Текст книги "Резидентура. Я служил вместе с Путиным"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rezidentura-ya-sluzhil-vmeste-s-putinym-122788.jpg)
Автор книги: Алексей Ростовцев
Жанр: Военное дело; спецслужбы, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Слушай, Арнольд, – сказал он, – давай съездим на улицу Лафонтена и посмотрим на Аниту.
– Что еще за Анита?
– Это та самая женщина, из-за которой со мной приключилась беда. Она сейчас моет окна своей квартиры. Ее можно с мостовой увидеть всю.
– Ну что ж, поедем, – согласился я.
Мы несколько раз проехали мимо дома Аниты, и я смог подробно рассмотреть ее всю и со всех сторон. Женщина была действительно очень хороша собой. О таких мужчины говорят: штучная работа.
– У тебя неплохой вкус, – сказал я Манфреду.
– Правда? – оживился он. – Вот ты первый сказал мне по этому поводу человеческие слова. До сих пор меня только колошматили, чистили и песочили. Все подряд: шеф, начальник отдела кадров, секретарь парткома. А ведь у каждого из них есть любовница.
Тут Манфред не врал. В ГДР, как и у нас, всегда уживались рядышком две морали: одна для начальства, другая для подчиненных. Здесь, как говаривал старик Оруэл, все были равны, но одни были более равны, чем другие. Как-то поздно вечером я заглянул на огонек в партком друзей и застал секретаря парткома и его референтку в позах, мягко говоря, эротических. Я тихонько прикрыл дверь и ушел. На другой день секретарь отловил меня в коридоре управления МГБ, и между нами состоялся такой разговор:
– Ты вчера застукал меня с Лианой.
– Да. Ну и что?
– Не надо никому об этом рассказывать.
– Почему?
– Потому что отдельные коммунисты могут это неправильно истолковать.
Ох, что-то я отвлекся от заданной темы. Продолжу рассказ о Манфреде. Он поражал меня своей пунктуальностью, дисциплинированностью и обязательностью. Как-то позвонил и, захлебываясь от плача, сообщил, что внезапно умер его двухлетний сынишка и что в этой связи он не сможет выполнить моего задания. Я выразил ему соболезнование и опечаленный отправился на доклад к шефу. Срывалось важнейшее мероприятие, в котором Манфред был ключевой фигурой. Мы с начальником судили и рядили, что будем теперь делать, но так и не смогли придумать ничего путного. Тут снова позвонил Манфред. Он уже не плакал. Сказал, что в положенное время явится на встречу, и положил трубку. Он пришел, в черном галстуке, потемневший от горя, и сделал все как надо. Манфред был мужественным человеком и в смертельно опасной ситуации не дрейфил, а принимал единственно правильное решение. Как-то накануне Рождества Манфред и мой коллега Женя Чекмарев ехали из Цайца в Галле. В Цайце они проводили встречу с агентом-западником. Женя вел машину, а Манфред сидел рядом и читал полученные от западника материалы. Вдруг со встречной полосы автобана вылетел поскользнувшийся на гололеде фольксваген и клюнул их в бок. Они сыпались с крутого косогора через редкий лес и при этом умудрились не опрокинуться и не зацепиться ни за одно дерево. Женя был классным водителем. Проехали четыреста метров, остановились и молча закурили.
– А где бумаги? – спросил Женя, выйдя из стресса.
– Я засунул документы на дно портфеля, когда мы летели вниз, – ответил Манфред. – Если бы мы разбились насмерть, то полиция не увидела бы их.
Манфред никогда не дарил мне пивных кружек. В память о нем у меня остались книги и пластинки. Однажды он подарил мне фото, наклеенное на картон и вставленное в рамочку под стекло. На фото вид чудесного города Кведлинбурга, в котором жил Манфред, города-сказки, города-музея. На картоне надпись: «В знак памяти о совместной работе в древнем городе Кведлинбурге. Павел». Сейчас, когда я пишу эти строки, подарок Манфреда висит на стене за моей спиной. «Павел» сделал нам несколько ценных вербовок. Друзья об этом прослышали и решили забрать его назад в МГБ. Как говорится, такая корова нужна самому. Манфред ушел от нас в тот день, когда я навсегда покидал Галле…
Не могу не вспомнить «Кони», бывшего шахтера, бывшего инженера, бывшего криминалиста, изгнанного из полиции за пьянство. Это был умнейший и обаятельнейший человек, к тому же абсолютно безотказный. Его можно было поднять в любое время дня и ночи и ехать с ним на край света. Он сделал для нас много полезного, однако его неоднократно приходилось выпутывать из разных неприятных историй.
– Дитер, отчего у тебя шишка на лбу? – спрашивал я его.
– Вчера вечером я повстречался с фонарным столбом, – кротко отвечал он, отводя глаза в сторону.
В другой раз Дитер сокрушался по поводу того, что полицейские не дали ему отдохнуть в трамвае.
– Я пять раз проехал туда-сюда от Аммендорфа до Троты и уже почти проспался, но тут эти легавые вытащили меня из вагона и увезли в свой ревир.
Из этого полицайревира и пришлось его вытаскивать с помощью моих друзей в городской полиции.
Приятели Дитера были все сплошь выпивохи и бабники, но, как правило, люди чрезвычайно одаренные во многих отношениях. Дитер их вербовал и передавал нам на связь. Один из них через много лет добыл нам ценнейшую информацию по линии НТР. Я сам отнес этому человеку сорок тысяч марок ФРГ для передачи агенту-западнику. Такие призы советская разведка выплачивала редко. Мы решили обмыть этот успех на квартире у нашего источника вместе с женами, а заодно и Новый год встретить. Следует заметить, что жены немцев-агентов, как правило, знают о сотрудничестве своих мужей с той или иной спецслужбой и добросовестно им помогают. Стояла новогодняя ночь. Помню, как мой помощник, задумчиво глядя на многоцветные сполохи ракет, озарившие древние готические шпили, сказал мне вполголоса: «Если бы каждая баба, с которой я переспал в этом городе, выпустила сейчас по ракете, то получился бы фейерверк почище новогоднего».
Однажды Дитер заболел. Ему сделали операцию по поводу геморроя. После такой операции нельзя пить даже пива. Я принес ему в палату полную сумку бутылок с минералкой и соками. Палата была большая. В ней лежали рабочие химкомбината «Буна» с открытыми переломами и другими тяжелейшими травмами, полученными в основном из-за злоупотребления алкоголем. Дитер был единственным ходячим больным. Он, как мог, помогал своим товарищам по несчастью. Тем не менее они пожаловались мне на него и одновременно высказали просьбу:
– Скажи своему приятелю, чтоб он не отбирал у нас водку, которую приносят друзья и родственники. Водка нам вроде наркоза и снотворного.
– Ты в самом деле отбираешь у них водку? – удивился я. – Тебе же нельзя пить!
– Да, отбираю и сливаю в унитаз.
– Но зачем?!
– Больница не место для распития спиртного, – огрызнулся Дитер, мрачнея и уходя в себя.
Я понял, что водку он уничтожал из одной лишь зависти.
Для чего я все это рассказываю? А для того, чтобы читатель знал, что немцы точно такие же люди, как и мы, и что схожего между нами гораздо больше, чем несхожего.
После катастрофы Дитер через десятые руки передал мне большое письмо, отпечатанное на машинке. Скажу только, что документ этот был трагическим по своему содержанию, а пересказывать его не стану.
Все чекисты, работавшие в Галле с 1945 по 1989 год, помнят старушку «Элен», дочь коммуниста-тельмановца, еще до войны помогавшую отцу в его справедливой борьбе. «Элен» работала в профсоюзах и в женском движении. Была она одинока и жила с любимым попугаем в однокомнатной квартире. Нам отдавала все свободное время. За абсолютную безотказность мы прозвали ее боевой подругой Галльской разведгруппы. По вечерам и выходным дням «Элен» колесила с нами по дорогам Галльского округа, мерзла на холодных сырых ветрах, мокла под дождями, отогревалась в придорожных харчевнях горячим кофе и грогом. Используя крышу своей официальной деятельности, она удачно входила в разработки женщин-западниц. Мы были ею предовольны, но вот однажды… «Элен» решила выйти замуж, устроить, так сказать, свою женскую судьбу. Ее избранником оказался бургомистр местечка, расположенного километрах в пятнадцати от Галле. Я поздравил «Элен» и закручинился. Когда женщина-агент выходит замуж, можно ставить на ней крест как на агенте и тихо радоваться ее женскому счастью. «Элен», почувствовав мой негативный настрой, принялась утешать и ободрять меня, а в итоге внесла очень дельное предложение:
– Арнольд, давай привлечем моего мужа к сотрудничеству с нами!
– Давай! – согласился я. – Ты организуй мне встречу с ним. Проведу ознакомительную беседу, а там решим, что делать дальше.
Когда я в обусловленный час пришел домой к «Элен», ее супруг уже был там. Оба они стояли у накрытого стола и чему-то смеялись. Я вручил им цветы и поздравил их с законным браком. И тут «Элен» с места в карьер объявила, что ее муж завербован ею на идейной основе для сотрудничества с советской разведкой. Супруг, радостно улыбаясь, подтвердил факт своей вербовки. Мне ничего не оставалось, как поднять бокал за здоровье нового агента великой и непобедимой советской разведки. Оба они еще много-много лет работали с нами рука об руку.
Журналист «Франк», маленький юркий веселый человечек, который, как говорится, мог пролезть без мыла в любое отверстие, не был ни бабником, ни пьяницей, но однажды подзалетел. Поехал на какой-то слет репортеров в Берлин, познакомился там с прекрасной молодой женщиной, переспал с ней и заразился триппером.
– Позор! – кричал он, размахивая ручонками. – Ведь она же член СЕПГ! Как она посмела заражать триппером товарища по партии!
Внимание, читатель! Такую фразу может произнести только немец и никто более. А во всем остальном «Франк» был таким же человеком, как и любой из нас. Однажды мы отправились с ним в Берлин на дело. Поехали поездом: автобан был весь в гололедице. Время коротали в вагоне-ресторане. Нашим соседом по столу оказался весьма контактный и словоохотливый житель Западного Берлина. «Франк» быстренько выудил из него максимум необходимых сведений о нем и толкнул меня под столом ногой: смотри-ка, Арнольд, какой интересный человек! Я активно подключился к разговору, и через два часа, на подъезде к Берлину, мы с западником уже пили на брудершафт, а «Франк» обменялся с ним адресами и договорился о встрече. В итоге мы получили неплохого источника информации на Западе. Были у нас с «Франком» и другие удачные разработки, но обо всем ведь не расскажешь…
Старик «Альтман» жил на окраине шахтерского городка Айслебена. У него был большой дом и огромный яблоневый сад. Он потчевал меня превосходными яблоками всякий раз, когда я навещал его. С помощью «Альтмана» мы завербовали одного из его родственников, проживавших на Западе, и в дальнейшем использовали старика для поддержания связи с этим источником. «Альтман» был ровесником моего отца. Давным-давно, еще в начале тридцатых годов, он окончил консерваторию и почти всю жизнь преподавал музыку в разных учебных заведениях. Когда ему хотелось уесть меня, он садился за рояль и начинал играть. Поиграет-поиграет и спросит: «Чье это сочинение, молодой человек?» И сам же отвечает, укоризненно покачивая головой: «Рахманинова, молодой человек, Рахманинова». Были в его репертуаре и Скрябин, и Танеев, и Прокофьев. В конце концов, мне это надоело, и я обрушил на его голову кучу стихотворных цитат из произведений малоизвестных немецких поэтов. По специальности-то я филолог-германист. Тут «Альтман» и сел в галошу, после чего зауважал меня и перестал донимать музыкой. Был у него один пунктик: он постоянно просил, чтобы я устроил награждение его почетным знаком Общества германо-советской дружбы. Немцы очень любят всевозможные значки и носят их на самых видных местах. Осуществить пожелание «Альтмана» мне не позволяла одна заковыка: в деле агента лежала фотография, сделанная в бытность его секретарем фашистского райкома партии. «Альтман», молодой и стройный, одетый в форму штурмовика, стоял под портретом фюрера, вскинув руку в нацистском приветствии. Когда он довел меня до исступления своими просьбами дать ему значок, легализующий его лояльное отношение к великому старшему брату, я швырнул перед ним на стол это фото. Мы поругались, и мне пришлось передать его на связь другому сотруднику…
О своей агентуре я мог бы написать целую книгу. Почему я не пишу здесь о нашей западной агентуре? Потому что западные агенты были нам не друзьями, а, скорее, партнерами. Ведь очень немногих из них мы вербовали на идейной основе. Превалировали вербовки на морально-психологической и материальной основах. Идейные попадались не так уж часто. Это в мое время. А вот в двадцатые-пятидесятые годы, когда революции было еще далеко до пенсии, разведка только на идейных и держалась.
В период моей первой загранкомандировки мне доводилось встречаться с человеком, имя которого навсегда вписано в анналы нашей разведки. Этот человек неоднократно выступал с воспоминаниями перед сотрудниками окружного управления МГБ ГДР и перед нашим коллективом. Нас было мало, поэтому беседы его с нами носили совершенно непринужденный, доверительный характер. Радист Рихарда Зорге в Шанхае и Токио Макс Кристиансен-Клаузен был в то время вполне крепким коренастым пожилым человеком, любившим пропустить рюмку-другую хорошего коньяка. Он одевался со вкусом и носил аккуратный пробор седеющих волос. Мы старались не утомлять его расспросами, но кое-что из него все-таки выуживали.
– Как вы познакомились со своей женой? – спросил однажды кто-то из нас.
Видимо, этот вопрос вызвал у него какие-то приятные ассоциации. Он засмеялся, покачал головой и стал рассказывать:
– Это было очень давно. В двадцатые годы. Меня направили в Шанхай радистом к Рихарду. В мои задачи входило, в частности, поддержание связи с Хабаровском. Мне вручили радиостанцию, занимавшую огромный чемодан. Вот так-о-ой! Теперь смешно, а тогда лучшего агрегата свет не знал. Прибыв на место и устроившись на постой в недорогой гостинице, рекомендованной мне Центром, я попытался развернуть станцию в номере и, к своему ужасу, обнаружил, что не хватает места для антенны. Между тем приближалось время сеанса связи. Единственным выходом было протянуть антенну в комнату, расположенную надо мной. Я уже знал, что там живет примиленькая одинокая девушка, финка по национальности, рабочая какой-то шанхайской фабрики. Пошел к ней знакомиться. Она меня, конечно, сначала выставила. Так было принято в то время. Потом ничего, впустила. Я-то был в те годы парень хоть куда! Вскоре Анна стала моей женой. И до сих пор ею является. Всю жизнь помогала мне во всем. Начиная с той антенны.
– Как же вы сразу доверились ей?
– Так и доверился. Интуицией понял, что не продаст. У нее уже тогда было исключительно правильное классовое сознание. Рабочая косточка!
– Расскажите что-нибудь о Зорге.
– Да-а-а… Что же я должен рассказать?.. Рихард был заметный человек… Высокий стройный шатен с голубыми глазами… Всегда живой, энергичный… Блистал остроумием и эрудицией… Успех у женщин… Любил быструю езду на мотоцикле… Обладал завидным здоровьем, уникальным сердцем. Это сердце продолжало биться, когда Рихарда вынули из петли. Вот как! А вообще – не то я говорю… Надо было, наверное, начать с того, что он был гением, имел ум ученого-аналитика, и у него все получалось, за что бы он ни брался… А сила убеждения! Рихард мог почти любого убедить в правоте нашего дела. Он таких людей привлек к сотрудничеству, что историкам это всегда будет казаться немыслимым. Ведь к сорок первому году мы имели не резидентуру, а самую настоящую разведывательную организацию, насчитывавшую тридцать пять человек. Впрочем, именно наша многочисленность, возможно, и погубила нас. То же было с «Красной капеллой». В разведке нельзя так… В конце концов противнику удалось внедрить в нашу резидентуру провокатора.
– Вы лично часто выходили на связь с Центром?
– Очень часто. И оставался в эфире подолгу. За три последних года в Японии я передал в Центр около шестидесяти пяти тысяч слов. Вы, специалисты-профессионалы, должны понимать, что это такое. Очевидно, здесь кроется вторая причина нашего провала. Правда, мы поначалу не знали, что японцы закупили в Германии партию пеленгаторов. Когда узнали, было уже поздновато. Сейчас техника позволяет выстреливать в эфир за считаные мгновенья несколько страниц информации. Мы о таком и мечтать не смели.
– Вам нравилась эта работа?
– Нет. Эта работа не может нравиться нормальному человеку, ибо она противна человеческому естеству. Но я выполнял ее на совесть, поскольку она была необходима для победы нашего дела… Я – пролетарий. У меня хорошие руки. Они были даны мне для того, чтобы я делал ими нужные людям, полезные вещи… После Шанхая мы с Анной жили в Заволжье, недалеко от Саратова. Нам там дали дом с участком. Меня взяли на МТС механиком. Колхозники ко мне с большим уважением относились: я ведь что угодно починить мог. Зарплату хорошую положили. Нам там понравилось. Решили: останемся в этих местах навсегда. Начали обзаводиться хозяйством. Но вот однажды вызвали нас и велели срочно ехать в Москву к товарищу Берзину. Мы, разумеется, сразу сообразили, в чем дело. А через несколько месяцев я уже передавал из Токио первую шифровку Рихарда.
– Как вас завербовали?
– Никто меня не вербовал. Один из заместителей Тельмана по партии сказал, что я должен ехать в Советский Союз и что там я буду служить в разведке Красной армии. Для меня это была огромная честь.
– Какой же приговор вынес вам японский суд, товарищ Макс?
– Я был приговорен к пожизненному заключению. Анна – к семи годам. Однако сидеть пришлось не так уж долго: в сорок пятом американцы выпустили всех оставшихся в живых из тюрьмы. Деловые люди! Сразу предложили работать на них. Мы, само собой, отказались и попросили немедленно передать нас советским властям…
В 1977 году я познакомился на одном из приемов с легендарной «Соней» (Рут Вернер), которая была содержательницей явочной квартиры Рихарда Зорге в Шанхае, а затем работала в Польше, Швейцарии, Англии. Ей удалось побывать и радисткой, и рядовым агентом, и руководителем нелегальной резидентуры. В 1946 году связь с ней внезапно прекратили. Двадцать три долгих года таинственно молчала родная советская разведка. И вот в 1969 году, когда Рут уже жила в Восточном Берлине, ее вдруг пригласили в наше Представительство. Рут охватило волнение. Радость сменялась тревогой. От этих ребят можно ждать чего угодно, думала она. В Представительстве ей в торжественной обстановке вручили второй орден Боевого Красного Знамени. Первый, под номером 944, она получила из рук Калинина. Рут душили слезы. Она вспоминала тех молодых красноармейцев, которые провожали ее в Кремль в далеком 1938 году, и думала о том, что все они, вероятно, полегли на фронтах Отечественной, и своих боевых товарищей-разведчиков, которые сгорели в огне невидимого фронта, так и не получив никаких наград, хотя были достойны их более, чем она.
Рут Вернер, которой в 1977 году было уже семьдесят, запомнилась мне живой обаятельной женщиной, сохранившей полную ясность ума. От нее я получил на память книгу «Рапорт Сони». На титульном листе своих мемуаров Рут учинила глубокомысленную, чисто немецкую надпись: «Каждый автор при написании воспоминаний испытывает трудности: надо отобрать и обобщить главное, да к тому же еще нигде не наврать. Рут Вернер, 14 апреля 1977 года».
Помнится, и с Максом, и с «Соней» мы говорили о моральном аспекте разведки и сошлись в одном: джентльменом в разведке оставаться трудно, почти невозможно, хотя какой-то господин из СИСа и сказал, что разведка – это грязная работа и потому делать ее должны истинные джентльмены. Разведка – это война. Попробуйте остаться джентльменом на войне. Разведчик воспитан так, что он выполняет свою грязную работу во имя блага Отечества, во имя блага людей всей Земли. Помните у Высоцкого: «Грубая наша работа позволит вам встретить восход». Этот благородный идеал поддерживает разведчика в его деятельности, не позволяет ему опуститься, стать циником. Разведка – это сплошная ложь, сплошное коварство по отношению к противнику, но разве можно обвинять в коварстве или подлости Ганнибала, устроившего Канны римлянину Паулюсу, разве можно обвинять в коварстве и подлости наших генералов, устроивших Сталинград немцу Паулюсу?
Читатель имеет право спросить: оплачивались ли нами услуги немецкой агентуры? Да, оплачивались. Дело в том, что немецкая ментальность не позволяет немцу работать бесплатно. Он хорошо знает, сколько стоит его труд. Это советская агентура вкалывала на голом энтузиазме. В Германии такое не прошло бы. На оперативные расходы наш маленький коллектив тратил около ста тысяч марок ГДР (где-то около тридцати двух тысяч рублей советскими деньгами) в год. Были и валютные траты, иногда немалые. Конечно, эти деньги выдавались агентуре под расписки, а все расходы оформлялись в строгом соответствии с правилами финансовой отчетности. Каждый немец планировал свой семейный бюджет с учетом получаемых от нас сумм. Слухи о жадности и скаредности немцев – это миф. Немец расчетлив, экономен. Он вместе с женой планирует экономику своей семьи по меньшей мере на месяц вперед. Планируются и расходы, связанные с приглашением гостей. Если немец позвал вас в гости, то будьте уверены, что он накроет стол по первому разряду. А если вы завалились к нему без приглашения, то получите початую бутылку водки и вазочку с соломкой. Наверное, это правильно. Хотелось бы добавить к сказанному, что немцы достигли высочайших высот в области экономического развития своей страны только потому, что тщательно все планируют как на уровне семьи, так и на уровне родного города, земли, государства. Бывает, разумеется, и дурацкое планирование. Немцы планируют по-умному. Недавно умер мой старый друг, с которым я отработал в ГДР все три командировки. Умер на операционном столе. Сердце не выдержало, а если бы выдержало, он долго бы еще жил. Так вот: операцию, стоившую пять тысяч долларов, оплатил немец, знакомый моего друга. Это к вопросу о так называемой немецкой скаредности.
Читатель имеет основание задать такой вопрос: действительно ли отношения между советскими чекистами и немецкими друзьями были такими уж безоблачными, какими их рисует автор? Нет, они далеко не всегда были безоблачными. Имели место трения, случались и скандалы. Начну с истории трагикомической. В 1968 году, когда мы еще сидели в здании Галльского горотдела МГБ, из нашего холодильника стали одна за другой исчезать бутылки с представительской водкой. Запирать свой офис на ночь мы не могли: его убирали и протапливали немцы. Этой нехорошей информацией наш шеф поделился с заместителем начальника окружного управления МГБ подполковником Райхом. Тот воспринял неприятную новость очень серьезно. На другой день он вручил нам бутылку польской водки, обработанную невидимым порошком. Не прошло и суток, как бутылка исчезла. Тут же примчались сотрудники оперативно-технического отдела МГБ во главе с Райхом. Офицеров горотдела буквально согнали в клуб, усадили и предложили положить руки на стол ладонями вверх, после чего прошлись вдоль стола со специальной лампой. Руки вора засияли фосфоресцирующим светом. Он был немедленно арестован. Это происшествие оставило у меня на душе неприятный осадок. Между нами и сотрудниками горотдела пробежала кошка. Я сам слышал, как один из немцев совершенно серьезно сказал своему приятелю: «Советские друзья могут простить все. Одного они не прощают: когда у них воруют водку». Такое опять же мог сказать только немец.
В 1985 году произошло событие, о котором лучше не вспоминать. Но вспомнить придется. Один наш начинающий разведчик из небольшой резидентуры на севере ГДР получил от какого-то партийного функционера сообщение на Хонеккера. Немцы часто в доверительной форме рассказывали нам разные любопытные подробности о жизни и деятельности своего руководства. Сообщение показалось нашему сотруднику интересным, и он попросил функционера записать его информацию на пленку. Тот записал, а кассету с пленкой забыл на рабочем столе. Одна из его сослуживиц от нечего делать решила прослушать запись, а прослушав, пришла в ужас и доложила кассету по инстанции. Наш источник, будучи допрошенным, сразу раскололся. Его исключили из партии, а злополучную кассету отвезли в Берлин самому генсеку. Назревал грандиозный скандал. Мы боялись, что Хонеккер позвонит Горбачеву и попросит закрыть все наши резидентуры в окружных центрах. Однако до этого дело не дошло. Нас выручил Мильке. В жертву принесли только двух человек: сотрудника, допустившего грубый просчет, и его непосредственного начальника. Они были в течение суток откомандированы на родину и вскоре заменены другими офицерами внешней разведки. Руководитель Представительства КГБ в ГДР извинился перед Хонеккером во время возложения венков к памятнику советскому солдату в Трептов-парке. Генсек усмехнулся и махнул рукой: какие, дескать, мелочи! По правде сказать, Хонеккера в ГДР недолюбливали. Он допустил серьезные просчеты в экономической политике, вследствие чего снизился жизненный уровень населения. Любил часто и много говорить. Ему не хватало скромности и доступности старых коммунистов-тельмановцев, хотя он изо всех сил старался казаться и скромным, и доступным.
В том же 1985 году в Берлине проводилось много торжественных актов, посвященных празднованию 35-ой годовщины МГБ ГДР. Мне довелось быть на собрании сотрудников МГБ во Дворце Республики и слышать пространное выступление Хонеккера по поводу знаменательной даты. Хонеккеру было тогда семьдесят три года, но выглядел он бодрым, подтянутым, моложавым. Голос у него был высокий, звонкий. Говорил он длинными обтекаемыми периодами. Это была обычная политическая трескотня той эпохи. Слова генсека, влетев в одно ухо, тут же вылетали из другого, не оставляя в сознании даже малого следа. Так тогда говорили все лидеры стран социалистического содружества. Это был стиль времени. Наверное, они умели и по-другому, но такое никому не было нужно. Хонеккер во время процесса над ним доказал, что умеет говорить иначе. Его речь на суде была хорошо аргументирована и исполнена достоинства. Как и все мы, Хонеккер был грешником. Однако своим мужественным поведением в конце жизненного пути он искупил все грехи, какие были на его совести.
В 80-х годах, когда я уже сидел в Берлине и курировал линию внешней контрразведки во всех округах, мне представилась возможность судить об уровне сотрудничества между советскими и немецкими чекистами в разных регионах ГДР. Следует признать, что не везде этот уровень был достаточно высоким. Тут многое зависело и от личности секретаря окружкома партии, и от личности начальника окружного управления МГБ, и от личности старшего офицера связи КГБ. Я уже писал выше, что наши резиденты в округах, мягко выражаясь, не всегда полностью соответствовали своему предназначению, поэтому начальники окружных управлений МГБ иногда капали на них своему министру. Мильке, печально улыбаясь, говорил им: «Русские нам братья, а братьев не выбирают. Вы должны работать с такими партнерами, каких вам прислали советские друзья».
А как относился к нам рядовой немецкий обыватель? За полвека он привык к советским людям и относился к ним вполне лояльно. Приведу один только пример: моя дочь много лет ездила трамваем в школу через весь город. Она была в советской школьной форме, пионерском галстуке и носила на груди сначала пионерский, потом комсомольский значки. Ее ни разу никто не обидел. Летние месяцы дочь проводила в немецких пионерских лагерях, и я был уверен в том, что там с ней ничего не случится.
Возможно, немцы и полюбили бы нас, если бы не бесчинства наших военных. Случались драки, случались грабежи, случались изнасилования. Один эпизод прямо-таки поразил меня, видавшего виды человека, своим цинизмом. Советский прапорщик за солидные деньги продал немцу кусок танкового полигона под Магдебургом, продал, демобилизовался и спокойно уехал на родину. Весной немец разбил на «своей» новой земле сад, а через несколько дней его перепахали наши танки. Немец прибежал в советскую комендатуру, плача и потрясая филькиной грамотой, которую ему выдал прапорщик. Имели место случаи совершенно дикие. Как-то наши солдаты забрались ночью в подвалы кведлинбургского коньячного завода, расстреляли из автоматов двадцатитонную цистерну с коньяком, напились и утонули в коньяке. Обязан добавить, что наши бывшие союзники на той стороне безобразничали и продолжают безобразничать куда больше советских военных. Они богаче, а где деньги, там порок…
Есть в одном из моих альбомов старое фото: Вернер Фельфе, Хайнц Шмидт и я стоим в высокой траве на опушке леса. За нами голубые горы Гарца. Мы в светлых летних костюмах. Наверное, это был ясный теплый день. И настроение у нас хорошее, поэтому все мы улыбаемся. Мы еще молоды, здоровы и не ведаем, какие бури пронесутся над этими краями всего через полтора десятилетия.
В последние часы существования ГДР офицеры МГБ выносили в карманах из зданий своего министерства целые блоки картотек и другие материалы и передавали их нашим сотрудникам. «Берите, берите, – говорили они, – берите, чтоб не досталось противнику». Этим людям уже нечего было защищать, кроме чести. Разведчики ГДР просились в Союз вместе с семьями и агентурой. Нашему ведомству запретили оказывать какую-либо помощь нашим теперь уже бывшим друзьям. Мы сами летели в тартарары.
Сердцем мне жаль ГДР, хотя умом я понимаю, что Германия в конце концов должна была стать единой. Это было исторической необходимостью. Непонятны мне две вещи: почему Горбачев и Коль объединили страну таким варварским способом и почему объединение Германии осуществлялось исключительно за счет России, страны, вынесшей на своих плечах главную тяжесть войны с фашизмом и избавившей мир, да и самих немцев, от Гитлера?
В заключение хотелось бы вот что сказать. Германия – великая страна, а немцы – великий народ. Враги Германии и России на протяжении многих веков только тем и занимались, что сталкивали лбами немцев с русскими, и довольно часто это им удавалось. На потеху всему свету мы дрались друг с другом до озверения, доказывая, что русский и немец – лучшие в мире солдаты. Пока счет в нашу пользу: мы брали Берлин трижды, они Москву – ни разу. Однако нам, русским и немцам, двум самым мощным нациям Европы, надо навсегда забыть об этом. У русских есть то, чего нет у немцев, у немцев есть то, чего нет у русских. Я имею в виду наши национальные характеры. Мы прекрасно дополняем друг друга. Вместе мы неодолимая сила. Я никого не зову к созданию новых военных блоков. Я говорю о совместном труде во благо наших народов и всего мира. Наша работа в ГДР была не напрасной. Мы доказали всем, что можем и умеем не только жить, но и вкалывать рядом, плечо к плечу. Мы почувствовали взаимную симпатию и научились с полуслова понимать друг друга. Когда-то, в эпоху Петра и Екатерины, немцы оставили в России частицу своей цивилизации, в нынешнем веке мы оставили в Германии частицу своей. Это навсегда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?