Текст книги "Машина пространства"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mashina-prostranstva-178915.jpg)
Автор книги: Алексей Синицын
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Чего?
– Дхараны. Так на санскрите называется предельная концентрация, максимально возможное сужение поля внимания, при котором достигается полная пратьяхара, – еще менее понятно пояснил он.
«Полная пратьяхара – это сильно сказано, – подумал Жора, – нужно будет запомнить».
– Но вы ведь, наверное, уже и сами догадываетесь, дорогой Горгий Павлович, что гипотетическим пределом для сужения поля внимания и выражением максимально возможной концентрации является…
– Точка, – дошло до Пеликанова.
– Точка, – подтвердил Иван Михайлович. – Согласно толковому словарю Даля, точка есть результат укола или прокола чем-то острым. Очень верно подмечено. Сконцентрированное сознание подобно острейшей игле или тончайшему лазерному лучу. Оно способно в буквальном смысле проколоть пространство, пронзить его насквозь. – Зайцев сделал изящный фехтовальный выпад зонтом.
– Сознание – да, но ведь пропадает тело! – напомнил Жора.
– А разве вы меня сейчас видите телом? – обезоруживающе улыбнулся Зайцев. – Все, что может тело, – это передавать в мозг зрительный сигнал, преобразующийся в нервные импульсы, но само видение без участия сознания невозможно.
– Ну да, – согласился Пеликанов, найдя такое объяснение вполне логичным. Но тут же опять засомневался: – А если бы я решил поискать вас, допустим, руками?
– То есть как в жмурках, – подсказал профессор.
Жора отметил, что объяснение фокуса с его исчезновением снова было каким-то образом связано с известными детскими играми.
– Вы хотите сказать, что, дотрагиваясь до вас, я бы просто не осознавал этого и ничего не чувствовал?
Зайцев посмотрел себе под ноги.
– Как можно дотронуться до того, чего нет в пространстве вашего восприятия? – спросил он.
– Тогда не понимаю, – признался Жора. – Если вы говорите, что оставались на месте, Иван Михайлович…
– Вы представляете себе дело так, будто существуют независимые от сознания органы чувств, которые прикручиваются к нему в виде различных насадок – зрения, слуха, обоняния, осязания, тактильных ощущений. Но должен вам заметить, дорогой Горгий Павлович, что нет никаких отдельных от сознания органов чувств, равно как и ощущений. Нет также никаких особых пространств чувственного восприятия, в которых вы могли бы отыскать мое бренное тело. Только сознание в итоге решает, что есть, а чего нет, присутствует нечто в данный момент или отсутствует. Не хочу излишне забивать вам голову, но и само понятие нынешнего «момента времени» образуется только в процессе такой разметки пространства. Иначе о нем вообще говорить бессмысленно.
– Почему же мое сознание сначала решило, что вы есть, а потом – что вас нет? – не унимался Пеликанов.
– Потому, что вы сами сначала находились в том пространстве, где могли меня видеть, а потом в том, где меня не было.
Зайцева стало весело потряхивать. Сначала он еще сдерживался, а потом, не разжимая губ, начал издавать какие-то приглушенные, сиплые звуки.
– Ничего не понимаю, – сдался Жора.
Иван Михайлович, вдоволь насладившись его растерянным видом, заговорил серьезно:
– Люди древности не считали мир мертвых недоступным для себя пространством. Сохранились египетские, шумерские и греческие мифы, в которых героям еще при жизни удавалось достичь его и даже, иногда, успешно возвратиться обратно. Не вспомните, как далеко им приходилось идти?
– Учитывая не очень большой размер средиземноморской ойкумены, – начал было Жора. – Но ведь география в данном случае довольно условна, – вовремя опомнился он.
– Насколько условна? – требовательно спросил Зайцев.
Пеликанов пожал плечами.
– Не знаю. Конкретно не задумывался.
– Как-то перечитывая миф об Орфее, я наткнулся на одну весьма любопытную деталь, которой никогда раньше не придавал значения. Это ведь тоже в какой-то мере иллюстрирует ваш вопрос о том, почему мы в одном и том же пространстве можем что-либо видеть или, наоборот, не замечать в упор. – Профессор улыбнулся какой-то странной, натянутой улыбкой. – Орфей спускается в царство теней за своей мертвой возлюбленной Эвридикой и оказывается в тронном зале, в котором восседают Аид и Персефона. Так вот, буквально, миф говорит следующее: «В темных углах зала, за колоннами, прятались воспоминания». Каково? – Иван Михайлович победно сверкнул глазами.
Жора читал в детстве «Легенды и мифы Древней Греции» Куна, но либо не помнил этой детали, либо не нашел в ней тогда ничего примечательного.
– Уж поверьте, – заверил его Зайцев. – Вам не кажется, что, если вдуматься, эта ремарка многое проясняет?
Пеликанов почувствовал, как кожа его головы начала быстро неметь.
– Так подождите, получается, царство мертвых – это все, прямо не выходя из головы? – спросил он, для того чтобы удостовериться в своей догадке.
– И снова – в точку! – похвалил профессор. Он выглядел довольным. – Как видите, эта мысль, несмотря на ее кажущуюся странность, является вполне естественной. Мне довольно быстро удалось отыскать в литературе несколько психоаналитических трактовок данного мифа, в которых подземное царство рассматривалось в качестве метафоры бессознательного. Была ли преисподняя метафорой бессознательного или бессознательное явилось метафорой преисподней, думаю, это не столь важно. – Зайцев затряс коленом. – Меня взволновало другое. Я внезапно понял, что всякое разделение пространства на «внешнее» и «внутреннее» чисто условно. Ментальные, физические, верхние, нижние, а также всяческие другие миры – вот это метафора! Они лишь плод умственного воображения, а это значит, что на самом деле между ними нет никакой реальной границы. Понимаете?
– Чисто теоретически – да, – скромно подтвердил Жора.
– Потратив примерно полгода на изучение различных источников, я вполне убедился в том, что Машина Пространства существовала. – Зайцев, на несколько секунд забывшись, стал грызть ноготь.
– Вы сказали «Машина Пространства»?
Поезд качнуло вперед, и дверца купе слегка отъехала, из коридора мгновенно ворвался бешеный, аритмичный перестук колес. Пеликанов поднялся, чтобы прикрыть дверь.
– Никогда про такую не слышал. И как же она выглядит? – спросил Жора, возвращаясь на место.
– Разумеется, Машина Пространства – это не техническое приспособление, а собирательный образ, – хмыкнул профессор. – И все же принцип ее работы вполне конкретен. Дело в том, что ум тратит колоссальную энергию на поддержание границы между внутренним и внешним. И эти усилия, направленные на создание иллюзии, как ни странно, имеют самое непосредственное физическое выражение. Достаточно вспомнить знаменитую формулу Эйнштейна: E=mc2, чтобы подсчитать, сколько требуется энергии для того, чтобы внешний материальный мир с его звездами, планетными системами и галактиками продолжал существовать. Но если перестать тратить энергию на поддержание иллюзии внутреннего и внешнего, ее с лихвой должно хватить на любые пространственные путешествия, – оптимистично заключил Зайцев.
– Да, но как их осуществлять? – вскинулся Пеликанов.
– Ах, дорогой Горгий Павлович. Извольте видеть, что в упомянутой мной формуле Эйнштейна отсутствует время. Это означает, что за все уже заплачено вперед, что все уже от века осуществлено и достигнуто. Нам остается лишь отвлечь внимание от собственной персоны и найти нужный выключатель.
– Иван Михайлович, – взмолился Жора, – а вы бы могли еще раз продемонстрировать?
– Не верите, Горгий Павлович, – профессор снова в задумчивости задвигал челюстью.
– Вы уж простите. Больно все необычно как-то.
– Я, конечно, могу исчезнуть прямо при вас. Но предупреждаю, вам будет казаться, что я все еще здесь. Это связано с тем, что для переключения картинки вам потребуется все-таки на некоторое время потерять меня из виду, и́наче, – профессор сделал ударение на первом слоге, – вы просто не поверите в происходящее. Своего рода, инерция восприятия.
– Я понял, Иван Михайлович. Мне выйти?
– Ну, выйти, или зажмуриться, – почесал висок Зайцев.
– Ей-богу, ни с чем подобным не сталкивался, – признался Жора.
Выскользнув в коридор, он прикрыл ладонями глаза и стал считать до тридцати. До тридцати, решил он, будет достаточно. Проходившая мимо грузная женщина с контейнером Доширака неодобрительно взглянула на взрослого человека, вздумавшего играть в поезде в прятки. Но Пеликанов этого не видел, он вообще ничего вокруг себя не замечал, продолжая вглядываться в жирную, как обувной крем, темноту, маячащую перед глазами. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… Как в детстве, думал он.
К тому, что Ивана Михайловича снова не окажется на месте, Пеликанов внутренне был готов, но его охватило странное ощущение дежавю. Он точно помнил, что, когда выходил из купе, окно было закрытым. Теперь, стоя в дверях, Жора слышал тот же самый вваливающийся вместе с потоком вечернего воздуха в купе нудный стук колес, чувствовал тоскливый запах прелых листьев, смешанный с острой резиновой гарью, и видел вздымающуюся атласную занавеску, напоминающую истерзанный ветром парус, за которой мельтешили знакомые бетонные столбы с одинаковыми желтыми фонарями.
Память! Изображение создает не восприятие, а память! – внезапно осенило его.
Пощупав руками воздух на том месте, где минуту назад сидел Зайцев, Пеликанов решил основательно осмотреть купе. Сначала он заглянул под сиденья, потом на верхние багажные полки (на одной из них он обнаружил забытый кем-то старый кроссовок, кажется левый). Если Иван Михайлович сейчас видит его, то наверняка умирает со смеху, думал он. Ниша над дверью была заполнена двумя свернутыми в рулон старыми матрасами. Пеликанов потянул створу окна двумя руками вниз и высунул голову.
Его тут же чем-то ослепило, шаровой молнией или магниевой вспышкой, он так и не разобрал. А может быть, взорвалось одно из множества железнодорожных солнц. Где-то впереди раздался надсадный рев локомотива. Еще через секунду пространство резко швырнуло вниз какую-то черную птицу, которая едва не врезалась ему в лоб. Совершив немыслимый вираж, птица в последнее мгновение чудом ушла от столкновения. Жора отчетливо видел глядящий на него внимательный птичий глаз. У него перехватило дыхание, и он резко втянул голову обратно. Что это было? Какого черта?
– Вы думали, я снова спрятался на крыше вагона?
Зайцев преспокойно сидел на своем месте и с интересом рассматривал его перемазанное копотью испуганное лицо.
– Иван Михайлович…
– Присаживайтесь, дорогой Горгий Павлович.
Профессор заботливо разлил виски, понимая, что Пеликанову сейчас необходимо успокоиться и прийти в себя. Жора стал отирать лицо смоченным водой вафельным полотенцем.
– Где вы были?
– А где в данный момент находитесь вы? Я не имею в виду ваше тело, – уточнил Зайцев. – Где находятся ваши мысли, воспоминания, эмоции? Вы уверены, что могли бы показать мне это место достаточно уверенно и точно? Вот то-то и оно.
Жора почувствовал разливающееся по желудку тепло. Его мысли были в полном раздрае, они носились как обезумевшие от духоты мухи в закрытой трехлитровой банке, а тело, на удивление, пребывало в полном порядке.
– Вы видели меня, Иван Михайлович? – поинтересовался он чуть погодя.
– К обычному зрению, при помощи которого мы воспринимаем физические объекты, это не имеет никакого отношения.
Пеликанову часто приходилось слышать про так называемое духовное зрение, открывающее пространство за пределами чувственного мира. Но как человек современный и образованный, он считал это красивой поповской выдумкой, которой служители церкви набивали себе цену в глазах доверчивых прихожан.
– Нет, я, наверное, никогда не пойму, – выдохнул он.
– Тут и понимать нечего, – фыркнул Зайцев. – Нужно просто один раз попробовать.
– Но как?
Профессор немного помолчал в раздумье.
– Вы ведь в Заповедник направляетесь, не так ли? – Он поднял на Пеликанова свой неопределенно рассеивающийся в пустоте взгляд.
– Так, – не стал врать Жора.
– Если посчастливится добраться, там все сами и увидите, – заключил Зайцев.
– А что, можно и не добраться?
– Можно.
– Вы бывали там, Иван Михайлович? – Пеликанов был почти уверен, что это так.
– И да, и нет. Вы говорите о Заповеднике как о какой-то обнесенной колючей проволокой территории, которую можно обозначить на карте.
– Признаться, я его так себе и представлял: огороженная заборами секретная зона, лес, дикие звери, глухомань, – усмехнулся Жора. – Разве нет?
– Внешне оно все примерно так, – подтвердил профессор. – Но в действительности Заповедник никак не выглядит и нигде не находится. Я хочу сказать, что для каждого, кому удастся попасть туда, он будет выглядеть по-своему, а о его местонахождении можно говорить лишь условно, в связи с расположением определенной точки входа. Поэтому я и ответил вам вроде бы уклончиво. Но определенней сказать я не мог, так как нельзя утверждать, что я был в том самом Заповеднике, в котором, возможно, через некоторое время окажетесь вы.
Знал бы Сизифский, куда его посылает, удвоил бы командировочные, подумал Пеликанов. Это даже не Кабул с его вечерними забавами, это вообще черт знает что такое.
– Так что он такое, Иван Михайлович? – Жора придвинулся к столику вплотную, чтобы ничего не пропустить.
– Опять же, для всех по-разному, – усмехнулся профессор. – Я склонен считать его чем-то вроде пространства личной мифологии. Ну, если уж говорить совсем просто, – поморщился Иван Михайлович, видя, что его собеседнику все еще требуются дополнительные разъяснения. – Человек может, оказавшись там, разобраться в себе и увидеть свое истинное предназначение. Хотя я и против такого упрощения сути, – тут же поспешил оговориться он.
– Ну и как же попасть в тот настоящий Заповедник?
– Не ищите его, он вас сам найдет, – коротко отрезал Зайцев. – Возможно, там вы поймете, что такое Машина Пространства.
В этих словах профессора Жоре почудилось что-то неизбежное и зловещее.
– Я когда выпью, могу во сне храпеть, – предупредил Пеликанов, устраивая голову на подушке.
– А я – бубнить тибетские мантры, – глухо отозвался Иван Михайлович.
Он лежал на боку, отвернувшись к стенке. Из-под одеяла выглядывала его широкая медвежья спина в белой майке.
Пеликанов не понял, шутил профессор или говорил серьезно.
Когда маленькая проводница, как и обещала, разбудила Пеликанова затемно, Ивана Михайловича в купе снова не было. Жора красными заспанными глазами внимательно всматривался в профессорскую постель. Она казалась девственно чистой и нетронутой. В ее изголовье стояла пышная подушка-треуголка. Таким манером заправляли кровати давным-давно, много лет назад в детских садах и лагерях летнего отдыха. Пеликанов, хоть и плохо соображал спросонья, но догадался, что эту картинку вновь поставляет его память, причем на этот раз долгая. Неудивительно, что в его давних воспоминаниях не было и не могло быть места профессору Зайцеву, с которым он познакомился едва-едва, накануне. Орудуя во рту механической зубной щеткой, Жора внезапно осознал причину появления одинокого кроссовка на багажной полке, обнаруженного при вчерашнем осмотре купе. Это был его собственный Adidas, потерянный в поезде Москва – Сочи двадцать два года тому назад.
Сойдя на треснувший вологодский асфальт, Жора услышал за спиной: «Вы там поаккуратней». Он обернулся. Маленькая проводница, держась за вагонные поручни, озабоченно всматривалась в хмурую осеннюю даль.
Глава 2
Встречающего из местной редакции узнать было нетрудно. Он стоял возле старенькой Toyota RAV4, держа в руке фанерную табличку, напоминающую иллюстрацию к веселой детской «Азбуке». На табличке был нарисован кургузый длинноклювый пеликан.
Через площадь двое полицейских вели под руки пьяного мужика в коротеньких резиновых сапогах, мычащего себе под нос что-то неопределенно задумчивое. Больше на привокзальной площади не происходило ничего.
– С табличкой это вы хорошо придумали, – похвалил Жора.
Парень с улыбчивым лицом сельского гармониста представился корреспондентом Сашей.
– Спасибо. Как добрались? – спросил он, с любопытством разглядывая Жорин цифровой камуфляж.
– Нескучно, – нашелся Пеликанов.
– Кажись, не сухопутная?
– Нет. Морская.
– У нас тут моря нет, – весело напомнил Саша, обходя машину.
– В Челябинске есть, а у вас нет? – пошутил Жора.
– Проголодались с дороги, Горгий Павлович? Поедемте в редакцию, там в холодильнике со вчерашнего бутерброды остались, – запросто предложил он.
«Поедемте», – ухмыльнулся про себя Пеликанов, забираясь на пассажирское сиденье.
– А чего вчера, праздник какой был?
– Праздник известный – Кондрат да Ипат, – отозвался Саша, искоса поглядывая на светофор.
Пеликанову показалось, что это какая-то местная присказка. Но вдаваться в дальнейшие расспросы он не стал.
Редакция в старинном купеческом особняке на набережной одноименной реки встретила его густым запахом растворимого кофе с явственно угадывающимся ароматом рижского бальзама.
– Понедельник – день тяжелый. Для творческого вдохновения, – объяснил Саша, предварительно погрозив кулаком в одну из комнат.
– Хорошо тут у вас, – похвалил Пеликанов, разглядывая стены, увешанные грамотами и дипломами в деревянных рамках за победу в региональных журналистских конкурсах.
Он давно заметил, что названия многих региональных журналистских конкурсов отдавали незатейливо-пошловатой геральдикой. Вся обстановка в редакции напоминала офис небольшого бойкого турагентства.
– Не жалуемся, – отозвался Саша, ставя в микроволновку обещанные бутерброды с сыром и копченой колбасой.
– Это правильно, – снова похвалил Пеликанов.
– Если нужна гостиница, так мы мигом организуем, – вспомнил Саша. – Вы к нам надолго, Горгий Павлович?
– Жора, и давай на «ты».
– Понял.
– Я к вам как получится, Саша, – вздохнул Пеликанов.
– О чем написать думаете?
– Думаю, о глухарях на токовище. – Жора, как по клавишам, провел указательным пальцем по пыльному подоконнику.
– В каком смысле?
– В прямом. Еду освещать суровые будни вашего Заповедника.
Саша мгновенно посерьезнел:
– Да какие там будни. Нехорошее это место, гиблое.
Он предложил Пеликанову чай/кофе на выбор.
– Кофе, и чуть-чуть бальзаму, если можно. – Жора солидарно улыбнулся.
Саша на минуту вышел с кружкой в соседнюю комнату.
– Сам-то бывал там? – спросил Пеликанов, когда он вернулся.
Из кружки вкусно пахло чем-то хвойным.
– Что я там забыл? Отца один раз в молодости занесло в те края, говорит, еле ноги унес. Семь дней по болотам кругами ходил. Вконец обессилел, потом полз, как Маресьев. Чуть навсегда там не остался.
– Ну та, то давно было. Наверное, еще до изобретения компаса, – сострил Жора, налегая на колбасный бутерброд. – Теперь время другое – ГЛОНАСС, спутниковая навигация. Небось, не пропаду, а?
Саша смерил Пеликанова недоверчивым взглядом.
– Да ни хрена там работать не будет, – сказал он.
– Это почему?
– Место такое.
– Какое? – продолжал настаивать Пеликанов, отпивая из кружки. Ему хотелось выяснить, что Саше известно о Заповеднике.
– Духоносное. Не приемлет технического прогресса.
– Вот видишь, сам говоришь, место особенное. Значит, разобраться нужно.
– Разбирались тут одни из Питера в позапрошлом году, – буркнул Саша. – Целую экспедицию организовали напрямки к Верховажью.
– Ну и?
– Девять человек – до сих пор ищут.
«Вот Сизифский, сука, наверняка ведь знал, что тут целый „перевал Дятлова“, а мне ничего не сказал», – про себя выругался Жора.
– Вы об этом писали?
– Да нет, тут такое дело… – замялся Саша.
Архиереев, главред вологодской редакции, появившийся ближе к десяти часам, наоборот, как мог успокаивал Жору. Пеликанов, сидя в кресле, разглядывал его белое рыхлое лицо с выражением повышенной социальной ответственности. (Он чем-то отдаленно напоминал ему депутата Исаева.)
– Слухи, конечно, про Заповедник ходят разные, но вы, Горгий Павлович, не придавайте значения. Нормальный, я вам скажу, Заповедник – есть лесничество, собственное охотхозяйство…
– Охотхозяйство?
– Оно не в самом Заповеднике, – смущенно поправился Архиереев, – а как бы при нем. – Он сделал движение рукой, словно краб, отодвигающий в сторону пустую консервную банку, возникшую на его пути.
Пеликанов понимающе закивал.
– Поймите, область дотационная, зарплаты невысокие, народ… – Архиереев быстро взглянул на него. – Нет, народ у нас хороший, народ у нас замечательный, душевный… А вот с инвестиционным климатом, прямо скажем, не очень. Материальная база давно устарела. Мы об этом регулярно писали, пишем и будем писать. Неудивительно, что в отсутствие прочного экономического фундамента, да с перепою, чего только не померещится, – к неожиданному выводу пришел он.
– Разберемся, с божьей помощью, – отозвался Жора.
– Если не лезть в самую глушь без проводников, то ничего плохого, я вас уверяю, не случится. Те-то, питерские, – Архиереев понизил голос до заговорщического, – на свой страх и риск поперлись. Даже службу спасения в известность не поставили. А почему?
– Почему?
– «Зеленая разведка», следопыты хреновы, – раскололся Архиереев, рубанув ребром ладони по столу.
Пеликанов знал, что «зеленой разведкой» называли иностранных агентов, организовывающих под видом природоохранных, экологических экспедиций поиск секретных военных объектов на территории Сибири и Дальнего Востока. Архиереев утверждал, что они проявили интерес и к Заповеднику и бесследно исчезли.
– Машину мы вам обеспечим. До охотхозяйства часа два пути по губернаторской дороге…
– Нет, Дмитрий Петрович, по губернаторской дороге мне не надо, – перебил его Жора. – И охотиться я не люблю, зверюшек жалко. Мне – в самую глушь.
Он вспомнил, как с невыразимой грустью смотрел в детстве на отцовскую резиновую утку и коричневый продолговатый манок, поражаясь тому, насколько все-таки коварные и жестокие существа люди.
Часам к одиннадцати Пеликанов вышел из редакции на набережную. Простуженная серо-голубая река, подернутая морщинистой рябью, медленно утекала под низкий арочный мост. Между деревьев по обоим берегам прятались небольшие церковки, ползли низкорослые кусты с взъерошенными торчащими ветками. Возле одной из них стояли три небольших белоснежных катерка с крестовидными мачтами. Жора решил еще раз набрать Риту. В Заповеднике сотовой связи наверняка не будет. Рита снова убийственно молчала. Выждав с десяток гудков, Жора отключился. Наушник выпал из уха и повис, болтаясь на проводе возле пупа.
– До привокзальной площади как доехать? – окликнул он проходившего мимо деда с плетеной корзинкой, полнящейся странными серыми грибами.
– Садись на любой автобус, – пенсионер махнул рукой куда-то в беспросветное северное небо.
«Верно, Земля круглая, Вологда круглая, жизнь круглая», – думал Жора, стоя возле своего рюкзака в поскрипывающем круге двухсекционного «Икаруса» с гармошкой. Когда кондукторша предложила ему купить билет и заплатить за багаж, он долго не мог понять, чего она от него хочет.
Вокзал был почти пуст и вгонял в уныние отсутствием идей. Редкие пассажиры дремали в жестких деревянных креслах под декоративным картографическим панно ВОЛОГДА-1147. Пару человек стояли возле билетных касс, вяло переговариваясь и туго соображая. Пеликанов решил посмотреть расписание.
Грязовец, Погорелов, Свиноферма, Чарозеро, Тотьма (То – тьма!), Череповец… Чтение автобусного расписания навело Пеликанова на мысль, что преобразования в России следует начинать с незамедлительной топонимической реформы. Названия маршрутных пунктов на карте являли собой наглядную историю какого-то безрадостного катастрофического существования.
Вдруг ему показалось, что где-то в середине расписания забрезжил Заповедник. Но все попытки отыскать его вновь приводили только к нарастающему раздражению. Пеликанов тряхнул головой, желая согнать с себя морок, потом снова стал внимательно скользить сверху вниз по черным путающимся строчкам. В самом деле, между Белозерском и Вытегрой значился Заповедник. В столбце «Отправление» стояло: ПФГ.
Что значит ПФГ? Пофигу?
– По мере формирования группы, – объяснила ему женщина из справочной.
– И каким образом формируется группа? – спросил Жора, пытаясь снизу вверх заглянуть в окошко.
– Иногда никак не формируется, если желающих нет. Иногда стихийно. А бывает, приедут откуда-нибудь сразу человек двадцать, тогда мы в течение часа отправляем автобус.
– Ну а если я один, мне-то что делать? – посетовал Жора, заглядывая в ее бессмысленные, как небо голубые глаза.
– Ждать.
– Чего ждать? Пока группа сформируется стихийно? – догадался он.
Женщина из справочной задумалась.
– Ну, можете поговорить с водителем. Если он согласится вас одного везти…
Водитель оказался невысоким мужичком с быстрыми сноровистыми движениями и с лицом, исполосованным морщинами. Выйдя из своего пазика, он внимательно оглядел Жору, затягиваясь сыроватой сигаретиной без фильтра.
– Мне в Заповедник нужно, отец, – сходу сообщил Пеликанов.
– На кой тебе? – весело поинтересовался водитель, по-солдатски прикрывая заскорузлой ладошкой огонек.
– Хочу разобраться в личной мифологии, – сыронизировал Пеликанов. Ему не хотелось говорить, что он корреспондент из Москвы. По опыту знал, в провинции с простым людом об этом лучше помалкивать.
– Что ж, дело хорошее. По молодости, может, оно и правильно, – неожиданно одобрил водитель. – Клади пять рублей, и поехали.
– Пять тысяч, что ли? Не многовато? Я за пять штук до Москвы на такси докачу.
– До лесничества триста километров. Так? Триста туда, триста обратно – стало быть, два центнера бензина сожрет. – Водитель кивнул в сторону своего забрызганного грязью пазика. – Ежели сейчас поедем, то мне возвращаться аккурат в ночь придется. А по ночам в тех краях разбойники на дорогах промышляют. То есть опять же риск.
– Да господь с тобой, отец, какие разбойники? – удивился Жора. – Чай не девяностые.
– Чай – не кофе, потанцуем… Такие, что дорогу сваленным деревом преградят, машину отымут и оберут до нитки. Да еще, неровен час, новгородским в полон продадут, ушкуйникам.
Пеликанова стал разбирать нервный смех.
– Ушкуйникам-то вы на кой черт? – не понял он.
– Им самим без надобности, – согласился водила. – Они живой товар вниз по Волге сплавляют в Астрахань или в Дербент. Там продают на невольничьем рынке. Недавно костромских полторы тысячи туда свезли, во как!
Жора понял, что углубляться в историческую сторону вопроса бессмысленно, поэтому решил вернуться к финансовой.
– Скинь до четырех, по-людски, а?
Мужик еще помялся, потом кинул прокуренный до пальцев бычок под колеса.
– Ладно. Четыре, и песни будешь петь всю дорогу, – решил он.
Песен петь не пришлось. Ехали молча. Федор Лукич, так следовало из трафаретной надписи над лобовым стеклом, знай себе покручивал баранку, восседая с прямой спиной, как маленький залысоватый Будда. Иногда он, не отрывая взгляда от дороги, прикладывался к кефирному пакету, оставлявшему на его губах белую каемку. Музыки и собственной хватало. Пазик временами издавал заунывные протяжные звуки, способные кого угодно ввести в мистический транс. Потом фыркал, чихал или кашлял, а откашлявшись, начинал громко тарахтеть, будто проклинал свою жизнь, а заодно и весь белый свет. Через какое-то время все повторялось.
Жора устроился бочком поближе к мотору, чтобы было теплее, и посматривал на текущие за окном пейзажи, исполненные какой-то неподвластной времени неодолимой, всепоглощающей тоской, вгонявшей в непролазную грязь дровяные дома, кирпичные амбары, трактора, собак и людей. Промежутки между деревнями заполнялись мерзлыми землистыми полями и редкими ободранными перелесками, стоящими по щиколотку в грязной осенней листве и вопиющими ветвями к небу.
Возле одной деревни на обочину дороги вышла старуха с козой. Она проводила пазик долгим притихшим взглядом, будто это был не обычный междугородний автобус, а немецкая самоходка «Фердинанд» группы армий «Север». Коза высунула длинный розовый язык и заблеяла.
Жора попытался представить, что бы он делал, если бы ему довелось родиться и жить здесь. Наверное, рано или поздно пришел бы к печальному финалу, решил он. Но ведь люди здесь как-то жили.
– Федор Лукич, вы вологодский? – спросил он.
– Я-то? Кирилловский, – бодро, словно только и ждал этого вопроса, ответил водитель. – В Вологду я, демобилизовавшись из армии, приехал, поступать в индустриально-транспортный техникум. Сразу после войны это было, – процедил он сквозь зубы.
– После какой войны? – не понял Жора.
– После Великой Отечественной, какой еще? – удивился Федор Лукич.
– Так сколько вам лет?
– Пятьдесят семь годков, все мои.
Жора молчал, раздумывая, зачем, по какой причине человек в почтенных летах так беззастенчиво ему врет.
– Я ведь всю войну артиллеристом – до Берлина пушку свою, «сорокапятку» тянул, – не моргнув глазом, добавил Федор Лукич.
– Дотянули? – с едкой усмешкой спросил Пеликанов.
Но Федор Лукич будто и не заметил подвоха.
– Дотянул. И по Рейхстагу как следует долбанул, – свой восторг он выразил взмывающим вверх кулаком и радостным оскалом. – Ну а потом, когда в Кириллов вернулся, а дома-то родительского и нет. Немцы разбомбили. Пошел я по городу, куда глаза глядят, и снова вышел на железнодорожную станцию.
Вот это уже похоже на правду, подумал Пеликанов. Куда здесь ни пойди, все одно к железнодорожной станции выйдешь.
– А на станции встретился мне один матросик, он в наш монастырь приезжал помолиться о выздоровлении своей тяжко недугующей матушки. Так этот матросик увидел меня и говорит: «Ты, брат, не горюй. Руки-ноги, говорит, у тебя целы. Дома – нет, но это не беда. Езжай в Вологду, работы там много. Найди себе дело по душе». Я прикинул да и поступил в индустриально-транспортный техникум. Не жалею.
– Почему именно в индустриально-транспортный? – снова поинтересовался Жора.
– Название уж больно понравилось. Да и здание приглянулось – красивое. Его пленные немцы строили. А немец, сукин сын, умеет строить, – отдал должное неприятелю Федор Лукич. – Рядом тенистая липовая аллея с резными скамеечками. Думаю, удобно будет барышень прогуливать. – Он хитро подмигнул Пеликанову в зеркало.
Тоже мне, Бунин выискался, подумал Жора, продолжая наблюдать за развитием у Федора Лукича осеннего обострения.
В Сямже остановились, чтобы заправиться. Федор Лукич, выскочив из кабины с канистрой, будто бы даже радостно сообщил, что отсюда до самого Заповедника заправок уже не будет. «Дальше леса да болота», – он неопределенно махнул канистрой вдаль. Движения его были бодры и по-молодецки пружинисты.
Пеликанов тоже вышел из автобуса размять ноги. Небольшое приземистое сельцо накрывал холодный осенний вечер. Кафе «Север-Транзит» манило редких проезжающих по-домашнему уютной иллюминацией и обещанием накормить вкусно и недорого. Пеликанов вспомнил, что за целый день почти ничего не съел.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?