет сегодня лишь скромное желание летописца подарить историкам документ, повествующий о весьма примечательных событиях, свидетелем которых мне довелось стать…
Когда я впервые пересек немецкую границу, моя маленькая дочь, увидев во Франкфурте-на-Одере из окна поезда «Москва – Вюнсдорф» гэдээровских пограничников, заплакала и запричитала: «Это фашисты. Они нас убьют». В свои три с половиной года она уже успела насмотреться телефильмов о войне. Мы с женой потешались над ней. Нам не страшна была Германия. Мы с полным основанием считали себя наследниками Великой Победы сорок пятого.
На Восточном вокзале в Берлине нас веселой матерщиной приветствовал посланный за нами водитель. Он забыл номер нашего вагона и радовался тому, что все-таки нашел нас. Я спустился на перрон, вдохнул полной грудью воздух Берлина и огляделся по сторонам. Начиналась новая эпоха моей жизни, эпоха, которой предстояло растянуться на двадцать два года. В последний раз я поднялся в вагон поезда № 17 «Вюнсдорф – Москва» все на том же Восточном вокзале в октябре 1987 года. Между прочим, на наших железнодорожных билетах было тогда пропечатано: «Станция Берлин Белорусской железной дороги». Сначала эта надпись нас забавляла, потом мы к ней привыкли и перестали ее замечать.
Была когда-то на карте мира такая страна – Германская Демократическая Республика (ГДР). Ее основал Сталин в 1949 году на территории советской оккупационной зоны Германии в пику нашим бывшим союзникам, которые незадолго до этого создали на территории своих оккупационных зон Федеративную Республику Германию (ФРГ). На протяжении всех сорока лет своего существования ГДР была как бы противовесом главной европейской натовской державе ФРГ. Этим и объяснялись ее особая роль в оборонительной и экономической системе Восточного блока, а также наш особый статус в ней.
ГДР по территории (более ста тысяч квадратных километров) и по населению (17 миллионов человек) превосходила многие европейские страны. Она вошла в первую десятку индустриально развитых держав мира. С виду ГДР была вполне благополучным, процветающим государством. Впрочем, на определенном историческом этапе она таковым и являлась. Являлась бы, если бы не одно обстоятельство: она была под завязку нашпигована войсками и спецслужбами. Представьте себе, что на территории, равной нашей Ростовской области, дислоцируются две общевойсковые, три танковые и одна воздушная армии, а именно такой была ГСВГ (Группа советских войск в Германии). К сему следует добавить 165-тысячную Национальную Народную Армию ГДР (ННА), а также многочисленные подразделения Народной полиции и МГБ ГДР, находившиеся на казарменном положении. Говорят, у Гитлера в момент нападения на СССР было около шести тысяч танков. Мы в ГДР имели больше.
Теперь о спецслужбах. Главной из них было Министерство госбезопасности ГДР (Ministerium für Staatssicherjeit). От его немецкого названия и произошла знаменитая аббревиатура «штази». МГБ располагало многочисленными контрразведывательными и разведывательными подразделениями, державшими «под колпаком» все гражданские и военные структуры страны. Своя разведка была и у ННА.
Из советских спецслужб, действовавших на территории ГДР, самой мощной было наше Представительство в Берлине. В Потсдаме находилось Управление особых отделов ГСВГ – военная контрразведка. В крупных городах страны действовали подразделения Главного разведуправления Генштаба Советской армии (ГРУ). Войскам и спецслужбам в ГДР было тесно. Справедливости ради следует сказать, что на противоположной стороне, в ФРГ и Западном Берлине, дела обстояли точно так же. Спецслужбы противостоящих блоков боролись яростно и порой беспощадно. Холодная война была в разгаре. Мне предстояло стать солдатом этой войны, и я стал им.
Основная тема этой главы моего очерка – сотрудничество спецслужб СССР и ГДР, сотрудничество, которое на уровне простого опера зачастую перерастало в нормальную человеческую дружбу.
Вот я и произнес слово «дружба». За ним последует устойчивое словосочетание «немецкие друзья». Это словосочетание имело три значения. Так именовались в официальных беседах и документах, во-первых, все спецслужбы ГДР и их сотрудники, во-вторых, все силовые, государственные и партийные структуры ГДР и их сотрудники. В широком смысле слова этот термин употреблялся применительно ко всем восточным немцам. Те, в свою очередь, называли нас советскими друзьями. Поэтому в полицейских сводках можно было встретить такие вызывающие улыбку фразы, как: «Советские друзья изнасиловали, советские друзья украли, советские друзья учинили драку» и т. п. Все это о проделках наших солдат, самовольно покинувших свои части. Слово «немец» в нашем казенном обиходе не употреблялось, как у немцев не употреблялось слово «русский». Это была отрыжка войны. Слово «русский» вообще вызывает у всякого немца неприятные ассоциации, ибо «Ru?» по-немецки – сажа, копоть. В этой связи хотелось бы дать один совет всем лицам, отправляющимся в какую-либо страну с визитом: проверьте сперва, как переводится ваша фамилия на язык этой страны, а то, может, и не стоит ехать. Вся ГДР покатывалась со смеху, когда ее посетила министр культуры СССР Фурцева. «Furzen» по-немецки означает «портить воздух».
Спецслужбы ГДР укомплектовывались преимущественно лицами, подвергавшимися преследованиям при нацистах, а также бывшими солдатами вермахта, вернувшимися из советского плена и прошедшими там школы коммунистического перевоспитания и неофициального сотрудничества с советскими органами госбезопасности. Советские чекисты учили немецких друзей не только азам оперативной работы, они показывали немцам, как сшивать дела при помощи шила, цыганской иглы и дратвы, как составлять описи и регистрировать документы. На первых порах органы МГБ ГДР находились в нашем оперативном подчинении. Не мудрено, что немецкие друзья также стали именовать себя чекистами, а их офисы украсились портретами Дзержинского и стендами с его изречениями. Когда я прибыл на работу в ГДР, ее спецслужбы уже обрели полную самостоятельность, но их сотрудники продолжали видеть в нас старших братьев и переносили на нас все огромное уважение к Советскому Союзу.
Местом моей службы, как я уже писал выше, был определен тысячелетний город Галле, бывшая и нынешняя столица земли Саксония-Ангальт. В мое время это был центр крупного промышленного округа с двухмиллионным населением. Здесь, на родине Мартина Лютера и лютеранской веры, находились древний Галльско-Виттенбергский университет, академия естественных наук «Леопольдина», гиганты химической индустрии «Буна» и «Лойна», интереснейшие памятники истории и культуры. Здесь были очень сильны революционные традиции. Эрнст Тельман называл Галле «красным сердцем» Средней Германии. В Галле жил и погиб юный барабанщик – герой нашей пионерской песни. Мне, филологу-германисту, тут все было интересно. В Галле и в округе я увидел и услышал, как говорится, в натуре многое из того, о чем читал раньше в вузовских учебниках. Я любил Гейне и его «Путешествие по Гарцу». Думал ли я, что этот самый Гарц станет для меня районом оперативного обслуживания? Именно в Гарце я завербовал первого в жизни иностранца, а для оперработника разведки – это знаменательное событие.
Сейчас каждый школьник знает из телека, что у разведки три основные линии работы: политическая разведка (ПР), научно-техническая разведка (НТР) и внешняя контрразведка (КР), которая занимается разработкой спецслужб противника. Внешняя контрразведка стала моей основной линией на первые четыре года службы в Галле.
По любой линии в разведке можно работать либо с легальных, либо с нелегальных позиций. Большинство разведчиков работают с легальных позиций, используя в качестве «крыши» какие-либо загранучреждения своей страны. Разведчик-нелегал прикрывается липовыми документами и чужой биографией-легендой. Нелегалов сравнительно мало, и все они профессионалы экстра-класса. Нелегалами были Абель, Лонсдейл и великий Штирлиц. В мое время работе с нелегальных позиций придавалось огромное значение. В каждой разведгруппе один из сотрудников обязательно назначался ответственным за подбор кандидатов для работы по линии «Н». Занимались же этой работой в той или иной мере все сотрудники. В 70-х годах за этот участок в Галле отвечал я. Пришлось пару лет вести и линию ПР. Только линии НТР мне по причине моей технической безграмотности никогда не доверяли.
Я всегда работал только с легальных позиций. Иного в условиях дружественной страны и быть не могло. Уже на другой день по прибытии в Галле я получил удостоверение сотрудника МГБ ГДР. Это был чудодейственный документ. Перед его обладателем беззвучно распахивались все двери.
Я и другие офицеры разведгруппы были представлены в окружном управлении МГБ ГДР как сотрудники советской разведки, в других официальных инстанциях – как сотрудники КГБ. Советская колония звала нас «контриками». Она не ведала, чем мы занимаемся.
Прежде чем приступить к оперативной деятельности в условиях заграницы, я должен был избрать себе псевдоним. Того требовали элементарные правила конспирации. Над этим мне не пришлось долго ломать голову. Взгляд мой случайно упал на лежавшую на столе книгу Арнольда Цвейга «Повесть об унтере Грише». Так я на долгие годы стал Арнольдом, и до сих пор уже взрослые дети моих друзей зовут меня дядей Арнольдом.
Основной задачей каждого из нас было приобретение источников разведывательной информации на Западе, главным образом в ФРГ и Западном Берлине. Вербовки иностранцев осуществлялись, как правило, во время посещения иностранцами их родственников и знакомых в ГДР. Впрочем, иногда вербовочные мероприятия проводились и на той стороне. Для достижения осязаемых результатов в этой работе надо было иметь квалифицированную подсобную агентуру на территории ГДР, власти которой предоставляли нам уникальные возможности: мы получили право привлекать к неофициальному сотрудничеству любого гражданина суверенной страны, исключая сотрудников спецслужб и руководящих партийных функционеров.
Как-то один из рядовых членов Социалистической единой партии Германии (СЕПГ), которого мы попросили оказать нам помощь в разработке иностранца, обратился с жалобой на нас к секретарю райкома партии. «Что это такое?! – шумел он. – Советская спецслужба вербует меня, гражданина дружественной суверенной страны!» Секретарь сурово его отчитал: «Стыдись! – сказал он. – Советские друзья оказывают тебе великую честь. Сделай все, о чем они просят».
Самых ценных наших подсобников мы получали, как правило, от немецких друзей. Вот я и подошел вплотную к вопросу о сотрудничестве со спецслужбами ГДР. Тут надо оговориться, что когда речь шла о передаче нам на связь увольняемых или уже уволенных сотрудников МГБ, то это были в большинстве случаев люди с подмоченной репутацией, погоревшие либо на шнапсе, либо на женщинах, либо еще на чем-нибудь. «Вербовка» подобного агента проходила примерно так: кандидата приглашал в свой кабинет один из руководящих сотрудников МГБ и говорил ему: «Ты будешь помогать советским друзьям. Служи им верой и правдой. Если советские друзья будут тобой довольны, мы, возможно, когда-нибудь снова возьмем тебя к себе». Таким же образом вербовались и сотрудники криминальной полиции. Начальник первого децерната окружной полиции вызывал к себе того или иного приглянувшегося нам криминалиста и объявлял ему, что отныне и во веки веков он будет помогать на неофициальной основе советским чекистам. Тут же наш сотрудник обменивался с полицейским телефонами и оговаривал с ним прочие условия связи. Следует отметить, что все начальники первых децернатов были офицерами МГБ, работавшими под «крышей» полиции. Надо сказать, что МГБ очень плотно опекало полицию. Полиция была в буквальном смысле сверху донизу набита агентурой МГБ. Из пяти замов Вилли Энгельмана, начальника окружного управления полиции, двое были агентами МГБ. Плохо это или хорошо? Скорее, хорошо. Во всяком случае, факты коррупции в полиции были чрезвычайной редкостью.
В процессе моего повествования неизбежно придется назвать много имен и фамилий. Я не хотел бы повредить никому из немцев, искренне помогавших нам в работе. Поэтому назову подлинные имена только руководителей Галльского округа. Во-первых, эти люди уже ушли из жизни, во-вторых, их все равно легко вычислить. Имена всех прочих буду маскировать.
Первым человеком в ГДР, как и у нас, был генсек. В мою бытность в этой стране там правили сперва Ульбрихт, потом Хонеккер. На вершине галльской окружной иерархии стоял Первый секретарь окружкома СЕПГ, член Политбюро ЦК СЕПГ Хорст Зиндерман, старый коммунист-тельмановец, просидевший много лет в фашистском кацете (концлагере). Познакомился я с ним при весьма печальных обстоятельствах в день его 50-летия 5 сентября 1965 года, т. е. через две недели после моего прибытия в Галле. Мы явились с какими-то сувенирами и букетом красных гвоздик в окружком партии, чтобы поздравить Зиндермана, и, уже поднимаясь по лестнице к его кабинету, узнали такую новость: только что пьяный советский солдат зарезал без всяких к тому поводов игрока местного футбольного клуба «Химия», являвшегося также членом национальной сборной. Первый секретарь был хмур и озабочен. Предстояло погасить и локализовать стихийное возмущение населения. Этим он и занялся вместо празднования юбилея. Мы помогали ему, как могли. Хорст Зиндерман в этот и последующие годы неоднократно навещал нас в нашем офисе на Маргаретенштрассе. Он был прост, доступен, от него исходило великое обаяние борца-интернационалиста первой волны. Он рассказывал нам за бокалом пива об обстановке в округе, охотно отвечал на многочисленные вопросы. В расстегнутой у ворота рубахе, из нагрудного кармашка которой выглядывали недорогие очки, он походил на пожилого рабочего. Не знаю, каким стал Зиндерман в должности премьер-министра, а затем председателя Народной палаты (парламента) ГДР. После переезда его из Галле в Берлин мы более не встречались. Кажется, он кончил свою жизнь в Моабите. Во всяком случае, после крушения ГДР его арестовали вместе с другими руководителями этой страны. Зиндерман был верным, надежным другом Советского Союза. Он на много лет вперед задал тон отношению местной власти к нам и даже после своего отъезда продолжал оказывать советским чекистам, работавшим в Галльском округе, неоценимую помощь. Его преемник на посту первого секретаря окружкома СЕПГ, также член политбюро Вернер Фельфе, очень умный, взвешенный руководитель, был тем не менее партийным функционером совершенно иной закалки. Несмотря на все его седовласое обаяние, между ним и партийной массой всегда пролегала полоса отчуждения. К нему уже нельзя было обратиться на «ты», как к Зиндерману и даже к самому Ульбрихту, хотя он был намного их моложе. Впрочем, к нам он относился вполне доброжелательно. Я довольно часто бывал зван к нему по случаю разных праздников, немецких и советских, поскольку меня неоднократно выбирали секретарем первички нашего небольшого коллектива. Кроме того, я много лет практически являлся заместителем старшего офицера связи и в этом качестве был представлен друзьям. Накануне моего отъезда из Галле в 1977 году Фельфе устроил на своей даче в Гарце что-то вроде отвальной в мою честь. Мы там много фотографировались. Одно из фото с теплой надписью Вернера Фельфе я храню в своем архиве. На прощанье он подарил мне складной велосипед и пивную кружку с моими инициалами. Такой кружки нет больше ни у кого на всем свете. В этом и состоит ее ценность. Фельфе умер молодым от рака, уже будучи одним из секретарей ЦК СЕПГ. Слава Богу, что он не дожил до рокового конца своей страны.
Добрые отношения мы поддерживали также с председателем окружного Совета (губернатором округа) и с галльским бургомистром. Я уж не помню, кто подарил нам две конспиративные квартиры в галльских новостройках, – губернатор или бургомистр. Однажды бургомистр пришел поздравить нашего начальника с Днем Победы. У немцев этот праздник назывался Днем Освобождения. Подвыпив, наш руководитель посетовал на то, что все мы живем на улице, носящей имя какой-то там Луизы. Утром следующего дня, проснувшись, он увидел, как немецкие рабочие развешивают таблички с новым названием улицы: «Рихард Зоргештрассе».
Как-то раз я отправился в галльское кафе журналистов, где у нас намечалось мероприятие по вводу нашего агента в разработку иностранца. Агента мы на одни сутки позаимствовали у берлинских коллег. Явившись в Дом журналистов, я узнал, что кафе в ближайшие дни будет закрыто по случаю двух свадеб. Вполне естественно, что на службу я возвращался в плохом настроении. Срывалось очень важное мероприятие. На пути моем мне повстречался один из заместителей начальника городской полиции, с которым я поделился своим горем. Он расхохотался и, хлопнув меня по плечу, заявил, что немедленно все уладит. Через пятнадцать минут обе свадьбы были передвинуты на следующую неделю, а мы смогли сделать то, что планировали. Признаюсь, что у себя дома, в Союзе, я не смог бы провернуть такого.
Для чего я рассказываю эти забавные истории? А вот для чего: немцы имели установку помогать нам, но ведь это указание своего руководства они могли бы выполнять и формально, спустя рукава, а выполняли они его с душой, порой с энтузиазмом. Причина тому простая. Мы, оперработники советских спецслужб, быстро переводили отношения с немцами с официальной основы на человеческую, дружескую. Так поступали все мои товарищи по работе, но я не в праве писать о деятельности каждого из них на этом поприще. Пусть напишут сами. Я буду писать о себе. Да, я был на дружеской ноге с многими из тех самых пресловутых «штази», которых вот уже десять лет травят и поливают помоями как немецкие, так и отечественные средства массовой информации. У меня было полным-полно друзей в разведке и контрразведке ГДР. Не побоюсь сказать, что это были отличные ребята, которые честно делали свое дело. Тогда это дело было у нас с ними общим.
С немецкими разведчиками и контрразведчиками я не только сотрудничал, я с ними ходил пить пиво, охотился на зайцев, рыбачил, дружил семьями. Кстати, охотник и рыбак я был никудышный, хотя ни одной рыбалки и охоты не пропускал. Особенно неуютно я чувствовал себя на охоте. Не хотел убивать никого живого, хотя стрелок был хороший и на соревнованиях по стрельбе брал призы. Немцы эту мою слабость заметили, прозвали меня опереточным охотником и постоянно надо мной подтрунивали. Однажды они подвели меня к огромному дубу, на котором сидел коршун. «Вот, Арнольд, – сказал мне начальник одного из отделов МГБ, – если ты убьешь этого хищника, то с тебя – сто грехов». Я приложился и выстрелил. Во все стороны полетели перья, но коршун продолжал спокойно сидеть на своем месте. Я оглянулся и увидел, что немцы полегли на траву со смеху. Оказывается, я стрелял в чучело коршуна, которое немецкие колхозники водрузили на дуб для отпугивания воробьев и грызунов, пожиравших пшеницу. 9 мая 1992 года один из участников той охоты позвонил мне в Москву.
– Поздравляю тебя с праздником, – сказал он.
– Спасибо, – ответил я.
– А будет ли у вас сегодня салют? – осведомился он.
– Салют будет! – заверил я его.
– Как хорошо! – вздохнул он.
У меня перехватило горло. Он, немец, поздравлял меня, русского, с Днем Победы, в то время, как свои, русские, загадили нашу Великую Победу с головы до пят.
В моей квартире много сувениров, подаренных немецкими друзьями. В основном это бокалы с гербами разных городов, пивные кружки, предметы народных промыслов, книги. Я часто разглядываю эти вещи и вспоминаю тех, кто мне их подарил. Вот старинная медная шахтерская лампа, похожая на волшебную лампу Аладина. Впрочем, это вовсе и не лампа, а бутылка, под лампу закамуфлированная. Ее я получил в подарок от начальника Галльского окружного управления МГБ полковника Эмиля Вагнера. Стоп! Этот человек заслужил того, чтобы рассказать о нем поподробнее.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?