Читать книгу "Тень княгини"

Глава 3. На глубине

Стерильный запах больничных коридоров безжалостно вытеснил из памяти Эвы дурманящий аромат цветущих замковых яблонь. В палате интенсивной терапии царила своя, пугающая математика: ритмичный звук кардиомонитора, мерное шипение аппарата искусственной вентиляции легких и ровные зеленые графики, в которые теперь превратилась жизнь главной телезвезды страны.

Олег Савицкий сдержал слово. Его статус майора юстиции, железобетонная репутация и суровое, не терпящее возражений выражение лица позволили провести Эву за матовые двери, куда обычно пускали только самых близких родственников. К тому же, ночное сообщение в телефоне Эвы перевело эту аварию из разряда несчастных случаев в категорию потенциального уголовного дела. Правда, понимали это пока только они. Столичный следователь лишь покачал головой:

– Мы подняли камеры на дороге. Перед машиной выскочил лось. Платонова уходила от столкновения со зверем, который проплыл в дымке дороги и исчез в лесу с другой стороны. А ее машину отбросило в отбойник, потом она перевернулась несколько раз до того, как оказалось в кювете. Женщина просто не справилась с управлением в сложной дорожной ситуации.

Эва остановилась у кровати, чувствуя, как к горлу снова подступает тяжелый, колючий ком.

От блистательной Снежной королевы, которая еще позавчера ловила восхищенные взгляды инвесторов в залах приемов, не осталось почти ничего. Лицо Анны – то самое безупречное, фарфоровое лицо, которому безоговорочно верили миллионы зрителей, – было скрыто под плотной глухой маской из бинтов и фиксирующих пластырей. Тонкие пластиковые трубки змеились по ее рукам, исчезая под казенной больничной простыней.

Единственным, что осталось неизменным, было царственное спокойствие ее фигуры. Только теперь это был покой не победительницы, а пленницы изувеченного тела.

Эва осторожно, боясь потревожить сплетение проводов, опустилась на стул рядом с кроватью. Она достала свой телефон и в который раз открыла ночное сообщение. Фотография темного кулона с лодочкой и замершей на носу птицей манила своей неразгаданной, седой тайной.

«Что ты нашла, Анна? Куда ты влезла?» – мысленно спросила Эва, вглядываясь в архаичные, грубые линии артефакта.

Майор Савицкий, хмуро наблюдавший за ней от дверей палаты, кивнул на прозрачный пластиковый пакет, лежавший на металлическом столике у аппарата ИВЛ.

– Вещи из ее сумочки и салона машины. Следователь собирается передать их Константину Лебедеву. Тот примчался со своей стройки, как только узнал, сейчас оформляет какие-то бумаги в ординаторской. Личные вещи жертвы рядового ДТП… Кем бы эта жертва ни была в своей блистательной жизни.

Эва пододвинула пакет к себе. Сквозь плотный пластик тускло блеснул темный металл. На ее руку лег потемневший от времени кулон. Вживую он казался еще более тяжелым и древним. Грубая лодочка, гордая птица на носу – символ проводника душ, символ перерождения. Древний артефакт созданный каким-то мастером тысячу лет назад. Как он попал к Анне?

Возможно, эта древняя лодочка была символом какого-то рода, который пришел из-за большой реки и лодка стала знаком перехода и новой жизни. Пусть она снова станет символом спасения. Пусть Анна живет. Эва почувствовала дрожь в кончиках пальцев и опустила кулон на серую медицинскую тумбу рядом с кроватью.

Анна действительно нашла нечто поразительное и держала это при себе до самой катастрофы. И зачем-то ехала с ним к Эве. Ночью.

Эва сама слышала, что Платонова обещала утром зайти к Родиону Казимировичу. Значит, она не планировала никуда ехать ночью. Но почему-то выехала из города ближе к двум часам ночи. А потом в 2.14, будучи уже на трассе, написала это сообщение Эве.

Они не были даже приятельницами. У них даже не было номеров телефона друг друга. Но она зачем-то попросила ее номер у Марка в такое время. Федор звонил ему вчера и теперь они знали, что Анна написала ему около часа ночи и попросила прислать контакт Эвы.

Эва еще раз коснулась холодного металла и взглянула на молчаливую, закутанную в бинты фигуру на кровати.

Она открыла снова пакет с вещами. Сумочка. Простая лаконичная черная женская сумка из премиальной кожи, а не тот крошечный бархатный клатч, с которым Анна была на приеме. Значит она успела заехать домой и переодеться, но потом что-то заставило ее снова выйти из дома и сесть за руль.

Взгляд Эвы вдруг зацепился за другой, совершенно обыденный предмет на дне пакета. Небольшая пластиковая бутылка дорогой минеральной воды. Она почти не пострадала, лишь пластик чуть смялся от удара, а внутри плескалась кристально чистая жидкость. Крышка была вскрыта и в бутылке не хватало совсем немного воды.

В голове Эвы мгновенно вспыхнуло воспоминание. Вчера ночью, выходя из сияющего зала приемов, она выбросила в урну на парковке бумажную салфетку. И ее взгляд – вечная привычка антиквара фиксировать малейшие несоответствия – упал на выброшенную, абсолютно новую бутылку воды точно такой же элитной марки. Крышка была вскрыта и в бутылке не хватало буквально нескольких глотков воды. Федор тогда еще тихо рассмеялся, обнимая ее за плечи и увлекая к машине: «Эва, умоляю, не трать свою дедукцию на разгадывание тайны мусорного бака. Кто-то просто не захотел везти лишнюю воду в салоне».

Холодок, пробежавший по спине Эвы, стал ледяным. Несоответствия всегда пугали ее. Также как и некоторые соответствия. Выброшенная на парковке почти полная бутылка воды премиального бренда казалась странной. Но еще более чужеродной казалась эта, вторая, почти целехонькая бутылка с чуть отпитой водой, извлеченная из страшного кровавого месива, в которое превратился спорткар. Эва обернулась на Олега и увидела, как из-за его спины возникло лицо Федора.

И сразу же в комнату вошла медсестра.

– Вещи забирать будете?

– Какие вещи? – неуверенно переспросила Эва.

– Эти, – кивнула на пакет медсестра. – Вы сестра?

Эва неопределенно пожала плечами.

– Сестра, – ответил за нее от двери Олег.

– Ну так и забирайте. Здесь нельзя дольше находиться. Вам и так врач разрешил эти пять минут в виде исключения.

– Я думала, Константин Лебедев заберет, – вспомнила Эва вчерашнее имя, прозвучавшее рядом с именем Анны.

– Он уже уехал. Оплатил для нее лучшие палаты, как будто мы бы и так ее не положили в лучшие. Настоял чтобы ее после реанимации перевели в платное отделение. А к ней не зашел. Сказал, что не может видеть ее в таком состоянии. Да и она бы этого не хотела.

Эва сглотнула подступившие к горлу слезы и кивнула. Да, Анна бы не захотела.

Медсестра проверила датчики и строго посмотрела на Эву:

– Вам одна минута. Как будете уходить, прикройте дверь. Одноразовые халаты выбросите внизу.

Эва подошла ближе к кровати и тихонько, одними кончиками пальцев коснулась бледной, безвольной руки телеведущей. Кожа была пугающе прохладной.

– Я не знаю, слышишь ли ты меня...

Эва наморщила лоб, услышав как ее тихие слова разрезали больничную тишину.

– Мы с тобой никогда не были подругами, Анна. Но ты точно не заслужила этой темноты. Я обещаю тебе: когда ты выйдешь отсюда, мы вместе разгадаем с тобой историю старого кулона. Только, пожалуйста... не сдавайся. Это очень старая вещь, ты нашла настоящее сокровище. Наверное, ты и сама это поняла. Точнее я смогу сказать, когда проведем экспертизу. Это очень редкая вещь.

У Эвы выступили слезы, но голос не дрогнул.

– Судя по всему, примерно IX-XI век, не позже. И я теперь знаю, что эта вещь что-то для тебя означала. Иначе, ты бы не выехала в ночь после приема на трассу.

Она смотрела на неподвижную фигуру Платоновой, собираясь уходить, как вдруг ее натренированный на поиск мельчайших деталей взгляд уловил едва заметное изменение.

Сначала дрогнул график на мониторе – зеленый луч пульса совершил короткий, нервный скачок, нарушив монотонный ритм. А затем Эва увидела это.

Под тонкими, почти прозрачными веками Анны, окруженными страшными лиловыми гематомами, началось быстрое, лихорадочное движение зрачков. Ее пальцы, секунду назад безжизненно лежавшие под рукой Эвы, вдруг слабо, но отчетливо дрогнули. Они судорожно сжались, словно Платонова прямо сейчас пыталась за что-то ухватиться в своей спасительной темноте. За край ее одежды? Понимала ли Анна, что говорила ей Эва? Слышала ли ее?

Врачи говорили о глубокой, безнадежной коме. О полном отсутствии рефлексов. Но Эва, затаив дыхание, отчетливо видела: Анна не просто лежала в пустоте. Там, по ту сторону своего беспробудного сна, она прямо сейчас на что-то смотрела. Она что-то переживала. И это «что-то» заставляло ее сердце биться быстрее.

Глава 4. Лотос в тумане

IX век. Земли дреговичей.

Густая, почти осязаемая молочная дымка тяжело висела над черными водами Ясельды. Река, извилистая и коварная, словно живой змей, несла их челн сквозь камыши в абсолютной, звенящей тишине. Ясельда вела их сквозь низинные топи, где вода и земля давно перестали быть разными стихиями. Слышался лишь едва уловимый всплеск воды, когда весло мягко, без единого стука о деревянный борт, погружалось в глубину.

Болота кормили их и защищали. Чужие в них гибли быстрее, чем в открытом бою. По этим водам , как говорили старики, когда-то шли купцы с янтарем, связывая север и юг, а теперь по ним плыла она – спасать городище ради той, что когда-то спасла ее.

В узкой славянской лодочке-долбленке, выпрямив спину так, словно проглотила железный прут, сидела молодая княгиня Мара. Под ее тяжелым шерстяным плащом крупной дрожью билось сердце, но на бледном, осунувшемся лице застыло выражение ледяной жертвенной решимости.

Там, позади, за пеленой тумана, остался ее терем. Остался спящий в теплой постели пятилетний сын, чьи разметавшиеся русые волосы она в последний раз поцеловала всего два часа назад. Остался князь Тихомир, сжимающий рукоять меча до побелевших костяшек.

Времени больше не было. Всего в одном дне конного пути от их городища черной саранчой надвигалось могущественное войско кочевников. Дозорные принесли страшную весть на закате: врагов было так много, что даже если раздать копья и топоры всем женщинам и старикам, армия чужаков все равно будет превосходить их в три раза. Это была верная, неминуемая смерть. Княжеский двор сожгут, мужчин вырежут, а ее сына превратят в раба.

Поэтому вчера вечером Мара, велев страже никого не пускать в свои покои до самого рассвета, под предлогом долгих молитв богам о спасении, спустилась в сырую, пропахшую тиной шахту. Тайный ход, служивший для подачи в терем воды во время осад, вывел их к скрытой в камышах лодке.

Мара бы не осмелилась на такое одна. Но за ее плечом, на корме, мерно и беззвучно опуская весло в черную воду Ясельды, сидела та, кого в тереме со страхом и трепетом называли Тенью.

Много лет назад, накануне своей свадьбы, Мара увидела, как чужеземные торговцы сбросили с телеги у ворот их поселения бесформенный, окровавленный куль. Девушка. Без имени, без сознания, страшно обезображенная и умирающая после какой-то жестокой, варварской казни. Мужчины из дружины отца брезгливо морщились, предлагая поскорее избавиться от обузы, отдав ее на съедение волкам, чтобы чужая смерть не навлекла гнев богов на грядущий союз.

Но юная Мара, переполненная предчувствием собственного счастья, не могла позволить кому-то умереть в такой день. Она велела лучшим лекарям выходить несчастную, приказав заботиться о ней так, словно это была не изувеченная чужачка, а диковинная, раненая птица. Мара верила, что милосердие задобрит богов.

Через год, навестив родителей, молодая княгиня забрала выжившую девушку с собой в новый терем и никому не сказала, что она и есть та выжившая. Она дала ей имя – Донна. Но за глаза люди быстро окрестили ее Тенью. Тень княгини звали ее в тереме, и Мара знала, что на ее служанку смотрели с опаской даже повидавшие многое воины. Но она не была служанкой в привычном понимании. И она не была рабыней, хоть многие и считали ее таковой.

Донна носила глухие черные одежды, полностью скрывающие ее тело. Она умела появляться внезапно, словно соткавшись из воздуха, и так же бесшумно исчезать. Она оставалась незримой, но знала и видела все, что происходило на их землях. Мало кто догадывался, как сильно обрадовалась Мара, когда поняла, что ее молчаливая помощница умеет понимать чужие знаки, разбирается в целебных травах и обладает острым, почти мужским умом. Донна стала глазами и ушами княгини, ее тайным советником. Мара и сама не заметила, как привязалась к этой безмолвной черной фигуре, навсегда замершей за ее правым плечом.

Князь Тихомир долгое время смотрел на эту странную дружбу с подозрением и брезгливостью. Черный, бесформенный силуэт служанки раздражал его. Однажды, в порыве гнева, он потребовал сорвать с девки покрывало, чтобы посмотреть, кто прячется в его доме.

– Не делай этого, муж мой, – тихо, но твердо сказала тогда Мара, преградив ему путь. – У нее нет лица.

Тихомир побледнел и больше никогда не отдавал подобных приказов. А Мара ни за что не согласилась бы расстаться со своей Донной. Она знала: в этом жестоком мире нет человека более преданного. Тень не предаст. Тень отдаст за нее жизнь, не задумываясь.

Именно Донна вчера вечером, когда отчаяние уже сковало терем ледяной коркой, бесшумно вошла в покои Мары. Она принесла узкий лоскут тонко выделанной кожи и обугленную лучину. На коже Тень быстро вывела лодочку с птицей на носу, древний знак, который был скрыт под ее одеждой на материнском амулете.

Мара не поняла ни смысла знака, ни странных слов, но спорить не стала, когда Донна отдала послание самому быстрому верховому, велев скакать к границе соседних земель, а Маре сказала готовиться к ночному спуску по водной шахте.

– Это покажешь только ему, – глухо сказала Донна посланцу, который задрожал, лишь услышав к кому его отправляют. Больше ничего. Остальное скажем, когда придет к камню.

Потом они с Марой еще стояли какое-то время молча.

– Его зовут князь Ратибор, – глухо, едва размыкая губы, наконец произнесла тогда Донна, скрытая под слоями черной ткани. – Но все знают его как Лютого.

– Он самый жестокий сосед моего мужа. Еще отец князя Тихомира наказывал не будить лиха и не подходить к старому дубу на границе.

– Он не сможет проигнорировать этот знак. Он придет.

Мара видела, как занервничала ее Донна на этих словах. Верила ли она сама, что князь Лютый придет к дубу, чтобы говорить с двумя женщинами из-за знака на кожаном лоскуте?

И вот теперь, спустя почти два часа ночного пути сквозь плотный речной туман, челн мягко ткнулся носом в илистый берег тихой заводи.

Мара вздрогнула, услышав впереди, за стеной камышей, тяжелый хруст веток и фырканье коня.

Туман чуть расступился, неохотно отдавая свои тайны. У самой кромки воды, на небольшой сухой возвышенности, врастал в землю исполинский священный дуб. Его ствол был так широк, что трое дюжих воинов не смогли бы обхватить его руками. На почерневшей коре виднелись глубокие зарубки – древний знак границы.

У толстых, узловатых корней стоял человек.

Князь Ратибор по прозвищу Лютый нетерпеливо перебирал кожаные поводья огромного боевого гнедого жеребца. На князе была кольчуга, тускло блестевшая во влажном воздухе, и тяжелый плащ из волчьих шкур. Его лицо, изрубленное шрамами былых сражений, напоминало высеченную из камня маску.

За его спиной, в тумане, долго ничего нельзя было различить. Но Мара слишком хорошо знала мужскую осторожность, чтобы поверить, будто Лютый приехал к границе один. Где-то за деревьями коротко фыркнул еще один конь. На миг между стволами тускло блеснуло железо – и снова исчезло.

Завидев женщин, выходящих из лодки, князь Ратибор бросил на княгиню холодный, пронизывающий взгляд, но почти сразу перевел его за ее спину. Он не отрываясь смотрел, как фигура в черном ловко и бесшумно привязывает сырую веревку челна к толстой ветви ольхи.

– Кто послал мне знак? – его голос ударил над водой, как гром. В нем не было ни приветствия, ни уважения. Только лязг стали и затаенная угроза.

Князь сделал тяжелый шаг в сторону Донны, но девушка, словно испуганная птица, мгновенно скользнула за спину своей госпожи, сливаясь с ее тенью.

Мара выпрямилась, заставляя себя поднять подбородок. Она – княгиня. Ей нельзя показывать страх перед этим диким зверем.

– Говорить с тобой пришла я, – твердо произнесла Мара, хотя голос ее слегка дрогнул от сырости и волнения. – Моему мужу нужен союз с тобой, Ратибор. Войско степняков в одном дне пути от нашего городища. Если ты приведешь свою дружину на подмогу, мы ударим вместе. И они отступят.

Лютый усмехнулся. И его усмешка была страшнее оскала волка.

– Хороший план, княгиня, – протянул он с ледяной издевкой. – Вот только с чего мне тащить своих людей на верную смерть? Мы только вернулись из тяжелого похода. Мои псы еще не оголодали настолько, чтобы грызться за чужую кость, защищая чужих жен. Пусть Тихомир сам обороняет свое городище.

Он потянул поводья, собираясь вскочить в седло. Переговоры были окончены, так и не начавшись.

Мара почувствовала, как земля уходит из-под ног. Лицо спящего сына обожгло память. Она судорожно сглотнула и выкрикнула в туман слова, которым ее научила Тень:

– В память о лотосе, который цветет в тумане!

Движение князя оборвалось. Гнедой жеребец тревожно всхрапнул и переступил копытами, почувствовав, как каменная рука хозяина вдруг до хруста стиснула поводья.

Плечи рослого, непобедимого Лютого едва заметно дрогнули. Он обернулся не сразу – будто каждое движение давалось ему через боль.О нем говорили, что он никогда не показывает эмоций, если это не слепая ярость в бою. Но сейчас Мара увидела в его ясных, зорких глазах нечто немыслимое. Это был страх. Животный, первобытный страх, смешанный с такой невыносимой, застарелой мукой, что княгине захотелось отвести взгляд.