Текст книги "Воскресший"

3

День, не задавшийся с самого утра, продолжил преподносить Антону сюрпризы. Дверь его квартиры оказалась открытой, а за нею он обнаружил двух незнакомых людей, раскладывающих по общей зале свои вещи. Это были женщина – лет тридцати, более чем в теле и с огромной до карикатурности грудью – и мужчина, лучше даже сказать, мужичок – относительно дамы щупленький, с редкой бородкой и оттопыренными ушами. Женщина смотрела на Антона снисходительно, а мужичок потерянно сидел на диване, опустив руки и уставясь в пол, где в беспорядке были развалены распотрошённые чемоданы.

– Здрасьте, – громко сказала женщина. – Марья Иванна. Это я.

Мужичок лениво взглянул на Антона выцветшими голубыми глазами и только кивнул головой, то ли в знак приветствия, то ли подтверждая, что женщина говорит правду.

– Антоня, – показывая пальцем на мужичка, представила его «Марья Иванна». – Тёзка ваш, Антон Сергеевич. Говорит мало, спит долго, по профессии сапожник, по призванию дятел.

– Ну… – слегка разведя руками, обиженно проговорил мужчина. – Маша… Ты это…

Маша звонко расхохоталась.

– А что? Стучит своим молоточком с утра до ночи. Чем же не дятел? Ну что ты, Тузик, я же любя.

Антон уже совершенно ничего не понимал. Может, квартирой ошибся?

Марья Ивановна, словно подслушав эту его мысль, решила всё разъяснить:

– Да вы, Антон Сергеевич, не удивляйтесь. Сейчас ведь везде так. Все дома, в которых комнаты есть пустые, уплотняют. Мы же не по своей воле вломились в вашу квартиру. В жилсовете нас сюда и распределили. И поскольку нас трое – Колька, сын, в ремесленном сейчас на занятиях, – то заняли мы, уж не обессудьте, большую. Ну не в маленькой же нам втроём? Вы о вещах своих не беспокойтесь. Уж что-что, а на счёт этого люди мы честные, будьте уверены. С утра ещё милицейские заходили, искали вас. Натворили чё? Слыхала я, вы недавно из-за границы…

Антону сделалось совсем дурно. Разболелась голова и даже подташнивало слегка. Поскольку незваные новосёлы уже всё о нём знали и сразу решили расставить приоритеты, в которых Антону отводилась роль всего лишь статиста, то он и не посчитал нужным вообще что-либо спрашивать или требовать объяснений. Как и мужичок минуту назад, он просто кивнул головой, развернулся и вышел.

Первым делом он направился в жилсовет. Там ему доложили, что по новым правилам, поскольку пустующих комнат в Петрограде после военных действий, испанки и голода теперь слишком много, следовало всем жилсоветам их заселять, в особенности уделяя внимание семейным. И вообще, хозяйку, чью квартиру снимал Антон, никак не могут найти, а это уже совсем непорядок, и, возможно, если она так и не отыщется, то вообще и самого Антона могут оттуда попросить, потому как он элемент неблагонадёжный – шастает по заграницам, и ЧК приходило навести о нём справки. Антон Сергеевич напрасно пытался объяснить, что он физик и преподаватель в Первом политехническом, и что учёные из этого института известны по всей Европе и тем самым укрепляют престиж новой России в глазах мировой общественности. Да и вообще, у него есть невеста, с которой они на законных основаниях занимают жилплощадь, просто сейчас Верочка отлучилась на некоторое время по важным делам, и потому пра̀ва никакого никто не имеет их уплотнять.

– А вот насчёт прав я бы с вами поспорил, – заключил председатель жилсовета, – потому что права̀ тут имеются в сложившейся ситуации у одного только меня. И я не знаю, как там и что в Европе с вашим престижем, но здесь ваш авторитет ничем не больше, чем у Марьи Ивановны.

Антону авторитет Марьи Ивановны увиделся в виде грудей, и это охладило его желание к дальнейшему выяснению прав и полномочий.

– А вообще, – чуть успокоившись, добавил председатель, – если бы вам удалось каким-либо образом разыскать хозяйку и документально подтвердить её согласие на ваше дальнейшее проживание, то… И ещё не мешало бы для полной наглядности и, так сказать, для весомого аргумента заключить брачный союз с вашей невестой.

Последняя мысль председателя показалась Антону особенно интересной. Это же был выход! Пусть даже они заключили бы и фиктивный брак, ведь это на какое-то время могло бы вернуть ему Веру! Он был уверен, что ради спасения хоть и бывшего, но всё-таки друга она ему не откажет, такая уж у неё натура, несмотря на то, что к самому институту брака девушка с недавних времён относилась более чем критично. А там уж кто знает… Может, отношения их ещё могли бы быть как-то реанимированы?..

Адрес, по которому три месяца тому назад отбыла хозяйка, у Антона имелся. Это где-то за Уралом, на берегу Енисея, городок назывался Маклаково. Но ни улицы, ни дома в адресе означено не было. Уехала она туда по случаю болезни двоюродного брата, у которого оставалась малолетняя дочь; необходимо было за ней присмотреть, а если случись беда, то и взять на воспитание, чтобы, не дай Бог, не определили её в какой-нибудь интернат. Хозяйку звали Таисия. Отчества её Антон не знал, сама же она и не велела по отчеству её величать. Женщиной Таисия была спокойной, на вид лет сорока или чуть больше, симпатичной и доброй по натуре. Непременно следовало её найти. Во-первых, для того чтобы не мозолил глаза «авторитет» Марьи Ивановны, во-вторых, чтобы обрести шанс на продолжение отношений с Верой, и, в-третьих, – от греха подальше от разыскивающих его «милицейских». Был и ещё один веский повод: Леонид Алексеевич Кулик, с которым они познакомились ещё в тысяча девятьсот одиннадцатом в Уральской радиевой экспедиции, в следующем мае планировал научную поездку на Подкаменную Тунгуску (впервые со времён падения метеорита!), куда лично пригласил для радиологического исследования и Антона. Предприятие предполагалось не то чтобы не из лёгких, а не иначе как на пределе физических возможностей среднестатистического учёного. Было бы неплохо лишний раз вспомнить, что такое сибирская тайга, поскольку Англия изнежила Антона и заставила подзабыть что по чём в этой нелёгкой жизни. Впрочем, Веру в этом списке лучше было бы поднять до пункта «во-первых». Путь, конечно, не близкий и наверняка не без приключений – но цель виделась благородной и прежде всего насущной. От Петрограда предстояло добраться до Москвы, оттуда – до Ачинска по Сибирской магистрали, а от Ачинска уж как-нибудь и до самого Маклакова. Максимум неделя туда да неделя обратно.

Антон взял отпуск в институте с запасом, на целые три недели, благо студентов нынче на их факультете раз-два и обчёлся. Ректор особо не возражал, потому что и к нему сегодня обращались по поводу Антона из ЧК. Деньги на дорогу имелись, но на всякий случай Антон прихватил с собой из квартиры все свои сбережения, поскольку, несмотря на уверения Марьи Ивановны в её честности, нисколечко ей не верил. На зарплату преподавателя, распинающегося перед полупустыми аудиториями, особо не пошикуешь, но деньги в основном копились за счёт продажи книги Антона, которую он издал после возвращения из Англии. В узких кругах физиков, интересующихся открытиями, сделанными Резерфордом, книга хорошо расходилась. Сборы его в глазах Марьи Ивановны выглядели ничем иным, как самым натуральным бегством. И хотя Антон объяснил цель своего отъезда и поделился планами о будущей свадьбе, женщина уверила себя в том, что больше не увидит Антона, и посему в тот же вечер задумывала поселить Кольку в комнате Веры.

***

По статистике конца девятнадцатого века, первым классом по железным дорогам России было перевезено в вагонах первого класса меньше миллиона пассажиров, в то время как вторым классом проехало свыше пяти миллионов, а третьим аж целых сорок два миллиона. После печальных событий начала двадцатого века число желающих проехаться первым классом, а уж тем более в диковинном «Сибирском экспрессе», сократилось и того больше, так что пришлось самые элитные вагоны красить половинами в два разных цвета – в синей половине вагона располагались места первого класса, в жёлтой – второго. Этот смешанный тип хотя бы на восемьдесят процентов заполнялся людьми, потому как гонять полупустые вагоны от Москвы до Иркутска – роскошь в такое время непозволительная.

От Петрограда до Москвы Антон благополучно добрался и в третьем классе. Заодно послушал, о чём гудит народ. Народ гудел о войне, о голоде, о крестьянских бунтах, то тут, то там вспыхивающих по окрестностям центральной России. Слушая этот гул и вдыхая перемешанный с потом, мазутом и кожей аромат махорки, Антон впал в полусонное оцепенение. Так с ним иногда случалось и раньше – вот будто бы спишь, а при этом всё очень внимательно слушаешь и различаешь каждое слово и каждое движение окружающих тебя людей. Мозг работает особенно эффективно, одной половиной вслушиваясь во что-то и всё понимая, а другой – думая или фантазируя о своём. Так вот и сейчас вышло. Какая-то женщина рассказывала о сморчках, которых нынче в её краях уродилась уйма; потом от сморчков перекинулись к трюфелям, а от трюфелей – к ненасытным буржуям, для которых вообще особенные, пуленепробиваемые вагоны делали, и всё вокруг в золоте да в каменьях. И вот уже перед глазами Антона лежал на приборной доске философский камень – ярко-красный, светящийся изнутри и громко шипящий, словно сам Уроборос в него вселился. А рядом с Антоном как бы сидит сэр Артур и преспокойным таким тоном рассказывает ему о гипотезе, услышанной от другого Артура, астрофизика Эддингтона, в которой он делал предположение, что звёзды свою бесконечную энергию черпают из превращения водорода в гелий. Стало быть, если водород превращается в гелий, то почему не допустить того, что свинец может превратиться в золото?! Конечно, для этого потребовалось бы огромное давление и температура в десятки миллионов градусов. Но что если высокие температуры и давление не есть непременное условие такого синтеза, а всего лишь сопутствующий ему фон?! Что если и при нормальном давлении и нормальных относительно температурах такое преображение возможно, хотя бы не в мёртвой материи, а в живой? Ведь сакральный, эзотерический смысл философского камня заключался не в банальном превращении всего вокруг в золотые слитки, а в преображении животного человеческого начала в начало божественное. Может быть, для этого вовсе и не нужны петухи, рождающие василисков, а только лишь сила духа и чистота помыслов?! Совсем недавно к нему в руки попалась книга индийского философа и йога Шри Ауробиндо. Там эти идеи и практики были описаны именно так. Философский камень – внутри нас, а, может быть, мы сами и есть этот лев, глотающий солнце. Мысли, проносившиеся одна за другой, деформировали время настолько, что Антону показалось, будто до Москвы паровоз долетел за считанные минуты.

Он чувствовал себя словно воскресшим после этого наполненного смыслами оцепенения. Так и раньше случалось – посидишь так минут десять, а как будто поспал целых восемь часов. Подобное он практиковал ещё студентом, выгадывая таким образом время на изучение сложных предметов.

Его разноцветный вагон уже подали к другому перрону, так что, оформив билет до Ачинска, он занял своё место и порадовался тому, что из пассажиров в купе он оказался пока один. Вот так бы хоть до Урала…

4

Но до Урала проехаться в одиночестве не получилось. Открыв глаза на следующее утро, Антон обнаружил за столиком напротив себя соседа. Это был коренастого телосложения мужчина с окладистой бородой, в очках и с книгой в руке. Заметив, что Антон проснулся, мужчина улыбнулся и неожиданно мягким для своего телосложения голосом произнёс:

– Чайку̀? Стояли тут минут десять, успел кипяточку налить на вокзале да у проводника заварочки прикупил. Крепко спали. Утомила уже дорога? От самой Москвы едете?

– Утро доброе… надеюсь, – протирая глаза, ответил Антон. – Да, от самой Москвы. До пол ночи ворочался, а потом всё же уснул. Спасибо за чай. Сейчас непременно выпью.

Антон умылся, привёл в порядок помятую слегка причёску и, вернувшись за столик, принялся греть руки о горячий стакан с чаем. В вагоне было довольно прохладно. Такая же изморось, как в Петрограде, сопровождала Антона и в Москве и далее, по всему маршруту. За окном изредка проплывали серые от сырости и приземистые от бесконечных невзгод деревеньки, заброшенные поля, поросшие сорняком; ещё реже можно было увидеть худую лошадь, влачащую по грязи полупустую телегу, а в телеге то ли уснувшего, то ли уж и вовсе отдавшего Богу душу мужика. Всё, чего касался взгляд, наводило тоску, и от этого становилось ещё зябче.

– Не возражаете, если я закурю? – спросил Антон. Ещё вчера в вагоне-ресторане он не удержался и купил пачку фирменных сигарет – «Sobranie». Ночью он курить не решился, чтобы не беспокоить соседей, которые могли оказаться в смежном купе. А сейчас нестерпимо захотелось попробовать хороший табак на вкус.

– Отчего же не покурить? Покурите. Сам-то я некурящий, но к дыму привычный. Меня Семён Алексеевич зовут. Артемьев.

– Ох, – воскликнул Антон. – И правда. Что ж это я. И не представился, будто уж и век с вами знакомы. Антон Сергеевич Франк. Очень приятно.

– По делам за Урал или путешествуете?

– Можно сказать, и то, и другое. Человека одного нужно найти в Маклакове. Это севернее от Ачинска вёрст четыреста будет. Да посмотреть, что теперь нового в Сибири творится.

Сосед слегка усмехнулся:

– Как Щетинкин со своими вошёл в Ачинск, то будто бы слегка всё и поуспокоилось. Унгерн Монголию подался от китайцев освобождать. А вообще лучше бы было вам до Красноярска ехать, а там уж по Енисейскому тракту до Маклаковки. От Ачинска по короткой дороге только через леса. Хоть и попадаются там деревни, но места всё равно ещё неспокойные. Советская власть лютует, а крестьяне, само собой, тоже без ответа не остаются.

– А вы из тамошних мест, значит, будете?

– Нет, что вы. Я из казанских. – Семён Алексеевич приподнял книжку, которую продолжал читать, чтобы показать обложку. Это был «Новый Завет». – Приход наш распустили, а служителей кого куда определили. Мне больше других повезло – всего лишь «минус шесть» и «добровольная» ссылка в Иркутск. А Маклаковку знаю лишь потому, что недалеко там, в Енисейске, мужской монастырь есть. А в нём брат мой родной.

– А «минус шесть» это?..

– Ах, – мужчина опять коротко рассмеялся. – Это теперь порядок такой новый для ссыльных. Означает, что мне нельзя жить отныне в шести городах из списка, в коем значится и Казань.

– Вот как…

Антон наконец закурил. На вкус сигарета оказалась столь же изысканной, как и на вид. После пары затяжек он с удовольствием сделал глоток чая. По телу пробежала томная волна, голова слегка закружилась. И ему отчего-то страстно захотелось пофилософствовать с этим совсем не знакомым ему человеком. Не каждый день встретишь в дороге служителя церкви, а тем более такого приятного собеседника.

– А мне вот давеча, – начал Антон, – пока я из Петрограда до Москвы добирался, сон приснился такой странный…

Семён Алексеевич отложил книгу и со вниманием приготовился слушать.

– Философский камень представился. И вот смотрю я на него и думаю, что назначение его отнюдь не в том, чтобы в золото свинец превращать, а чтобы душу свою очистить от всякой скверны. Я знаю, как церковь к алхимии относится. Но вот не есть ли сама Церковь в её изначальном виде, экклезическом, так сказать, этот самый философский камень для человека?!

– А вы к философским наукам отношение какое-то имеете? – поинтересовался Семён Алексеевич.

– Нет-нет. Я физик. Преподаю в Политехническом. Область моих научных интересов довольно узка – ядерный синтез. Если вам знаком это термин.

– Общих мест у нас с вами, Антон Сергеевич, найдётся хоть и немного, но мысль вашу я уловил и считаю её вполне уместной. Просто в христианстве это немного иначе представлено, а именно как причастие Святым Духом. Но это вопрос терминологии. Но процесс, пожалуй, схож с тем, что вы описали. А что касается синтеза, возможно даже и ядерного (как знать), то о нём вы и вот в этой книге можете прочитать, – мужчина аккуратно положил ладонь на «Новый Завет».

– В Библии о ядерном синтезе?! – удивлённо воскликнул Антон.

– Я, с вашего позволения, могу даже прочесть это место, и, думаю, тогда вы со мной согласитесь.

– Интересный поворот. Прочтите, прочтите. Непременно хочу услышать.

– В первый же день недели, – начал Семён Алексеевич, – Мария Магдалина приходит ко гробу рано, когда было еще темно, и видит, что камень отвален от гроба. Итак, бежит и приходит к Симону Петру и к другому ученику, которого любил Иисус, и говорит им: унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его. Тотчас вышел Петр и другой ученик, и пошли ко гробу. Они побежали оба вместе; но другой ученик бежал скорее Петра, и пришел ко гробу первый. И, наклонившись, увидел лежащие пелены; но не вошел во гроб. Вслед за ним приходит Симон Петр, и входит во гроб, и видит одни пелены лежащие, и плат, который был на главе Его, не с пеленами лежащий, но особо свитый на другом месте. Тогда вошел и другой ученик, прежде пришедший ко гробу, и увидел, и уверовал. Ибо они еще не знали из Писания, что Ему надлежало воскреснуть из мертвых. Итак ученики опять возвратились к себе. А Мария стояла у гроба и плакала. И, когда плакала, наклонилась во гроб, и видит двух Ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы и другого у ног, где лежало тело Иисуса. И они говорят ей: жена! что ты плачешь? Говорит им: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его. Сказав сие, обратилась назад и увидела Иисуса стоящего; но не узнала, что это Иисус. Иисус говорит ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь? Она, думая, что это садовник, говорит Ему: господин! если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его. Иисус говорит ей: Мария! Она, обратившись, говорит Ему: Раввуни́! – что значит: Учитель! Иисус говорит ей: не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему.

Семён Сергеевич закончил читать и снова отложил книгу, внимательно вглядываясь в Антона.

– Признаюсь, – продолжая вдумываться в услышанное, промолвил Антон, – не совсем уловил вашу мысль…

– Воскресение Христа с физической точки зрения, – снова заговорил мужчина, – есть преображение его тела, другими словами, синтез, изменивший всю его клеточную структуру. Его могли видеть и трогать, сам он мог даже вкушать пищу и при этом перемещаться сквозь стены. К его духовному преображению это отношения не имеет, оно случится чуть позже, свидетелями чего станут Пётр, Иаков и Иоанн, когда Христос взойдёт с ними для молитвы на гору. Вы, верно, в прочтённом мною не обратили внимания на то, что Христос предостерегает Марию, чтобы та не прикасалась к нему. Вам, как физику, это должно было о чём-то навеять.

– И о чём же?

– Хм… Помнится мне, что Беккерель описывал влияние солей урана на его кожу, когда он в запаянной стеклянной капсуле оставил их в нагрудном кармане. Так ведь?

– Да вы просто эрудит, Семён Алексеевич, – снова удивился Антон. – Да, было такое. Радиоактивные материалы могут разрушать человеческие ткани при тесном контакте. Ах… Вот вы куда клоните? Полагаете, что Христос после воскрешения ещё какое-то время излучал некую радиацию, могущую причинить вред?

– Именно. И вы не могли не слышать также и о Туринской плащанице, на которой, словно негатив на фотопластине, запечатлелось тело и лик Спасителя. Положим, это была своего рода и копия с какой-то более ранней святыни, это ещё предстоит выяснить вам, учёным. Но я уверен в том, что на истинной плащанице, которой был обёрнут при погребении Христос, такие следы имелись. Следы от тех химических или физических, называйте как вам удобно, процессов, которые происходили в его теле.

– То есть тело преобразилось буквально?!

– Так и есть. Буквально. Я и ещё могу привести вам примеры…

– Постойте, постойте. Позвольте перевести дух. Вы меня прямо ошарашили своими примерами. Мне даже странно, что я раньше не замечал этих очевидных вещей.

Антон снова закурил, уже не спросив разрешения и не вдаваясь в тонкости табачного вкуса, лишь бы успокоить возбуждённые нервы.

– Так вот, – продолжал Семён Алексеевич, – вы знаете о подробностях кончины апостола Иоанна?

– Нет.

– Он прожил достаточно долго. Сто лет. Почувствовав же близкую смерть, повелел своим ученикам выкопать для него могилу, в которую, будучи ещё живым, сам и спустился. Ученики засыпали его землёй. Но всё ж согласия у них между собой не было, и потому, посчитав, что поторопились с исполнением повелений Иоанна, через некоторое время они решили могилу его раскопать. И что же вы думаете? Она оказалась пуста! И гроб Богородицы нашей, захороненной в Гефсимании, тоже по вскрытии был пустым. Не удивлюсь, если и гробница святого Петра, если её найдут, тоже окажется без мощей.

– Вот так дела! Такими подробностями я никогда не интересовался. И получается, что напрасно.

– Вот вам, Антон Сергеевич, и философский камень. Я уж не говорю о пустых гробницах в великих пирамидах Гизы. А выводы делайте сами. Не желаете позавтракать? А то только всё чай да сигареты.

– Я пока что не голоден, Семён Алексеевич. Да и как можно в таком возбуждённом состоянии думать мне о еде?

– А я схожу позавтракаю, с вашего позволения.

– Сходите.

– Заодно книгу сдам обратно в библиотеку. Тут, знаете ли, приличная библиотека есть. И странно, что «Новый Завет» в ней отыскался. В такое-то время. Мне исключительно один стих нужно было тут посмотреть.

Семён Алексеевич поднялся со своего места, сделал несколько шагов к выходу из купе, но вдруг задержался и, обернувшись к Антону, как-то таинственно произнёс:

– Вы, Антон Сергеевич, когда в Ачинске будете, то поезжайте до деревни Челноковка, она на полпути от Маклаковки. Там вам будет безопасно переночевать и двинуться дальше. Только в Ачинске долго постарайтесь не задержаться, с первой же подводой, какую отыщете, и отправляйтесь.

– Хорошо, – только и смог сказать на это Антон, не понимая, почему мужчина произнёс свои наставления с таким серьёзным видом.

Ещё более странным оказалось то, что за всё время до самого Ачинска обратно он в купе уже не вернулся, да и нигде в других местах Антон его, сколько ни искал, не смог обнаружить.