Текст книги "Воскресший"

5

– Пишешь? Пиши далее… В числе костей кисти есть часть позвонка. Всего костей запястных пять.

– Каких костей?

– ЗаПЯСТных.

– Так…

– Запятая… Пястных четыре, первофаланговых три, вторых три и ногтевых три. Берётся туфля и разбирается… Э! Смотрит-ко. Этот твой очухался.

Антон открыл глаза и ничего не мог сообразить. Обнаружил он себя лежащим на широкой скамье в каком-то бревенчатом доме; голова его почти упиралась в белёную стену печки, от которой шёл нестерпимый жар.

– Как чувствуете себя, гражданин хороший? – спросил средних лет мужчина в военной гимнастёрке, сидевший за длинным столом и до этого диктовавший непонятный текст молодому парнишке, румяному от усердного упражнения в каллиграфии.

– Где это я? – собственный голос Антон услышал словно издалека.

Мужчины громко расхохотались.

– В Елатьме, где ж ещё быть-то, – скороговоркой выпалил молодой. – Ты нам, папаша, лучше расскажи, откуда такой красивый нарисовался?

Антон попытался сосредоточиться, но ничего не получалось. Голова гудела, со страшной болью выстукивая в висках канонаду. Последнее, что он мог смутно вспомнить, это то, что на первой же подводе, которая ему в Ачинске подвернулась, он отправился в Маклаково. Но… Что же там дальше-то было? Яма… Да, яма большая посреди дороги. Подвода развернулась в обратку, потому как объезжать в такую слякоть яму было слишком рисково. Огромная такая яма, словно овраг… Да, да, да! Овраг! Степан… Кажется, Степан – так извозчика звали. Сказал, что до Челноковки тут самый близкий путь через лес, а там другую подводу сыщу. Только овраг перейти – а там уж и рукою подать. Ещё бормотухи мне какой-то налил и велел выпить, дескать медведь тут шалит, а вонь как эту учует, так за версту обойдёт. Да и от мошкары самое то средство. «В голову шибко не бьёт, а гнус от неё, как чёрт от ладана. Ты ей и рожу натри и руки, чтоб уж наверняка», – вспомнил Антон последние слова Степана перед тем, как войти в лес. А потом в овраг этот леший его занёс. Сколько плутал – счёт времени потерял. Наконец было выбрался, но на самом краю потерял сознание. И вот здесь только сейчас и очнулся. Антон осмотрелся, пытаясь найти свою походную сумку со всеми документами.

– А где сумка моя?

– Какая такая сумка? Не было ничего при тебе, – затряс головой молодой. – Я на краю оврага у Варвары тебя нашёл. Уж думал, богу душу отдал. Ан нет, смотрю, дышит, но перегаром несёт – хоть сам падай. Так как тебя туда занесло?

– А что за Варвара такая? Простите, голова чугунная совсем.

– Ну знамо, не баба, – снова захохотали оба. – Озеро, говорят, так называется. Мы-то сами не местные, проездом, депешу секретную везём в центр…

– Эй! – зычно выкрикнул старший и сильно ударил по столу ладошей. – Ты, я смотрю, умный шибко от прописи-то стал! Так я тебя сейчас этой депешей да по одному месту.

Молодой раскраснелся ещё больше и виновато опустил голову.

– Может, енто агент какой на нашу документацию глаз положил. Вон смотри, рожа у него какая интеллигентная, хоть и в грязи вся. А ты тут ему всё на блюдечке-то и выдал. Ах, красавѐц!

– Виноват, Алексей Евгенич. Разморило. Утратил боевой дух.

– Разморило его, – чуть успокоился старший.

– А ты это, – обратился он уже к Антону. – Говори кто таков, и если всё с тобой в порядке, то и дуй обратно, откель пришёл. Только в такой одёжке далеко по трезвому не уйдёшь. Вон мороз как окрепчал.

Без документов выходило, что дело дрянь. И что ещё за мороз? И какая такая Елатьма? Было бы лучше не впадать теперь излишне в серьёзность, ничего лишнего не спрашивать, а отговориться как-нибудь неопределёнными формами. Если они не местные, то можно городить, что в голову придёт. А там уж по ходу дела сам как-нибудь.

– Из Челноковки я сам-то, – произнёс Антон и подивился, с какой лёгкостью получилась у него эта ложь. – С зятем вчерась пяточки обмывали. Так на улицу по нужде вышел – и как накрыло меня! С роду не бывало такого. Самогонка какая что ли?.. Не понимаю.

– Так я ж говорю, вонища такая была, – опять затараторил молодой, видимо, уже позабыв про свою оплошность.

Алексей Евгеньич посмотрел на него строго, но в этот раз уже ничего не сказал.

– Наверняка самогонка, – согласился Антон. – В себя-то пришёл уже только ночью. А туманом овраг накрыло, не видать ни зги. Иду, только богу молюсь. Вспомнишь тут, коли так накроет. А где-то совсем близко, ну, шагах в пяти от меня, слышу, ветки хрустят. Хрусь да хрусь. И тяжело так хрустят-то, словно зверь какой лапой ступает. Испугался, думал медведь. Меня ещё Степан стращал вечером этим медведем, шастает, говорит, в округе. Я и давай тикать. Бегу, спотыкаюсь, а кругом лужи да глина, весь насквозь грязный да мокрый. И долго так бежал, а шаги всё не отстают, вот уж метра три до меня, потом два, метр, и…

– И-и? – глаза у молодого загорелись от интереса. Старший смотрел на Антона всё ещё с подозрением.

– И… – Антон пытался придумать, что «и», но на этом фантазия его иссякла. – А дальше вот на лавочке этой и очнулся.

– А Степан кто таков? – спросил старший. – Не Климов ли Степан часом?

Интерес к этой детали и хитрый прищур Алексея Евгеньича больше смахивал на проверку.

– Нет, не Климов, – начиная соображать всё быстрее, ответил Антон. – Смирнов Степан, зять мой. А сам я из Петрограда, на Каменном острове теперь инженером, первый в мире дом отдыха для рабочих строим.

Нет такой деревни, в которой не водился бы гражданин с фамилией Смирнов – так рассудил Антон. Его ответ, как он и предполагал, вполне устроил мужчин. В этот момент в дверь избы постучали, и через секунду в ней появилась высокая фигура человека в серого цвета рясе.

– Ааа… Вот и игумен пожаловал, – обернувшись к вошедшему, произнёс старший. – Проходи, Фёдор Андреевич. Что ж ты в мороз такой в одной рясе, али одеть нечего?

– Да терпимо, Андрей Евгеньевич, – перекрестившись и поклонившись то ли дому, то ли присутствующим, ответил гость.

– Нашёл фельдшера?

– Да где ж его нынче сыщешь… Говорят, в Большой Кусмор подался, вроде как народу там много болеет. Да я вижу, – окинув взглядом Антона, добавил он, – что особо лекарь-то теперь и без надобности.

– Очухался, – снова затараторил молодой. – Говорит, из Челноковки сам, а как оказался здесь уж не помнит.

– Из Челноковки? – удивлённо промолвил игумен.

– А что, есть тут вблизи такая или брешет? – Алексея Евгеньича опять стали одолевать сомнения.

Игумен задумался на мгновение, соображая о чём-то своём, в очередной раз осенил себя крестным знамением и сухо ответил:

– Есть такая… Брат мой покойный в тех местах обживался одно время. Да и мне там бывать приходилось.

– Ну тогда будет вам о чём поговорить, – заключил старший. – Мне тут лишняя возня со странными личностями тоже, знаешь, ни к чему. У нас дела поважнее. Так что забирай пока к себе, определи уж где-нибудь на время. Может, одёжка какая сыщется. Пусть отойдёт чутка да вертается назад в свою Челноковку.

– Хорошо.

– Ну а ты давай за игуменом ступай, – поднимаясь из-за стола, сказал Антону Алексей Евгеньевич. – Повезло тебе, что добрых людей повстречал.

***

За годы гражданской войны и последовавших за ней бедствий Воскресенская церковь, метрах в ста от дома, в котором очутился Антон, весьма обтрепалась. Построенная в конце восемнадцатого столетия, она пережила шесть правителей на российском престоле, но советскую власть пережить ей не удалось. Прихожан осталось немного, а вся утварь была тщательно переписана и оставлена в пользовании храма, но уже не как его собственность, а как целиком народное достояние. Впрочем, мысли Антона, пока они шли к трапезной, расположившейся между кубом и колокольней, были заняты далеко не историческим анализом, а рефлексией о своём более чем удивительном перемещении из Ачинска в Тамбовскую губернию. И более того, о перемещении из весны в глубокую зиму! Только уже внутри, в плохо отапливаемой и сырой зале, игумен заговорил:

– Как величать прикажете?

– Антон. Сергеевич, если угодно.

– А меня Фёдор. Но вы, верно, уже слышали. А можете звать отец Анатолий, так будет мне ближе. Зачем солгали курьерам про Челноковку?

– Ох, у меня к самому себе вопросов не меньше, полагаю, чем и у вас. И самогонка тут ни при чём. Вы не подумайте, что я умом тронулся, но я должен у вас спросить – какой сегодня день и… год?

Игумен поправил на груди крест и нахмурился, снова погрузившись в какие-то свои мысли.

– Восемнадцатое декабря сегодня. Год тысяча девятьсот двадцать первый.

– Не может!.. – только и воскликнул Антон. – Как же такое быть-то могло?!

– Ну, по моему разумению, самым естественным образом, день за днём. А у вас, я вижу, провал во времени?

– Да тут не только во времени. Во всём провал, – и Антон рассказал всё то, что смог вспомнить в избе, ничего не придумывая.

Внимательно выслушав его, отец Анатолий заключил:

– Напрасно вы полагаете, что я могу счесть вас не в своём уме. С чудесами мне дело приходится иметь по долгу своей службы. А промысел го̀спода он таков, что порой в обыденные представления не укладывается. Да и не один вы, кому случалось пропасть в овраге. Положим, не в том, у Варвары, но есть и другие. Про Волосов овраг приходилось когда-нибудь слышать?

– Нет.

– Ходит тут такая легенда.

– Что за легенда?

– Да вот как и вы в той истории, которую, как говорите, выдумали в избе, двое крестьян возвращались ночью домой из соседнего села, Архип Кузьмин и Иван Бочкарёв их звали. Зашли в овраг, и туман там был вот прямо как ваш. Казалось им, что недолго они плутали, но в деревне своей оказались только двадцать лет спустя.

– Неуж правда?

– Правда или нет, лично не проверял. В «Московских ведомостях», на которые все ссылаются, статьи такой не нашёл. Засомневался. Да и поспрошать было в Коломенском не у кого, потому что историю знали все, а очевидцев, как водится, никто. Но вам в теперешнем положении другого объяснения для себя не сыскать.

– Это верно. Выходит, мне ещё повезло, что только на полтора года несостыковка?

– Выходит так. И ещё одно сомнение моё вы утвердили… Вчерашним днём из Сарова я вернулся. Присутствовал на вскрытии раки преподобного Серафима… Эти двое, в избе… В правописании упражнялись. А в документе том подробнейшая опись всего, что при вскрытии обнаружилось. Я тогда ещё грешным делом поймал себя на мысли, что не Серафим вовсе в той раке. И отцы тамошние весьма странно себя вели. Не мудрено, конечно. Такое кощунство… Осквернить святыню да потом ещё выставить её на всеобщее обозрение да в осмеяние отвернувшихся от господа… Теперь немало таких, церковь нашу вон по кирпичику разбирают. Стало быть, от страху могли и положить в раку чужое тело, прознав, что для вскрытия восьмой отдел во главе с Красиковым пожалует. Знали, что гроб пуст. Обвинили бы их в сокрытии тела. А там могли бы и расстрелять, дело-то ведь громкое. У этих не заржавеет.

Игумен продолжал поправлять на груди крест, словно пытаясь его укрыть. Чувствовалось, что вовсе не эта история про овраг более всего смутила его, а что-то совсем другое.

– Вас, я вижу, отец Анатолий, в моём рассказе что-то другое побеспокоило, отнюдь не моё путешествие через время?

Священник ещё немного помолчал, всё более хмуря лоб, и наконец решился спросить:

– Вы имя одно упомянули. Перед тем, как в Ачинске сойти на вокзале, вы беседу с одним человеком имели…

– Да. Семён Алексеевич. Артемьев, кажется, фамилия его была.

– Боюсь, теперь ваша очередь счесть меня сумасшедшим. Но по всему получается, что это брат мой, Сёма… покойный.

– Вот как? Соболезную, честный отче.

– Думаю, вы не совсем поняли, Антон Сергеевич. Он пять лет уже как преставился. А это получается, что вы беседовали с ним в то время, когда он уже был похоронен мной вот тут, неподалёку, верстах в десяти от села, в лесу. Брат в Енисейске, о котором он говорил, это, стало быть, я. Год назад я покинул монастырь и последовал сюда, к брату, который отшельником решил стать, оставив здешний приход.

– Тогда я совсем уже ничего не понимаю, – растерялся Антон.

– Неспроста вы здесь оказались, а по воле божьей. Весть эту вам надлежало донести до меня. Семён человеком был праведным, хоть и с характером. И скончался не по своей воле. Дезертиры на него в лесу натолкнулись, думали чем поживиться, ну, и поглумиться над святым человеком не преминули по природе своей сатанинской натуры. Господи, прости… Господи, прости… Избили шибко и к дереву поперёк шеи привязали. Я на третьи сутки только полуживым его застал. За ним медведь ухаживал, с которым Сёма сдружился. Мёду ему приносил, но напоить не умел. Верёвку пытался грызть, но не далась она ему, да и шею прихватывал, так что Семён стонать начинал от боли. Не смотри, что зверь. Другой зверь человечнее прочих будет. Тех двоих, дезертиров, он в версте от хижины Семёна нагнал. И пистолетики не помогли. Поначалу я на их тела наткнулся, рожи у них обглоданы были. Пару дней ещё в горячке пролежал брат, а потом Богу душу и отдал. И в последний путь его проводили вот только мы с тем медведем. Тот не тронул меня, знал, что брат привечает. Побоялся я, что косолапый попытается из земли брата достать, потому яму прямо в избе копал, и дверь потом камнями переложил. Да и не изба то, а так, больше шалаш. Но крепко был сложен, не думаю, что животному будет под силу его порушить. Вы вот что, Антон Сергеевич… Вам всё равно обдумать много чего нужно. А потом документы выправить как-то, одёжкой обзавестись, деньгами. Вы до апреля пока у меня перезимуйте. Работы я вам найду, так что не пропадёте. А в апреле мы с вами на Сёмину могилу наведаемся. Хочу убедиться, что она пуста, ежели он воскрес. Что скажете?

Пережитое Антоном за последние трое суток не оставляло других вариантов, кроме того, который предложил отец Анатолий. Действительно, многое необходимо обдумать, и хлопотам бытовым конца и края пока даже не представлялось.

– Благодарю вас, отец Анатолий. Вы правы. Так и поступим.

6

Одиннадцатого апреля, за пять дней до Пасхи, Антон получил долгожданное письмо от Веры. Сам он писал ей беспрестанно, во всех подробностях излагая свои злоключения, и уже было отчаялся дождаться ответа, но этот день всё же настал. Вернее, утро, такое же солнечное, как и его чувства, всё в блестяшках оттаявших лужиц и в призывном гомоне первых весенних птиц.

«Здравствуй, Антон! – писала Вера. – Извини, что так долго тянула с ответом. Суеты много в Петрограде, ты даже не представляешь. Всё волнуется, всё кидается из стороны в сторону, как на палубе корабельной в шторм. Эта новая экономическая политика… Столько возможностей маячит перед людьми. Но тут, конечно, надо особенную иметь жилку, не для меня писано. Землю наконец в полное распоряжение отдали крестьянам. Пока, конечно, чутка голодаем, но уже не так, как последние годы. Вот подожди, всё скоро наладится, и тогда заживём по-настоящему, по-человечьи. Мы с Кудрей… Ой, прости. Я же самого главного тебе не сказала. Замужем я теперь. За инженером. Он мосты строит. Иван Андреевич его зовут. Кудрявцев. Из „диска“ ведь я ушла совсем скоро после твоего появления. Помнишь, небось, Щуку? Так вот, достал он меня настолько, что пришлось чуть ли не убегать. Снимала квартирку маленькую в Петровском, аккурат у Малой Невы. Там и познакомилась с Иваном. Теперь вот ждём пополнения. Надеюсь, что мальчик. И если так, то назову его Антошкой, в твою честь. Пусть тоже истории сочиняет, как ты, может, знаменитым писателем станет. Насмешил ты меня своими выдумками, Антон. И главное, не пойму, зачем ты это всё про овраг придумал. Ни к чему это. Я ведь в какой обиде на тебя быть могу, чтобы ты оправдывался за свой отъезд? У тебя своя жизнь – а так и должно быть, потому как у меня тоже своя. Кстати, в нашу бывшую квартиру на Невском заходила, думала о тебе что-нибудь разузнать. Видишь, хотела сама с тобой повидаться. Да не судьба. Там странная семейка такая живёт: огромная баба с маленьким мужичком и трое детишек, один ещё совсем кроха, в колыбельке. Так что обратного тебе туда хода, в случае возвращения, нет. Товарищей наших общих нигде не встречаю, они тоже испарились все, как и ты. Трецкий только через день после твоего отъезда забегал сказать, что Степана Осипенко сослали на Соловки. И отчего это на Соловки? Они же для особо опасных. Ничего мы, выходит, о Степане не знали. И тоже пропал Трецкий – ни слуху, ни духу. Ещё знаю, что профессора Ладынского от преподавания отстранили, но где он – точно сказать не могу. Вот и все новости за столько-то времени. Тебе же желаю поскорее выбираться обратно в свет, надеюсь, ты выправил уже необходимые документы. И не хворай, береги себя. Прощай, друг мой. Твоя Вера.»

Твоя Вера… И не его уж вовсе, но отчего-то тепло так и разлилось по всему телу. И вроде как расстроиться должен, ждал-то от неё, если признаться, совсем другого. Но странным образом ощутил радость оттого, что у Веры всё хорошо. Она счастлива – и этого её счастья уже и ему довольно. За эти несколько месяцев, что он провёл здесь, характер его словно бы закалился и душа окрепла. Антон чувствовал это всякий раз, когда случались какие-нибудь невзгоды (а в приходе они случались чаще, чем где-либо). Разговоры с отцом Анатолием углубили его веру, а собственные размышления по крупицам вычленяли самое ценное из того, что преподносила ему жизнь. Документы он и в самом деле сумел выправить, помогли знакомые профессора из Политехнического. И отпуск ему академический оформили, формально – по поводу подготовки к защите кандидатской. Хоть и нелегко было достать необходимую литературу, но и здесь добрые люди помогли – худо-бедно на диссертацию источников набралось. Денег немного тоже скопить получилось, но только на дорогу до Петрограда и чтобы за комнату какую-нибудь из дешёвых на месяц вперёд заплатить. Так что всё было готово к долгожданному возвращению Антона домой.

На подоконник у окна прилетел голубь и стал ворковать, танцуя и раздувая зоб. Антон пошарил по карманам, нашёл вчерашний ещё кусок хлеба, почти зачерствевший, и покрошил птице. Зимой трапезную облюбовала пара сизых голубей и уже успела сделать четыре кладки, по два яйца в каждой. Из четырёх яичек вылупились птенцы, старшие из которых уже готовы были помериться силами со своим папой. В годы революции и гражданской все голуби исчезли из городов – то ли их стали есть, то ли сами они поумирали от голоду, не кормленные на пустующих и заваленных баррикадами площадях. А теперь словно бы выходили из подполья, и люди искренне радовались их появлению. Пришлось дать всем имена: папу назвали Лесей (от слова «лесовичок», потому как поначалу думали, что к ним прилетел умирать старый голубь, оказавшийся в итоге вовсе не старым да ещё и смышлёным – сумел и подругу сюда привести и гнездо обустроить), маме дали имя Чернышка, а деткам – Буля, Боба, Биба и Буба. К сожалению, Биба родился больным, и, сколько ни пытались Антон с отцом Анатолием его выходить, он всё-таки на ноги встать не смог. Делили с голубями скудную пищу, добывать которую приходилось ремонтом печек, рытьём колодцев и заточкою затупившихся инструментов. Ещё в феврале секретной комиссии во главе с Троцким было поручено разработать и провести кампанию по изъятию всех церковных ценностей повсеместно, якобы ради помощи голодающим Поволжья. Возможно, где-то в Петрограде или Москве ещё было что изымать, но провинциальные приходы давно уже не имели ничего, кроме проблем. В Петрограде недовольные произволом стали организовывать бунты, на что власти отреагировали самым жестоким образом. А в Шуе протестующих даже расстреляли из пулемёта. Летом намечался большой судебный процесс, позже названный «Петроградским». Внутри церковной верхушки тоже назрел раскол: одни пытались отстоять жалкие остатки своего былого духовного авторитета, другие же, как, например, священник Красницкий, не боялись Бога выступить в качестве обвинителей по наспех сфабрикованному «петроградскому» делу. Церковь, как организм, пыталась выжить в экстремальных условиях и инспирировала неокрепшие души идти ради этого на компромисс пусть даже и с сатаной. Оставшиеся в малом числе прихожане сами испытывали недостаток, и хотя старались помочь отцу Анатолию – кто яичками, кто молоком козьим, – тот всячески пытался сдерживать их от таких благородных порывов.

Как раз сейчас он и вошёл в трапезную, неся на коромысле вёдра с родниковой водой.

– Сейчас самоварчик поставлю, Антон Сергеевич. Позавтракаем покрепче, да пора в путь, как и договаривались. В лесу ещё снежно в теньке́, но земля отмокла. До Пасхи надо успеть.

Когда самовар поспел, игумен взял на руки больного голубя и сел за стол. Биба был уже почти неподвижен. Отец Анатолий осторожно поглаживал его по головке и с каждой минутой делался всё мрачнее. Голубь только закрывал глаза и будто морщился от непрекращающейся боли. На столе исходил паром стакан с горячим чаем. Антон внимательно вглядывался в лицо игумена, стараясь угадать его печальные мысли. Вертя в пальцах пожелтевший от времени кусок сахара, Антон так и не решился его съесть, выпив пустой, заваренный на зверобое чай.

Видимо, сумев наконец сформировать как-то свои мысли, отец Анатолий прервал затянувшееся молчание:

– Я вам так скажу, Антон Сергеевич. Русская Идея, которая с большой буквы, когда-нибудь Россию и сгубит. Ибо нет той глубины понимания её у людей, которую вкладывал в неё тот же, скажем, Достоевский. Когда эти бесноватые захватили власть и стали проповедовать свою ложь, я содрогался до глубины, видя, как добрые, казалось бы, люди, которых я хорошо знал, превращаются в душевнобольных. Словно и в них вселялся какой-то бес, выворачивая их ум наизнанку. В самом страшном сне я не мог такого представить… Да и до сих пор с трудом во всё это верится. Мудрые люди предостерегали о том, что Русская Идея, превращённая в национально-культурную спесь, может совершенно сгубить Россию. И похоже, что она Россию всё ж таки и сгубила, и даже раньше, чем смогла оформиться в русское избранничество, как в полноценное извращённое движение. Может, оно, конечно, так даже и лучше, потому как незрелый ум способен натворить много бед, поверхностно восприняв существо своей миссии. Но какова плата, Антон Сергеевич! Какова плата! Во мгновение испарилось всё: ценность человеческой жизни, любовь, сочувствие… Да что там… Сама вера исчезла! «Не убий», «не укради», «не лжесвидетельствуй», – отныне всё это пустые слова. Я даже боюсь, что пустыми они были для многих и те две тысячи лет, что отделили нас от человека-Христа. Как легко оказалось подменить истинную веру самыми простыми вещами, вещами, так сказать, почти бытовыми: обещанием земли и фабрик, обещанием мира ценою убийства тысяч. Да нужен ли такой мир, в котором все будут ходить шеренгами по костям своих братьев?! Не приведи бог, чтобы когда-нибудь эта Русская Идея снова воскресла. Не могу себе представить такого времени, когда она может быть понята народом верно. Воскреснув однажды, она уже точно Россию погубит, раз и навсегда… Вот всё кажется мне, – после некоторой паузы продолжил он, – что всё это какое-то дикое недоразумение. Минутное помешательство. Будто проснусь завтра – и всё встанет на свои правильные места… Но чувствую, как скукожилась внутри душа моя, почти не в силах открыть глаза. И понимаю – не минутное это. В бескрайнюю чёрную бездну боится прозреть душа. Вот и скукожилась, вот и закрыла глаза… Впрочем… Что ж это я так раскис-то с утра. Мне ли не знать, Антон Сергеевич, что пути господа неисповедимы. И мне ли не верить в чудо и не ждать его в любую минуту.

Отец Анатолий допил чай, встал и отнёс голубя в лукошко, устланное сухой травой и стареньким льняным полотенцем. Осторожно усадил его поудобнее, улыбнулся и добавил:

– Вот произошло же с вами самое настоящее чудо. И чует моё сердце, что, кроме всего прочего, есть у вас хорошие новости. Я заметил, вы будто бы улыбаетесь изнутри и всё хотите что-то мне рассказать. А я вот вас, любезный друг, всё в мрачную философию впрячь пытаюсь.

В размышлениях отца Анатолия Антону всё было понятно. Но этим утром ему всё же хотелось улыбаться и верить в лучшее. Он и правда улыбнулся.

– Вы правы, – сказал он. – Письмо от Веры пришло.

– Оправдались ваши ожидания? Что пишет?

– Она счастлива. Замуж вышла. И представляете, я за неё искренне рад.

– И это правильно, Антон Сергеевич, – подытожил отец Анатолий. – Обида – это груз тяжкий, ни к чему он душе.

***

Чем дальше они углублялись в чащу леса, тем снега становилось всё больше. Старались идти сначала по проталинам, но так путь получался слишком длинным, могли к вечеру не поспеть обратно, и потому торили дорогу уже по щиколотку в снегу. Ноги мёрзли, а всё тело от беспрестанного движения исходило паром. Солнце пригревало довольно сильно, но сквозь сосновые и еловые кроны едва пробивалось. Лопаты становились всё тяжелее. За версту до хижины Семёна стали появляться следы медведя. Сделалось тревожно. Страх подгонял ещё сильнее.

– Не уверен, что признает меня зверь, – сказал отец Анатолий. – Сколько лет не виделись. Да и он ли – тоже вопрос. Голодный сейчас медведь, ожидать можно чего угодно. Но это уж как господь положит.

Антону вдруг сделалось как-то не по себе. Но не от мысли от возможной встречи с медведем, а оттого, что вся их с отцом Анатолием затея показалась теперь совершенно не имеющей смысла. Ведь для чего они собрались раскапывать могилу Семёна? Чтобы убедиться, что она пуста? Ну, положим, пуста. Что это значило бы для них? Для Антона это представляло интерес больше научный, а вот со стороны отца Анатолия выглядело, словно проверка Бога. А что если не пуста?! Ох, что если не пуста… Антон окажется тогда лжецом или сумасшедшим. Что почувствует отец Анатолий? Как скажется это на его вере? Но назад ведь уже не повернёшь. Если заговорить об этом сейчас, тогда точно сочтут лжецом, а могилу раскопают пусть и не сегодня, но после, когда выдворят из Елатьмы Антона. Почему раньше никому из них не пришла в голову такая простая мысль? Или, может, отцу Анатолию и пришла, да тот не сказал ни слова?

– Стой, – игумен резко поднял вверх руку и остановился, вслушиваясь в тишину. – Видишь?

– Что?

– За сосной справа.

– Не вижу.

В ту же секунду из-за сосны, на которую устремились взгляды мужчин, вышел медведь, тощий, взлохмаченный, но тем не менее внушающий почтение своим немалым размером, особенно, когда вставал на задние лапы, делая несколько шагов навстречу и грозно рыча.

– Миша! Миша! – обращаясь к нему, прокричал отец Анатолий. – Не признал своих, Михаил? Тихо, тихо. Я это, отец Анатолий. Помнишь? Семёна помнишь? Брат я его, вместе в последний путь провожали.

Медведь перестал рычать, опустился на все лапы и начал вдыхать воздух, пытаясь различить знакомые ноты в запахе незваных гостей. И, по всей видимости, это ему удалось. Он мотнул головой, издал негромкий то ли вздох, то ли приветствие на своём языке, и медленно двинулся в сторону Семёновой избы.

– Признал, слава тебе, господи, – перекрестился игумен. – Ты от меня далеко не отходи, будь рядом всегда, а то зацепит, не ровён час.

– Хорошо.

А поджилки-то всё равно тряслись. Человек – он таков, до конца доверия никогда не имеет. Хижину они застали в полуразваленном виде, но земля была нетронутой, медведь не пытался её рыть. Мужчины отволокли в сторону мешавшие копать брёвна, заодно разожгли костёр, чтобы одежду просушить да испечь картошку, предусмотрительно захваченную с собой отцом Анатолием. Медведь помогал расчищать завалы. Для него у игумена нашлось особое угощение – большая банка варенья из красношарки (так здесь рябину все называли). Видно было, что игумен загодя всё продумал. Работа спорилась. Солнце уже спряталось за стволами деревьев, и до сумерек оставались считанные часы, когда лопата Антона наткнулась на что-то твёрдое. Сердце ушло в пятки. Неужели кость? А может, просто крест? Ведь крест должен был бы остаться в любом случае. Антон отложил в сторону лопату и стал копать уже руками. Нет, не крест никакой. Кости! Он почувствовал их пальцами. Отец Анатолий стоял рядом и понуро смотрел в землю, видимо, уже предчувствуя исход дела. Что он думал в эти секунды? Что хотел утвердить самому себе? Временами Антон не понимал намерений и помыслов этого человека. Так и сейчас, подняв голову и наблюдая, как хмурит игумен брови, Антон не мог предугадать, что ему этот человек скажет через минуту. Наконец Антон убрал последние сгустки грязи, облепившие пожелтевший скелет. Отец Анатолий продолжал стоять неподвижно, словно его околдовали. Медведь на краю могилы раскачивался всем телом, фырча и мотая мордой. Антон встал, облокотился всей спиной о мокрые стенки ямы, достал из кармана папиросу и закурил. «Вот оно, значит, как…» – только и пронеслось у него в голове.

– А что, Антон Сергеевич, – промолвил неожиданно отец Анатолий, – картошка, наверно, уже спеклась.

май 2021 г