Читать книгу "Юродь. Дочь пекаря"

Глава 3

– Озарка? – окликнул ее отец, за столбик резной на крылечке держась, чтоб не упасть. Кое-как до крыльца добрел. Где за стеночки держался, где на четвереньках полз. Устал, будто цельный день у печи в пекарне простоял. Очень уж за дочку испугался. Слышал, как ворота заскрипели, да, Кишка заржала, радуясь, что домой вернулась. А дочка все в избе не появилась. И сердце родительское не на месте. Чует что-то. Тревожится.

– Батюшка! – отмерла Озарушка и глазами полными слез на отца взглянула. Кинулась к нему, обхватила за шею и заревела пуще прежнего.

У Абсея сердце так и захолонуло... Неужто беда с дочкой какая приключилась?! Неужто обидел кто?! Ведь знал же, нельзя девку одну со двора отпускать. Сам дурак, понадеялся незнамо на что.

– Озарушка, – дрожащей рукой провел Абсей по платку, притягивая дочку, – неужто обидел тебя кто? – спросил, а у самого ноги подкосились. А то ответит, что обидел? Что делать-то? И тут же решил. К князю пойдет челом бить, справедливость искать. За Озаркину обиду с любого спросит. Пусть князь суд вершит, и своей рукой обидчиков карает, коли посчитает нужным. Али его за навет сгнобит.

– Батюшка, – всхлипнула дочка, а сама все сильнее носом захлюпала. – я к Всеславке заехала, – поведала дочь нехитрую историю и разревелась пуще прежнего, – юродь она, батюшка! И судьбу мне горькую напрочила, проклятая!

Вздохнул Абсей. Озарку крепче обнял, да зашептал, как в детстве. Словно снова она, девчушкой малой, на коленях его сидит, да на обиду жалуется...

– Не плачь, Озарушка, почудилось тебе. Не юродь Всеславка твоя, а баба дурная да бестолковая. Коли сама таскунья, так неча на людей пенять. Коли сучка не всхочет, кобель не вскочит. Неча было задом перед Лихом вертеть. А что до семейки евоной, так знал Горазд за кого дочку отдавал. Польстился на богатства, думал, Всеславка в шелках и бархате ходить будет. А на шелка и бархаты, Озарушка, ох, как робить надо. Всеславке бы с рассветом вставать, чтоб хозяюшке-матушке угодить, да не лениться и по сеновалам не шастать. И глядишь наладилось бы все. И Ратко добрым мужем стал бы. И свекровушка на невестку глядя радовалась бы... А коли сама дура, так и неча на людей пенять.

Говорил Абсей, говорил, по голове в платке цветастом поглаживал. Дочка сама платочек-то на прошлой ярмонке такой выбрала, дороговато, но Абсей не отказал. Купил. Пущая дочка радуется. А тем временем Озарка в его руках успокаивалась.

Ох, уж девка молодая и глупая. Замуж бы ей, так все мысли дурные бы вымело. А там детки бы пошли. Дети-то для любой бабы первая радость. Угораздило же царя-батюшку указ вредный принять. Не иначе вороги царства Хорумского нашептали. Вздохнул Абсей.

Спохватился, негоже про царя дурное думать. Повинился. Царь-батюшка, и князь не зря над простым людом сверху поставлены. Коли решили, что надо так, значит так тому и быть. Через год свадьбу сыграют. Они-то с Милославом сговорились уже. Только молодым не сказали. Неча им знать раньше времени. А то как глупости наделают. Стыда не обреешься, коли девка порченной взамуж пойдет. Даже если сам жених ее и попортил.

– Пойдем, Озурашка, в избу, – вздохнул Абсей. Дочка совсем уже успокоилась, на груди отцовской пригрелась. Все страхи свои забыла. – А то озяб я...

И правда озяб, выскочил-то в одной рубахе. Не до того было, чтоб одежу натягивать. Зато спину отпустило вроде. Ушла боль, как ни бывало.

Отстранилась Озарушка, глазки опухшие вытерла, и улыбнулась светло, что у Абсея, как всегда сердце зашлось. Очень уж дочка на Матренушку-покойницу похожа стала, на жену единственную и любимую. Сколько не предлагали Абсею жениться, не смог. Не хотел, чтоб Озарушка с мачехой росла, коли с матерью не довелось...

– Пойдем, батюшка, – потянула Озара отца в избу. Да не тут-то было... Так и не смог Абсей с места двинуться. А все спина проклятая. Колом встала, ни согнуться, ни ногой двинуть. Пришлось соседей на помочь звать, чтоб Абсея в избу занесли, да на лавку уложили. А Озарка весь вечер над отцом хлопотала. Спину жгучей мазью мазала, травы запаренные прикладывала... Да все одно... Так и не поднялся Абсей. Ни на завтра, ни через неделю...

Пришлось Озарке самой и в доме, и в пекарне хозяйничать. Смотрел Абсей, лежа на лавке, как ловко дочка со всем управляется и радовался. Хорошая девка выросла. Не чета Всеславке бестолковой. Уж с Озарушкой-то такая беда не случится, и сама хозяйственная, и мужа ей Абсей со всем старанием подобрал.

***

Всю ночь Озарке юродь снился, будто снова она на той самой ярмонке весенней оказалась. И возки купеческие полукругом в поле за Вартаром встали. Бабы тогда ругались, что место негожее выбрали, в самые ягодники вперлися, весь цвет вытоптали. Хотя сами столь кругов вокруг возков наматывали, что неясно было, чьи ноги-то больше полуницы сгубили: купеческие али вартаровские.

Отец, как всегда на ярмонке, на шею короб повесил, пироги да булки сложил, и целыми днями по полю кружил, продавал печево. Озарка помогала, как могла, но много ли помощи от дитя малолетнего. Сбегает до дому, кваску крынку принесет, чтоб горло смочить, и то хлеб.

Вот и носилась Озарка с подружкой своей Всеславкой по ярманке. Во все возки по сто раз заглядывали. Купцы-то знали, девки они любопытные, да худого не учинят. Не гнали, позволяли глазеть на товары, только велели руками не трогать, чтоб не замарать. Ох, уж они тогда с Всеславкой шеи тянули. Бабка Всеславкина, что за ними присматривала, смеялась, мол, как у гуся шея станет-то, и кто же тогда вас таких длинношеих взамуж возьмет.

И уж когда к последнему возку подошли, увидели юродь... сидел он прямо на земле, чуть в стороне от возка, где не ходил никто, среди высокой травы, которая скрывала его от глаз людских. Худой, грязный, страшный... На плечах рубаха рваная, чуть держится. Дыр-то на ней больше, чем целого. Все ребра видать. Крупные такие, широкие... Как у свиньи, когда ей нутро вскроют. Волосы кудлатые, белые будто у старика столетнего, а у самого ни одной морщинки нет. Лицо гладкое, молодое... и бородка тощая, прозрачная. Трава над ним колосится-колышется. Так и кажется, будто спрятать хочет, людям добрым жуть не показывать. Только силушки у земли-матушки на такое не хватает. Вот и машет людям, мол, уходите... неча здесь глядеть.

Озарка-то, как увидела юродь, так завизжала что есть мочи. И сбегла бы, да только ноги отнялись и подломились. Упала в траву, ни жива ни мертва, да сомлела от ужаса. Только и успела увидеть, как юродь на крики ее голову повернул. Взглянул равнодушно глазами белесыми, как тряпка линялая.

Всеславка рассказывала, что на крик батюшка примчался, короб свой с шеи потерямши. На руки поднял, да домой унес. Там Озара в себя и пришла. Сказывали потом, мол, девчонке голову напекло. И юроди никакого на ярмонке не было. Запритчилось от жары.

Только Всеславка потом тайком призналась, что тоже юродь видела. Как Озарка закричала да батюшка ее прибег, так он поднялся и в овражек, что чуть позади полянки, ушел...

Долго Озара в то лето в себя приходила. Спать не могла. Чуть глаза закроет, так снова юродь в траве сидит тряпками линялыми на нее смотрит. От страха и голос пропал. Ни словечка не вымолвить было. Только и могла, что криком кричать, от ужаса.

Батюшка за помочью к Олесе-знахарке ходил. Она и травками Озарку отпаивала, и дурманами окуривала. Ничего не помогало. Ссохлась девчонка, худая стала, будто скелет. Люди-то уже на соседа-пекаря с сочувствием поглядывать стали, мол, помрет девка. Шептались, мол и, вправду, видать юродь был...

А потом все закончилось. Очнулась вечером Озарка от забытья и у батюшки пирогов с требухой попросила. Пирог съела, молоком запила, и заснула спокойным сном. Не терзала ее больше хворь неведомая.

Уж потом, как подросла, Озарка узнала, что батюшка снова в крепость княжью ходил. К вештице. Всех овец свел, чтоб полегчало дочери-то.

Проснулась Озарка чуть вторые петухи прокричали. Темень вокруг непроглядная. В избе зябко. И голова, будто горшок с кашей. Тяжелая, чуть наклонишь, того гляди али каша выплеснется, али горшок упадет и по земле покатится, Ежели бы не пора тесто ставить на пироги, та и не встала бы.

А сейчас пришлось. Свечу запалила, оделась, в сени вышла, водой ледяной из ведра в лицо плеснула, чтоб проснуться. Батюшка на лавке заворочался, подняться попытался, да не смог. Обратно упал.

– Я сама, батюшка, управлюсь, – улыбнулась Озарка, хотя радостно ей вовсе не было. И спать хотелось. И плакать. – Ты лежи...

– Ох, Озарушка, радость ты моя, – вздохнул отец, – видела бы Матренушка, какая дочь у нее выросла. Коли что, зови. Я уж как-нибудь пришкандыбаю, помогу.

Тут уж Озарка по настоящему рассмеялась. Представила, как батюшка с кривой спиной пироги лепить будет. И от смеха отпустило ее. Сразу легче стало. Вспомнила Озарка про заказ важный. От княжича.

– Батюшка, а у нас зайчатина-то есть? Вчерась княже велел пирога с зайчатиной испечти...

– Княже?! – ахнул батюшка. – Неужто сам?

– Ага, – кивнула Озарка. И призналась. – Страшный он. Испужалась я.

А то, что не сам княже то был, а княжич, и не страшный он вовсе, а, наоборот, добрый да ласковый смолчала. Знала, что батюшке такое не понравится.

– За зайчатиной к дядьке Милославу сбегай, – велел батюшка. – Вчерась Тишка на охоту ходил. Небось зайца споймал...

***

К третьим петухам, когда весь город просыпаться стал, Озарка уже тесто завела, печь протопила, гречи с пшеном намыла и в печи малой запарила, требуху, что со вчерашнего дня в хладнике дожидалась, начистила и нажарила... За суетой и страхи ночные куда-то пропали. Хорошо в пекарне батюшкиной, тепло, уютно, печевом пахнет. Дух этот даже даже летом при открытых настежь дверях держится. А уже сейчас, когда только волоковыми окнами проветривали, то и вовсе аромат пирогов ложкой черпать можно было.

А как петухи пропели, так бросила все Озарка, душегрею накинула, да к дядьке Милославу побегла. Все боялась, вдруг Тишка вчерась зайца не добыл? Тогда придется по соседям искать зайчатину. Не могла же она княжий заказ не исполнить. А что не князь просил, а княжич, вроде и запамятовала. Иначе жарко становилось в груди, будто у печи растопленной стоишь.

– Дядька Милослав, дядька Милослав. – застучала в дверь портновской мастерской. Это у них двор на окраине стоял, места много, а у приятеля батюшкиного дом ближе к центру. Вот и пришлось вторым этажом горницу строить, прямо над лавкой. – Дядька Милослав! – заорала-заколотила Озарка. Забыла, что портной не пекарь, ему в такую тьму непроглядную шить, глаза портить. Потому, когда год к закату клонится, и встают они позже, и ложатся раньше. Зато летом почти без сна работают.

– Чего орешь, как оглашенная? С дядькой Абсеем случилось что? – всколоченный после сна и напуганный криком Озарки, Тишка выскочил на крыльцо в одних портках нательных.

– Ой, – пискнула Озарка, да глаза рукавом прикрыла. Срамно же на такое смотреть-то. И только потом ответила, чувствуя, как краска стыда лицо заливает, – все хорошо с батюшкой. Княже пирог с зайчатиной заказал. Вот батюшка меня и отправил, поспрашать. Вчерась, говорят, ты на охоте был. Споймал али нет зайца-то?

– Споймал, – зевнул Тишка, бороденку свою почесывая. Коротенькая она у него, жиденькая, и оспины, что щеки побили по молодости, не прячет. – Подожди туточки, принесу.

И только когда дверь за Тишкой закрылась, опустила Озарка руку, лицо открывая. Вроде не видела ничего. Да только из памяти разве вытрясешь такое? Голова же не мешок рогожный, чтоб пыль мучную выбить, вытряхнуть.

– Держи, – Тишка протянул ей огромного ушастого зайца с остекленевшими глазами, – сама разделаешь-то?

– Разделаю, – кивнула Озарка. Тишка пока за зайцем ходил успел штаны надеть и рубаху накинуть, – шкурку тебе принесу.

Взяла зайца. Тяжелый. И князю на пирог хватит, и самим на кашу останется. Батюшка тоже зайчатину-то уважал... И когда только Тишка все успевает? И шить-кроить на зависть мастерам опытным, и в яры бегать, на разную мелкую живность силки ставить?

– Не надо, – тряхнул головой он и снова, широко разевая рот и показывая зубы чернью побитые, зевнул, – шкура дрянная, не полинял еще. Так что оставь себе на стельки. А то сапожки у тебя, смотрю зябкие...

– Зябкие, – улыбнулась Озарка и не могла не спросить, – а как узнал-то?

Тишка почесал затылок, вроде раздумывая что ответить, а потом сказал:

– Ежели теплые были бы сапожки-то, не стояла б ты, Озарка, ногами на месте перебирая и плечами дергая.

Рассмеялась Озарка. И ведь правда. Сама не замечала, как от холода на цыпочках пританцовывала. Утром-то морозец жахнул, вся пожелтевшая трава под заборами инеем взялась, словно пылью сахарной, лужи хрупким белым льдом покрылись, как глазурью, и льдинки под ногами, будто крошки сухарные, хрустели.

– Спасибо за зайца, Тишка, – сверкнула глазами благодарно, перехватила зайца поудобнее, чтоб кровь, что на носу крупными каплями застыла, душегрею-то не испачкала, и домой рванула. Дел-то еще невпроворот. До того, как мастеровые проснутся, надо пирогов свежих на перекус напечти. А потом в княжий терем ехать...

Бежала Озарка и не видела, как Тишка, оперевшись об косяк дверной, стоял да вслед ей смотрел. Улыбался. Светло так, ясно. И даже бороденка тощая и щеки оспинами побитые не так уж в глаза и бросались.

Вздохнул Тишка. Эх, ежели бы не царский указ... Но ничего, еще годик подождать осталось, и войдет Озара хозяйкой в их дом. Он-то ее с детства почитай знает. И в душу ему она давно запала.

Глава 4

До княжьей крепости Озарка добралась, как вчера, к полудню.

Сложила пироги в корзину, а с зайчатиной сверху пристроила. Ох, и расстаралась она для княжича-то... Пирог так украсила, что и на царский стол такой подать не стыдно. Тут тебе и деревья с листьями резными, и цветы диковинные, и даже морда заячья из-за витого края торчит с ушами длинными, носом-пуговкой и глазом из сухой черемухи.

Душегрею новую из сундука достала. Теплую, зимнюю, из овчины пошитую, а по краю белым мехом заячьим отделанную. Тишка шкурки выделывал, мягкие, ворс длинный, густой...

– Озарка, – батюшка хоть и на лавке без движения лежал, а за порядком в избе следил. И успел углядеть, как дочка прихорашивается, – не рановато ли ты душегрею обновляешь? Спаришься же... И дождь меха помочит, спортит.

– Мерзну, батюшка, – отозвалась она, даже себе признаться тяжко, что княжичу понравится хочется, а уж батюшке тем более. – Привыкла у печи в жаре-то, зябну теперь.

Только и вздохнул батюшка тяжко. Вину свою перед Озаркой чувствовал. Все же хозяйство на девку свалил, пока сам на лавке, прохлаждается. Решил, как дочка уедет, так потихоньку встать. Расходиться надо, а то так и будешь в лежку лежать.

А Озара поверх душегреи новой еще и платок пуховый накинула. Белый, легкий, как облако. Купец-то, что ей платок продал, говорил, что она нем на княжну похожа. Верила ему Озара... Он-то, купец, поди, князьев и их дочерей навидался. Считай все Хорумское царство объехал.

Ох, и стучало сердечко Озаркино, когда за ворота выехала. И крепость княжья не пугала больше, а манила. Так уж хотелось Озарке побыстрее доехать, то и дело Кишку подгоняла. А лошадь вредная нарочно медленно ногами перебирала. И спотыкалась то и дело, будто пакость какую решила устроить, хотя против вчерашнего погода сегодня выдалась теплая. Солнышко с самого утра светило, даже лужи и грязь подсыхать стали. А Озарка в одежке зимней сопрела так, что вся спина мокрая стала. Уже и платочек с плеч скинула, и душегрею распахнула, а все одно – жарко.

– Н-но, Кишка! – стегнула Озарка лошадку, – пропастина окаянная! Зачем только кормим тебя. Вот скажу батюшке, чтоб на скотобойню тебя сдал! А взамен хорошую лошадь купим. Молодую и резвую!

Но Кишка, крупно вздрагивая всем телом от удара вожжами, чуть ускорялась, тяжело подбрасывая круп на каждом шаге, но запала хватало не надолго, и она снова, недовольно всхрапывая и тряся головой, еле брела по грязной дороге...

Пока доехали до ворот крепости, Озарка уж много раз готова была схватить корзинку и бежать сама. И то быстрее бы получилось. Останавливало только то, что сапожки испачкала бы...

– Здорово, Озарка, – хмурый дядька Добромир снова, как вчера стоял на воротах, – опять сама? Не встал батька-то?

– Здрасти, – кивнула она и вздохнула тяжело, – не встал. Совсем плох, ноги отнялись, ни шагу ступить не может...

– Зайду я к вам вечерком, – мотнул головой дядька и добавил, – проведаю брата. Ты смотри, Озарка, за батькой-то, он же заради тебя столь лет мучается...

Непонятное сказал дядька Добромир, да только Озарка уж от нетерпения и не слушала. Страсть, как хотелось поскорее в крепость попасть, княжича увидеть, и пирог с зайчатиной лично в руки передать. Чтоб, как обещал, сам съел и ни с кем не поделился.

– Поеду я, дядька, – дернула вожжами Кишку с места трогая, – быстрее пироги отдам, быстрее домой вернусь. Мне по хозяйству еще похлопотать надо. Все утро у печи стояла.

– Добро, – улыбнулся стражник и напоследок крикнул, – Кишку-то к кузнецу своди! На правую переднюю ногу припадает, поди подкову потеряла!

– Свожу! – махнула Озарка, мысленно себя обругав. Совсем с этим княжичем про все забыла. Вчерась хотела же копыта проверить после грязи-то. А как домой вернулась, так запамятовала. Все только о пироге с зайчатиной думала.

За воротами крепости не мешкая свернула на дорожку узкую. Только мельком на крыльцо глянуло. Пустое. Не вышел сегодня старый князь воздухом подышать...

Кишка привычно добрела до кухни и остановилась. Тут уж Озарка не утерпела, нос из возка высунула, чтоб княжича-то увидеть. Но княжича нигде не было. И того, второго, рыжего, тоже не было. Только парень незнакомый, хмурый и длинный, что журавль колодезный, дрова колол чуть в стороне. Как Озарку увидел, не спеша воткнул топор в чурку и к возку направился.

– Здорово, – буркнул, руку протянул, будто Озарки здесь не было, схватил корзинку и потащил. – Скажи Абсею, что тетка Божана сказала, чтоб завтра поболе пирогов с телятиной привез. У князя люди важные будут, угощать надобно. И ватрушек сладких пусть еще положит. Княгиня тоже гостей встречать будет.

– Куда? – ахнула Озарка и корзинку схватила.

Не боись, – так же равнодушно ответил парень, – погоди чуток, щас обратно корзину вынесу. И вчерашнюю тоже. Почто уехала вчерась, корзины не дождалась?  Говорил он ровно и монотонно, что совершенно не понятно было, спрашивает он али нет.

Но Озару волновали не какие-то там корзины! И она, с отчаянием глядя на парня, выдохнула:

– А где же княжич?!

Парень впервые на Озарку глянул. Да, так, что она в своей зимней душегрее и платочке пуховом, дурой себя почуяла. Аж щеки вспыхнули. А парень фыркнул:

– Ты что ж, дуреха, решила, что раз княжич в крепости, значит непременно сам тебя встречать выйдет? Ты ж, поди, – хохотнул он, – для него вырядилась, да?! Ох, и дура-девка! Где тебя такую Абсей нашел-то?!

– Сам дурак, – только и смогла ответить Озара, от парня отворачиваясь. – Где надо, там и нашел...

И что он смеется? Ну, да, думала. Так вчерась-то сам княжич пришел за печевом. И сам у нее пирог с зайчатиной попросил. Ну, не приснилось же ей такое...

Парень, насмешливо фыркая и то и дело покатываясь от смеха, унес корзинку на кухню. А Озарка осталась ждать как велено было. Не стала бы, но, и правда, завтра уже не в чем будет пироги везти.

От нечего делать, пытаясь обиду свою перебороть, стала оглядываться вокруг. А может надеялась княжича увидеть. Ну, хоть глазком, ну, хоть разочек. Чтоб убедиться, что не привиделось вчерась, не поблажилось...

Хозяйственный двор в княжьем тереме был небольшой. Ну, может чуть больше, чем их с батюшкой. Только поленница, что под навесом пряталась, вдоль всей стены тянулась. Им столько дров на десяток лет хватило бы. Но княжий терем огромный, печи большие, прожорливые, небось на зиму две таких поленницы надобно...

– Держи, – незаметно вернулся парень и сунул обе корзины в возок. И вчерашнюю, и сегодняшнюю. – Не забудь Абсею про пироги и гостей княжьих передать. А то князь недоволен будет.

– Не забуду, – буркнула. – Чай не дура.

Парень насмешливо фыркнул, а Озарка покраснела снова. Да, чтоб не расплакаться губу прикусила. И так стыдно и обидно, а еще этот дровосек проклятый насмехается. И пирог с зайчатиной жалко. Уж так она старалась, а все зря...

Стегнула вожжами Кишку и, развернувшись, домой поехала, носом шмыгая, да слезы рукавом утирая. Не хотела плакать Озарка, да само как-то получалось.

***

– Вой, – Рыж прильнул к витражному окну, разглядывая двор через крошеный кусочек прозрачного бесцветного стекла, – глянь, девка вчерашняя приехала. С Серым цапается.

Вой поднял голову, опираясь руками в столешницу, чтобы не свалиться. Комната перед глазами закружила, заплясала в пьяном хороводе. Девицу он помнил. Хорошенькая.

Попытался встать, но ноги не держали. И он снова плюхнулся на скамью, больно ударившись локтем об стол. Выругался. Да, чтоб этих девок леший побрал! Все беды от них! Притянул к себе кувшин с холодной, только из погреба медовухой, который хитрый Рыж отодвинул подальше. С начала утренней попойки кувшин потяжелел, или руки от медовухи ослабли. И Вой, не удержав его на весу, плеснул ароматным напитком на скобленую поверхность... По опочивальне поплыл легкий, пряный аромат меда с травами.

– Давай, лучше выпьем, друг, – старательно выговаривая слова произнес Вой. Эта короткая речь далась ему с трудом.

– Нет, – отмахнулся Рыж, – ты же знаешь, я от медовухи чешусь.

– Прикажу принести вина. – Вой не отступал. Он уже выпил в одиночку пару кувшинов. Почти залпом. И теперь весь мир качался перед глазами, как качели на празднике Весны.

– Твоему отцу это не понравится, Вой, – покачал головой друг.

А Вой зарычал и с силой швырнул почти полный кувшин в стену. Медовуха плеснула широким языком на бревна сруба и разлетелась мелкими каплями по всей опочивальне. Запах меда и хмеля сразу же стал невыносимо душным. Но Вой будто не заметил.

– Мне плевать, что ему понравится, а что нет, – снова зарычал он. – Я сказал не женюсь на Златославе! И я на ней не женюсь! И вина прикажу принести! – Он кое-как поднялся, шатаясь и покачиваясь добрел до двери и распахнув ее пинком заорал, – вина мне! Живо!

Рыж тяжело вздохнул. Не понятно, чего друг так взъярился. Знал же, что отец женить его хочет. Князь об этом говорил каждый раз, когда встречал сына. Так что ничего неожиданного сегодня не случилось. Ну, а Златослава, дочь соседнего князя, говорят, красива. А если вспомнить, что мать девушки царских кровей, так и вовсе становится понятно, завидная невеста.

Но Вой, услышав, что свадьба будет как только ляжет снег, взбесился. И начал пить. С самого утра.

Глупо. Уже ничего не изменишь. Коли князья сговорились детей поженить, стало быть так оно и будет. Хочешь или нет. А сговор разорвать не просто. Вот если бы Рыжу предложили такую невесту, то он не стал бы нос воротить. Радовался бы. Но кто же предложит? Да, он вырос вместе с княжичем, верным другом ему был, братом. Но все всегда помнили, что никто он в крепости-то. И живет в тереме княжьем из милости.

Рыж поморщился... От запаха меда тело зудело. Всегда так, сколько себя помнил, с самого детства, в рот не мог взять сладкое лакомство, сразу сыпью покрывался.

– Вой, – позвал он, – давай прогуляемся, а? Пусть приберут здесь, а то медом несет, сил нет терпеть. Сам знаешь, распухну я, если здесь останемся.

И тебя ветерком обдует, освежит. Может в себя придешь. Подумал он, но вслух не сказал.

Вой даже ухом не повел, будто и не услышал просьбы друга. Но, едва держась на ногах, шатаясь и покачиваясь, молча пошел прочь по коридору на выход. Рыж довольно хмыкнул, набросил на плечи легкий, короткий кафтан, прихватил такой же для Воя и рванул из комнаты. Быстрее на воздух, пока он еще терпит и не чешется, как блохастый пес.

Вроде Вой и шел медленно, и сам Рыж нигде не задержался, но догнал приятеля уже на высоком крыльце. Княжич, перевалившись через перила, блевал, избавляясь от медовухи. Неудивительно. Два кувшина за раз и для такого крепкого парня было многовато. А когда Вой поднялся, так Рыж увидел,что взгляд его посветлел, перестал быть мутным.

Княжич молча взял кафтан. Накинул на плечи и отвернулся... К воротам крепости медленно брела старая лошадь пекаря Абсея, тянувшая за собой возок...

– О, – повеселел Вой. Он уже и забыл, что друг только что говорил ему о том же. Хохотнул, – глянь, Рыж, девка вчерашняя... Хорошая девка, как яблочко наливное, спелое. Стоит только за ветку схватить, так само в руки свалится. Коли жениться время пришло, значит надо напоследок гульнуть по саду яблоневому, деревья потрясти, яблочки посшибать.

– Вой, не надо. Князь рассердится. – Попытался остановить княжича рыжий. Но тот только рукой махнул. Как всегда впрочем.

***

Дочь пекаря он догнал у самых ворот. Стража уже створки отворила, чтобы выпустить подводу, но Вой самолично подхватил под уздцы старую клячу, что по недомыслию называлась лошадью, и остановил возок. Заглянул в темноту под пологом. Вчерашняя девица, как котеныш малой из корзинки, смотрела на него, распахнув глазищи. Огромные, на пол лица. Блестящие. И такие же испуганные.

– Что же ты, красавица, уезжаешь уже? А со мной повидаться? – оскалился Вой. Медовый хмель все еще туманил голову, заставляя забыть наставления отца.

Не гуляй в Вартаре. Не плоди байстрюков на своей земле.

Не срами княжеский род перед горожанами.

Не ославь себя пред своими людьми. Тебе с ними потом еще всю жизнь жить и ими же править.

Все потонуло в пьяном мороке, сгинуло без следа. Только одна обида и осталась. Коль князь сына слушать не желает, так и сын отцовы заветы чтить не обязан.

– Княжич?! – ахнула девка, вспыхивая искренней радостью. – Не поблажился!

И тут же смутилась, вскинула руку, прячась за рукавом... А мочка маленького ушка, едва выглядывающая из-под платка, порозовела.

Уж как Вой смог разглядеть это в полумраке возка, неизвестно. Но увиденное плеснуло по жилам кипятком, заставляя сердце биться в груди, как всполошенная птица. Он тихо рыкнул. Рука дернулась.

Схватить.

Выволочь девку, прижать горячее тело и впиться поцелуем в пухлые розовые губы, растянутые в счастливой улыбке.

Еле сдержался.

Все Рыж... Подошел со спины и задышал, напоминая о себе. Потом ведь плешь проест, нудя о приличиях.

И о стражнике, дядьке Добромире, который, хмуря недовольно брови, наблюдал за ними, стоя у ворот. К старому вояке, который приходился родственником пекарю, сам князь с уважением относился. И от сына того же требовал. Верный воин, как верный пес, многое простить может, но не прилюдно нанесенное оскорбление.

О князе, который непременно узнает, что сын при всех тискал вартаровскую девку. И будет недоволен.

Если бы не медовуха... И не желание сделать супротив воли отца... Отступился бы. Но не сейчас. Сейчас кровь княжья, строптивая и буйная, требовала настоять на своем.

Вой сделал шаг вперед, но пошатнулся, впуская из-за спины, пробившийся сквозь серые тучи лучик полдневного солнца и отразившийся в сверкающих глазах Озары. И вдруг понял:

– Плакала?! Кто посмел обиду учинить?! – Сейчас он и вправду готов был биться за нее со всем миром. Непокорная ярость, бурлившая в жилах, нашла выход. Кто посмел обидеть ЕГО девку?!

И она будто почуяла его искреннее желание защитить... Осторожно опустила рукав, открывая сияющие радостью заплаканные глаза. Взмахнула ресницами, последнюю слезинку хрустальную роняя, и улыбнулась виновато:

– Никто. – И добавила, потупив взор и снова завлекательно розовея щечками, – я пирог с зайчатиной привезла, как вы просили. А он забрал... А я сама пекла... Для вас, княжич... Чтоб вы ни с кем не поделились...

Добавила после запинки и снова, как вчера, зарделась, запуская еще один огненный вихрь в отравленной хмелем крови. И в штанах стало тесно, и на от стука сердца рубаха подрагивать начала. Ох, и горяча девка! Упустит, дурнем будет.

– Рыж! – рыкнул он, не сводя глаз с девицы. – Слышал?! Найди пирог и забери. Сам съем. Ни с кем не поделюсь... Как и обещал.

Последняя фраза предназначалась не Рыжу, а ей. Раз обещал, значит выполнит. Оборонит. Сбережет. И от врага, и от лютого зверя, и от человека, коль он решит обиду учинить. Ну, и пирог съест один. Сам. Как обещал...

– Вой, – Рыж попытался что-то сказать, но княжич никого не желал слушать. Только рукой махнул и повторил приказ.

– Пирог, говорю, забери. Мое это печево!

И сам при этом от девицы глаз не отвел. А все потому, что после его слов счастливая улыбка вспыхнула на губах прелестницы, делая ее еще краше. Захотелось коснуться губ. Увидеть, как глаза девичьи поволокой подернутся. Туманом страсти любовной наполнятся. И самому в их сладком омуте утонуть с головой.

Рыж недовольно поджал губы и, покачав головой, ушел, оставляя их одних. Волю княжича исполнять надобно. Хочешь – не хочешь, все одно.

– Сама, значится, пирог для меня испекла? – улыбнулся Вой девице.

– Сама, – отозвалась девица шепотом. И опустила взор, смущаясь от своего признания.

– А на завтра испечешь? – княжич не хотел заканчивать разговор и уходить, но дядька Добромир уже шел к ним, оставив ворота. Забеспокоился, видать, о племяннице, когда увидел, что Рыжа рядом нет. Побоялся девку наедине с парнем оставить без пригляда.

– Испеку, – выдохнула Озара, не поднимая взгляд. – С зайчатиной?

– С зайчатиной, – кивнул Вой, отпуская лошадь и отступая на шаг. И быстро прошептал, – я буду ждать.

А все потому, что стражник подошел уже слишком близко. Ему, конечно, можно приказать отойти и не мешать. И он даже послушается. Да, только дядька Добромир не его, княжича человек, а отцовский. Значит молчать не будет. Пожалуется князю...

Вой кивнул девке на прощанье, хлопнул клячу по крупу, отправляя повозку к воротам, и быстрым шагом догнал Рыжа...

– Что княжич хотел? – Дядька Добромир, хмуря лоб, заглянул в возок.

– Пирог заказать. С зайчатиной, – отозвалась Озара, не поднимая взгляда на сродственника. А вдруг тот взглянет в ее счастливые глаза и догадается, что совсем не о пироге они речь вели, хотя как будто бы только о нем и говорили.

Аж сердце от страха зашлось. Вдруг дядька расскажет все батюшке, и тот больше никогда ее в княжью крепость не отпустит? А увидеть княжича ей уж снова хочется. Мало повидались. Не нагляделась...

Хороший он. Ласковый.

– Смотри, Озарка, – дядька качнул седой головой, – коли княжич забижать будет, не молчи. И на него управу найдем. Сам к князю пойду с челобитной. Не зря же я двадцать лет ему, как пес, верой и правдой служу. Не позволю племянницу свою единственную на позор обречь.