Текст книги "Женщина-зима"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhenschina-zima-86273.jpg)
Автор книги: Алина Знаменская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Голова пухла, раскалывалась, трещала. Ему было плохо. Трасса перед глазами начала двоиться. Он почувствовал, что не может вздохнуть глубоко – когда попытался сделать это, боль пронзила грудь до лопаток. Нужно было остановиться, выйти из машины, глотнуть воздуха и вместо воды – горсть чистого снега.
Неожиданно ярко он почувствовал на губах вкус снега, ощущение лопающихся на языке крошечных льдинок. Подумал: «Неплохо бы и голову сунуть в снег, так она раскалилась. Того и гляди – треснет».
Добров доехал до первой развилки. За поворотом темнел лесок. Синела стрела указателя: «Завидово». Борис добрался до опушки и остановился. Худо дело. Покопался в аптечке, нашел цитрамон и зажал в кулаке. Выйти бы из машины… Он испугался. Вдруг понял, что может умереть прямо тут, на повороте в Богом забытое Завидово, и никто не будет знать…
Он откинул голову на подголовник и прикрыл глаза. Сквозь полусомкнутые ресницы он видел легкое движение в перелеске. Сначала даже не понял – сон это или явь. Заснуть он боялся, знал – не проснется. Между тем ужасная слабость, охватившая все тело, не давала двигаться. Он заставлял себя вглядываться в картинку. Среди деревьев на лыжах двигалась женщина. Она не шла прямо по лыжне, а именно ходила от дерева к дереву и что-то там творила возле этих деревьев. Сквозь ресницы женщина казалась миражем, и он точно не мог утверждать, живая она или – видение. Сердце противно сбивалось с ритма. Доброва начал колотить озноб.
Вдруг он понял, что женщина делает – собирает хвою! Она высматривала самые зеленые молодые ветки и обирала с них хвою в сумку. Зачем она это делает, Добров не понимал и не старался понять. Он наблюдал безыскусную грацию движений и вдруг подумал: «Неужели это будет последнее, что я увижу?» Она осторожно общалась с деревьями, которые, кажется, с радостью отдавали ей часть своего богатства. Женщина была не одна. Из-за деревьев вынырнул худой высокий подросток с рюкзаком за плечами, что-то показал ей на ладони. Женщина улыбнулась. Добров и забыл, что такое бывает – что можно неторопливо ходить по лесу, слушая гул сосен и вдыхая запах смолы и хвои. Что можно не думать о поставках, конкурентах, прибыли, НДС и налогах.
Он снова попытался глубоко вдохнуть, но боль пронзила его насквозь. Ноги были ледяными. Он открыл дверцу машины и заставил себя подняться. Когда выпрямился, держась рукой за дверцу, люди в лесу увидели его и, прервав свои занятия, уставились удивленно. Он попытался улыбнуться им, наклонился, чтобы зачерпнуть снега, и тут ощутил глухой сильный удар в грудь. Кажется, от толчка он покачнулся и стал оседать в снег. Последнее, что он видел в этот день, были лыжники, бегущие в его сторону.
…Он долго не мог сообразить, где находится. Прямо перед ним колыхалась бледно-голубая занавеска. С подоконника розовыми цветами приветливо взирал на него ванька-мокрый. Добров чувствовал противную слабость во всем теле и сначала решил, что спит. Занавеска колыхалась не от ветра, а от движений котенка, бегающего за своим хвостом. Если это сон, то сон из далекого детства. Когда-то он жил в доме с геранями на окнах, с занавесками вместо дверей. По утрам там пахло блинами и душицей. И было спокойно на душе, как сейчас.
Котенок вскарабкался на кровать и уцепил Бориса за ногу мелкими коготками. Нет, это не сон. Котенок настоящий – от коготков стало щекотно.
Звякнула посуда. Сквозь занавеску Добров угадал силуэт женщины. Она поставила на стол глубокую миску, просеяла над ней муку. Налила что-то в муку и начала все неторопливо перемешивать.
Котенок спрыгнул с кровати и поковылял к женщине. Потерся о ее ногу и стал играть с помпоном тапочки.
Движения женщины были неспешны, плавны. Добров лежал и смотрел, боясь голосом или шорохом спугнуть картинку, которая привнесла в его состояние давно забытое, казалось – навсегда, чувство. Это неспешное домашнее спокойствие, исходящее от движений женщины, почему-то трогало его до слез, грело, как тепло русской печки. Он был такой слабый, беспомощный. Слеза катилась из глаза и попадала в ухо. У него не было сил вытереть щеку. Добров плакал отчего-то и понимал, что – живой.
Котенок вернулся из кухни переваливаясь. Его живот раздулся, от этого котенок стал еще более неуклюжим. Он примерился взглядом, уцепился за покрывало кровати и вскарабкался по нему. Бесцеремонно прошелся по руке Бориса, уселся под мышкой и стал смотреть на незнакомца, сонно сощурив глаза.
– Наелся? – понимающе улыбнулся Добров.
Его, вероятно, услышали в кухне. Там что-то вопросительно звякнуло и затихло. Мягкие шаги устремились к занавеске. Ткань колыхнулась, и он увидел лицо. Мягкую улыбку, которая очень украшала хозяйку. Убери улыбку – и лицо, наверное, станет совсем обыкновенным. Каштановые волосы, собранные в хвостик, немного усталые глаза. По ним, по глазам, Добров определил возраст – около сорока.
– Проснулись? – негромко спросила женщина и, наклонив голову, внимательно всмотрелась в лицо Доброва.
– Кто вы? – вопросом ответил он.
– Полина. – И она, вытерев полотенцем, протянула ему руку. Не успел он сообразить, как-то отреагировать, она мягко прикоснулась к его ладони, пожала пальцы. – Напугали вы нас. Наверное, понервничали?
Добров согласился глазами – моргнул.
– Теперь уже все позади. Вам надо отдохнуть. Все будет хорошо, Борис Сергеевич.
Видимо, вопрос возник в глазах у Доброва, поскольку она сразу пояснила:
– Мы паспорт ваш посмотрели. Я должна была вызвать врача. Ваше счастье, что нитроглицерин в аптечке нашелся. И Тимоха умеет машину водить. А то – беда…
Добров потихоньку вспоминал. И как он остановился на опушке, и как собрался таблетку снегом заесть. И лыжников среди деревьев вспомнил.
– Тимоха – ваш сын?
Женщина кивнула.
– У меня тоже сын. Только маленький.
Он говорил совсем тихо. Голос не подчинялся ему. Было немного неловко за следы слез, но только чуть-чуть. Почему-то было безразлично то, из-за чего он так терзался накануне. Словно со вчерашнего дня прошло сто лет. Словно наступила другая эпоха, с другими ценностями. Он думал о сыне, думал, что придется судиться из-за него с Галиной, но мысли эти текли, не задевая его чувств. Остальное было вообще не важно сейчас, зато важно было все, что говорила эта женщина. Он ждал ее слов, словно она могла открыть ему истину. Он следил за ней глазами, не делая движений, молча, по праву больного.
– Это хорошо, когда они маленькие. Полностью зависят от нас, всегда рядом. А подрос – вот-вот гнездо покинет…
Добров ничего не ответил. Он был немного разочарован. Ему на миг пригрезилось, будто эта женщина должна все знать о нем без вопросов и объяснений. И про Ростика, и про жену, и про Димку Корякина. Как было бы хорошо, если бы ей все было ясно… Но оказалось, она ничего не знает. А рассказывать у него сил не было. Да и глупо рассказывать все это незнакомому человеку. Нужны ей его проблемы?
– У вас сильный сердечный приступ. Я вызвала врача, – повторила она и добавила: – Только до нас не скоро доберутся. Машин мало, а район большой.
– Зачем?
– Как зачем? Сердце – это серьезно. Нужно кардиограмму снять. Могут уколы назначить.
– Мне уже лучше. Я сегодня поеду.
Добров попытался приподняться, но женщина сделала опережающее движение.
– Ни в коем случае. У вас давление низкое. Вам бы укол, а у меня ампул нужных нет. Те, что были, я вам уже сделала.
– А вы что – врач? – удивился Добров.
– А чему вы удивляетесь? – обиделась женщина. – Думаете, врачи бывают только в городе?
– Честно говоря, никогда не задавался этим вопросом, – признался Борис. Даже длинная фраза заставила его почувствовать одышку.
Он лежал и думал, переваривал информацию. Надо же – врач… А ведь можно было бы догадаться по ее речи. Говорит она не по-деревенски.
Женщина поставила у изголовья табуретку, застелила полотенцем.
– Я вам чаю заварила с травами. Сейчас принесу.
Какой все-таки у нее приятный голос… Добров чувствовал, как по спине и затылку поползло приятное покалывание. Оно обволакивало, словно гипноз, словно тихая колыбельная. Ему хотелось молчать и подчиняться, следовать тому, что она скажет, слушать ее голос, лишь бы не покидало странное, волшебное ощущение.
Она вернулась и принесла пузатый керамический чайник. Остро запахло липой и медом. Добров невольно зажмурился, вдыхая ароматы. А когда открыл глаза, перед ним стояли миска ноздреватых оладий и блюдце сметаны.
– Сейчас подушки повыше поднимем, и будет хорошо, – сказала женщина и наклонилась к нему совсем близко.
Он почувствовал ее теплый уютный запах – уловил в нем лишь арбузную нотку снега, дальше была какая-то трава, названия он не вспомнил. Она ловко подняла подушки, и действительно стало удобно. Борис попробовал чай с липой, слушая, как громко мурлычет котенок и в кухне тикают часы. Он ни о чем не думал, словно отдал себя на волю неведомой доброй силе. После чая он задремал. Проснулся от шума подъехавшей машины. Догадался, что приехали медики, и невольно поморщился. Не обращался он к врачам никогда, не любил этого.
Врачом оказался мужчина, примерно ровесник Доброва. Он стыдливо прикрывал лысину остатками волос, зачесывая их с одной стороны на другую. Такая манера всегда очень много говорила Доброву о человеке. Он мог бы описать характер и привычки этого врача, даже его комплексы и кулинарные пристрастия. Такие люди были неинтересны Доброву, и ему заранее было неприятно, что он лежит, а тот сейчас будет обращаться к нему покровительственным тоном. Но первый вопрос, который задал мужичок, его обескуражил:
– Вы что же, новый муж Полины?
– Глупостей-то не говорите, – отозвалась из кухни Полина. – Человеку плохо стало на опушке леса. А у вас, как всегда, мысли в одном направлении работают. Осмотрите больного-то повнимательней, Леонид Андреевич.
Замечание Полины немного охладило любопытство доктора. Он измерил давление, послушал сердце.
– «Скорую» вызывали?
– Зачем? – снова из кухни отозвалась хозяйка. – Пока ее дождешься, можно десять раз помереть. Я сама все сделала, что надо. Вы лечение назначьте. Без рецепта ампулы не купишь. Я сама уколы проколю.
– Да? – У врача брови вверх поехали. – Значит, больной здесь останется? Надолго?
– На сколько понадобится, на столько и останется. Или вы считаете, в таком состоянии можно садиться за руль?
– За руль нельзя. Можно забрать в больницу.
Добров с интересом слушал эту перепалку, не понимая ее сути. Ему было немного жаль незадачливого врача, и он понял, что доверяет Полине. Она все сделает как надо. А потому лежал и молчал, не высказывая никаких пожеланий, не встревая в разговор. Врачу, напротив, видимо, хотелось поболтать. Он подробно и обстоятельно стал рассказывать о коварствах стенокардии, об инфарктах и инсультах. Когда Добров вдруг почувствовал приближение тошноты, вызванное обилием медицинских подробностей, его снова выручила Полина. Она выглянула из-за занавески и коротко напомнила:
– Рецепт напиши.
Мужичок быстро накорябал рецепт и вышел в кухню. Борис закрыл глаза.
Знакомы… Возможно, вместе работали. Почему-то ему захотелось услышать, о чем они станут говорить.
– Значит, не твой? – донеслось до Бориса. – А я уж было подумал – ты траур сняла, Полина. А чё? Мужик справный, и – в твоей спальне. А машина его у ворот стоит? Крутая…
Доктору, вероятно, хотелось обмусолить эту тему, но его, кажется, оборвали. Что ответила хозяйка, Добров не расслышал. Зато хорошо слышал доктора. Тот, не стесняясь, сказал громко:
– Вот если бы ты, Полина, была посговорчивей, тогда, может быть, и фельдшерский пункт в деревне оставили бы, и сама бы ты под сокращение не попала… А строптивость, она ни к чему сейчас. Время не то.
– Не дождешься, Леня, – спокойно отозвалась женщина. – Обойдемся как-нибудь.
– Ну, это как сказать… – не унимался врач. Он, видимо, не торопился к другим больным, из ничего выуживая нитку давнего разговора. – Я слышал, ты практикуешь? Частным порядком, без лицензии?
Голос плешивого изменился, стал вкрадчивым, даже мягким, но слушать его было неприятно. Добров напрягся. Он догадался, что Полине тоже неприятен этот разговор. Встать бы и выкинуть этого Леню за ворота…
– Не практикую, а просто помогаю людям. Разница есть? А что это вы, Леонид Андреевич, моей персоной так заинтересовались? – усмехнулась Полина. – Может, хотите помощь оказать?
Доктор что-то вякнул. После чего голос женщины приобрел новые интонации:
– Или успокоиться не можешь, что я спать с тобой не стала, как другие? Или что знаю о тебе много? Ну? В чем дело-то?
Добров видел сквозь занавеску силуэт Полины. Она встала – руки в бока, в кулаке скалка. Поза не самая дружелюбная. Доктор это просек – засмеялся неловко, накинул тулупчик, засобирался.
– Хорошая ты баба, Полина. Сколько лет тебя знаю, всегда восхищаюсь тобой. Как там у Некрасова? «Коня на скаку остановит…» – пятясь к двери, продекламировал Плешивый.
Полина без лишних движений наблюдала за ним.
– Просто жалко, что такая женщина без мужика пропадает. Сколько лет уж Николая-то нет?
– Ничего, не пропаду, – успокоила его женщина, ступая следом.
– Всем ты хороша, – напоследок похвалил врач. – И ладная, и деловая. Вот только холодная ты, Полина.
– Какая есть!
– Ну да, ну да. Женщина-зима, – усмехнулся врач и прикрыл за собой дверь.
А Полина осталась стоять со скалкой в руке. Доброву захотелось расспросить ее обо всем, что услышал. Но он почувствовал, что снова вязнет в чем-то теплом и властном. «Женщина-зима», – с улыбкой подумал он и уже через минуту провалился в сон.
Глава 4
Машина подъехала к пекарне, и Люба выпрыгнула на снег. Она сразу обратила внимание на собственную походку – пока шла от машины к пекарне. Где былая легкость, где пружинистый шаг? Она тяжело брела, как усталая женщина: голова книзу, ноги поднимаются через силу. Куда это годится?
Любава выпрямила спину, подняла голову и сразу наткнулась взглядом на огромный амбарный замок на дверях бывшего склада, а ныне ее пекарни, каждое утро выдающей новую партию ноздреватого деревенского хлеба. Было еще совсем темно, редкие звезды домигивали в предутреннем зимнем небе. Она потрогала замок и зачем-то оглянулась, словно могла увидеть зачинщиков такого бунта. Получается, что пекарь не вышел на работу, ее даже не предупредив? А что делать с заказчиками? Любава начинала закипать.
Назад к машине уже не шла, а бежала. Щеки ее гневно горели наравне с глазами.
– К Антипову поедем, пекарю.
У Антиповых в доме свет не зажигали. Пекарь был ни сном ни духом. Он вытаращил на нее сонные глаза и объявил:
– Так вы же пекарню продаете, Любовь Петровна! Так Пухов сказал. Он и замок повесил. Я тоже удивился сначала. А потом думаю: все может быть… Дело хозяйское…
Любава задохнулась собственным возмущением. Она не знала, как сдержать себя, чтобы не взорваться, не обложить по полной программе ни в чем не повинного пекаря. День начинался как в кино. Тем не менее нельзя было терять ни минуты.
Во дворе Пуховых надрывалась овчарка. Лаяла, гремела цепью, бросалась на ворота. Любава долго стучала в калитку, прежде чем Пухов – круглый маленький мужичок в накинутом поверх майки тулупе и валенках на босу ногу – неторопливо спустился с крыльца и вышел к ней за калитку. Любава поняла, что разговаривать с ней при домашних Пухов не собирается. Что-то нехорошо заныло в глубине ее существа. Но виду она не подала. Тем более что и Пухов виду не подавал – улыбался во все свое гладкое лицо, жмурился на морозце, позевывал спросонья.
– Любовь Петровна! Красавица! Утречко доброе… Вот кому не спится… Смотрю – на новой машине. Дай-то Бог…
Любава пропустила мимо ушей «новую машину». После того как Семен оставил ее без грузовика, она вынуждена была договариваться с соседом. Пришлось взять в аренду «уазик», а в придачу – его хозяина в водители. При ее положении это было разорение, но деться некуда. Теперь каждый ее промах, каждая деталь станут известны соседке. Сплетен не избежать.
– Я что-то не поняла, Василич, насчет пекарни. Почему замок? Что за новости?
– Погоди, погоди, Петровна, – все с той же сладкой улыбочкой продолжал Пухов. – Наше с тобой дело порядка требует. Так?
– О каком порядке речь? Разве у меня в пекарне порядок не соблюдается? Санитарные нормы?
Любаве стало жарко, и она размотала на шее платок – тонкую «паутинку».
– Остынь, Петровна. Пекарня-то она, конечно, твоя, но помещение-то мое. Так?
– Ну и что? – опешила Любава. – Мы тебе за аренду исправно платим. У нас с тобой договор, Василич, и ты не зарывайся. Я должна хлеб везти на точки. И кроме того, у меня – школа, детсад и детдом! Там хлеб нужен ежедневно! Свежий! Давай ключи.
– Торопыга ты, – подхихикнул Пухов. – Разобраться надо. Претензии у меня к вам. Что сам-то? Я хотел с Семеном потолковать…
– Что за новости, Зиновий Васильевич? Всю дорогу я документацию вела, при чем здесь Семен?
– Уплачено у вас, оказывается, не все… – как бы не слыша ее, продолжал он. – И вообще… Мне помещение понадобилось. Хочу свое дело открыть.
Любава разинула рот, не в состоянии вымолвить ни слова.
– Ты, я слышал, с мужем-то разводиться собралась? Дело ваше. Конечно, я тебе, Любовь Петровна, не указ, но совет все же дам по праву старшего. Продавай пекарню. Одна ты это дело не потянешь. Красоту свою только надорвешь. А продашь – деньги выручишь неплохие…
– Спасибо за совет, – наконец обрела дар речи Любава. – Так ты что же, всерьез решил мне пекарню не открывать?!
– Заморозила ты меня совсем, – крякнул Пухов и стал приплясывать от холода. Маленький круглый шут. Чего он хочет? Что ей делать? Не драться же с ним?!
Пухов потер руки и повторил:
– Неувязочка вышла в нашей бухгалтерии, Петровна. Я проверял на досуге. Не сходится…
– Как не сходится?! – ахнула Любава, все еще не веря своим ушам. – Мы же с тобой проверяли последний раз, все сходилось! Почему же теперь…
– А потом я дома, в спокойной обстановочке, перепроверил – не сходится. Как есть – расхождения. И немалые, скажу я тебе, Петровна… – Пухов прищелкнул языком так, словно сожалел, что сразу не заметил расхождений. – Ты собери бумаги-то, тогда и потолкуем. Но лучше всего – продавай! Оборудование у вас не ахти какое, но если в цене сойдемся, могу рассмотреть… Исключительно из сочувствия к тебе, Петровна, к твоему женскому положению…
Любава повернулась и пошла к машине – платок размотан, пальто нараспашку. Она не хотела больше слушать эту галиматью. Этот бред собачий, что сочинил Пухов от избытка свободного времени. Она забралась в машину, напоследок оглянулась на забор Пухова, на крашеную калитку с надписью «Осторожно, злая собака». Уже светало. Небо на востоке высветлело, подернулось розовым. В домах появились огни. Кое-где дымы потянулись в небо – люди начинали топить печки.
– Куда теперь? – равнодушно и сонно спросил сосед, и Любава поняла, что она одна. С прежним водителем можно было хотя бы посоветоваться, он знал их дела и был проверен временем. Теперь он вместе с машиной остался при магазине. Одна во всем мире. Наедине со свалившимися проблемами, решать которые нужно немедленно. Она не могла, как Скарлетт, сказать себе: «Об этом я подумаю завтра». Решать нужно было немедленно. Сегодня. Сейчас.
«Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик…» – подумала она невесело. А соседу сказала:
– В город поедем. На хлебозавод. Только быстро, Слава. Бензину хватит?
На хлебозаводе она договорилась, что неделю будет брать у них хлеб каждое утро. Ровно столько, чтобы хватило на школу, детсад и детдом.
Когда вернулись в райцентр, уже совсем рассвело, у детдома орудовал дворник. Заведующая выбежала навстречу машине.
– А мы уж решили, вы нас без хлеба оставите сегодня… – не сумев скрыть упрека в голосе, начала заведующая.
– Как можно! – бодро возразила Любава. – Разве такое было?
– Не было, – согласилась заведующая. – Ни разу не было. Да и хлебушек ваш – не чета городскому. Я и домой беру всегда только ваш.
Любава слегка стушевалась при этих словах, но тут же сказала:
– С недельку придется потерпеть, поесть городского.
– А что такое?
– Пекарь приболел. А заменить некем. Никто, кроме него, секретов не знает.
– Ну что ж, подождем…
Та же картина повторилась в садике и школе. Когда последний лоток с хлебом был выгружен из «уазика», Любава отпустила водителя и закрылась дома. Мозг ее непрерывно работал. Он интенсивно и на разные лады прокручивал сразу две мысли.
Одна мысль была экономическая и касалась сегодняшних убытков, понесенных от приобретения готового хлеба на хлебозаводе. Мозг неукоснительно и без труда вел подсчет предстоящих материальных бедствий, если подобные приобретения она станет делать и дальше. Она может себе позволить пару дней. Не больше. А там или она решит проблему, или нужно будет отказывать постоянным клиентам и… продавать пекарню. Чего и добивается Пухов. Глаз положил на пекарню! Прослышал, что Семен от нее ушел… Пухов!
Вторая мысль была о нем. Когда в его лысую голову закралась эта «гениальная» мысль? Почему он заговорил о продаже пекарни? Кто сказал, что она собирается ее продать? Семен? Но не дурак же он, чтобы с кем-то посторонним обсуждать их дела. Он бы в лицо сказал. А его слова были такие: «Мой магазин, твоя пекарня». Или в душе он сомневался, что она справится? Решил, что захочет продать? Ни за что! Она должна справиться. Чего бы ей это ни стоило.
Любава поймала себя на том, что мечется по квартире, из комнаты в комнату, в поисках чего-то. Чего? Стоп. Вот зачем она, например, полезла на антресоли? Что она там забыла? Стояла на табуретке и думала.
«Думай, Любовь Петровна, думай. Мало у тебя времени, подруга. Шевели мозгами».
Тут в ее мысли врезался звонок. Она спрыгнула с табуретки и в одной тапке побежала к телефону. По характеру звонка узнала межгород.
– Танюша? Да, детка, да! У нас все хорошо. Ты как? Устаешь? Семинары?
Любава сосредоточилась на разговоре с дочерью. Пришлось контролировать себя, чтобы не выдать ненароком. Не уронить на дочку свои проблемы. Про ссору с Семеном – ни-ни. Пусть девчонка не переживает лишнего. Она и так одна там, вдали от дома.
– Мам, я чего звоню-то! – вдруг посреди разговора вспомнила дочь. – Посмотри в моих старых тетрадях по английскому самописный словарь. В целлофановой обложке. Ладно? Пошли мне его с кем-нибудь, кто в Москву едет. Ага?
Любаву как прострелило. Тетрадь! Ее старая толстая тетрадь, куда она записывала все расходы-приходы, где вела все дела. Вот она, виновница сегодняшней ситуации! Вдруг все стало ясно. Она четко вспомнила тот момент, когда пришла к Пухову со своей большой зеленой тетрадью, где накануне исписала последние страницы и подклеила счета. Вести дела подобным образом ее научила старая совхозная главбух, еще когда работали в конторе. Та не признавала компьютеров, все записывала в толстую тетрадь.
Любава переняла эту привычку, завела толстенную тетрадь под свою бухгалтерию. Тетрадь видала виды. В ней было все до копеечки: закупка муки, оплата аренды, долги, зарплата рабочим, прибыль и расход. Все. И перед Новым годом они с Пуховым сидели за столом в пекарне и проверяли счета. Она – с калькулятором, он – по старинке, со счетами. Она еще подкалывала его: «Тебе, Василич, нарукавников не хватает. Истинный советский счетовод». Все у них тогда сошлось. Тютелька в тютельку. Копеечка в копеечку. Она хлопнула по столу своей исписанной тетрадищей и сказала:
– Все! Год кончился, и тетрадь моя кончилась!
– Да уж! Конторская книга, – усмехнулся Пухов.
– Отслужила свое. Можно выкинуть на помойку. А то и в печке сжечь.
– Ну! В какой-то стране, я по телевизору видел, под Новый год старые вещи жгут. Выносят, разводят костры и жгут! – с азартом подхватил Пухов.
– Придется поддержать традицию, – засмеялась она. Настроение тогда было хорошее, не чета теперешнему. Так вот в чем дело! Он запомнил тот разговор. Он думает, тетрадку она, как и грозилась, спалила! А не тут-то было. Не такая она дура. Да, конечно, закинула она ее куда-то, зашвырнула. А перед Новым годом как раз ремонт небольшой затеяли. Танюхину комнату готовили к приезду хозяйки. Бардак в доме был…
Люба подскочила и принялась искать. Вытащила все ящики письменного стола. Вытрясла содержимое на пол. Нет тетради. И в диван заглянула, и в шкафы. Нет, как не было. На всякий случай в баню заглянула – вдруг Семен на растопку нечаянно отволок? И в сарай сходила, проверила старые Танюхины портфели. Результат нулевой. Тетрадь со всей бухгалтерией как в воду канула.
Ирма шла через все село укатанной санями дорогой, по первым признакам угадывая приметы весны. В ветвях тополей возле школы особенно гомонили птицы, словно передразнивая детей. С крыши магазина, с южной стороны, кусками отваливался подтаявший снег. Она свернула в проулок, нарочно делая крюк, чтобы пройти мимо своего дома. Она редко ходила той дорогой, но сегодня ей вдруг захотелось увидеть его. Дом совсем не изменился на первый взгляд. Калитка, палисадник, три тонкие вишни за забором, береза, крыша дровяного сарая – все, как было при родителях, когда они жили здесь все вместе: мама, отец, брат, сестры.
Сердце сладко защемило, как от предстоящей встречи со старым близким человеком, которого ты помнишь молодым и здоровым. Дом с сожалением смотрел на нее. У Ирмы защипало в глазах. Она знала, что, подойдя ближе, заметит признаки, которые указывают на присутствие других хозяев. Но глаз отвести не смогла. Все эти приметы бросились в глаза одновременно – чужие цветы на окнах, другие занавески. Белье во дворе чужое, и собака лает другая. Ирма, не останавливаясь, прошла мимо, но и этого краткого свидания хватило, чтобы сразу в нее ворвались роем воспоминания детства. Они всегда теснились где-то поблизости. Ей казалось, что она всегда-всегда помнит одновременно все моменты своего детства. Но это было не так. Они лежали в ее душе слоями. Какое-то воспоминание таилось внизу, под другими, и вдруг неожиданно взлетало наверх и становилось пронзительно-ярким. Вот сейчас, например, всплыло утреннее зимнее – она проснулась от треска поленьев, по стенам танцуют отсветы огня. Ирма смотрит на огонь и тянет время – еще есть минутка понежиться в постели, встали только родители, сестры и брат спят. Отец топит печку, мать готовит завтрак. Запахло сдобой… Мать печет кух – немецкий пирог без начинки. Ирма вспоминает: сегодня у брата день рождения. Она вскакивает. Пробегает босыми ногами в сени, где за старым буфетом спрятан подарок – полосатый вязаный шарф. Она сама вязала на уроках труда. Получилось неплохо, она ужасно горда своей работой. Приплясывая от мороза, вкладывает в шарф открытку с поздравлением. Обертка сильно шуршит. На цыпочках возвращается в комнату. Сестры уже открыли глаза, перемигиваются. А брат делает вид, что спит. Он тактично ждет, когда они подложат подарки под стол, рядом с его портфелем. Ходят на цыпочках. Вот у портфеля уже набралась внушительная горка свертков. Сестры выстраиваются вокруг стола.
– Эрик…
Брат открывает глаза и с диким криком вскакивает с постели. Как трудно было ему сдерживать себя!
Как было хорошо! Почему она не понимала тогда, что ей хорошо? Она, дурочка, жила ожиданием светлого будущего, подгоняла его, мечтала о любви. Лучше бы она подольше оставалась маленькой! Лучше бы родители собрались уезжать, когда она еще была совсем ребенком и не могла принимать решений! Нет, все случилось так, как случилось: началась перестройка, колхоз стал катастрофически беднеть. Работяга отец все чаще стал приходить хмурым, а мать – поговаривать об отъезде. Тогда начали поголовно уезжать все оставшиеся немцы. И Краусы уехали, и Ганны. А отец все не решался, тянул. Говорил: «Может, все наладится, подождем…» Но ничего не наладилось. В колхозе перестали давать зарплату. Отец сдался. Мать начала собирать документы на выезд. И даже тогда Ирма не задумывалась ни о чем. Она жила своим, придуманным. Влюблялась, бегала на танцы в клуб, даже в губернском конкурсе красоты поучаствовала и вошла в десятку красавиц. Вся эта веселая молодая жизнь казалась ей очень важной. Важнее, чем тишина спящего дома и огонь печки…
Документы на выезд готовились очень долго. Им все отказывали в визе. Вызов не приходил, и поэтому отъезд семьи откладывался и казался уже чем-то маловероятным. О Германии она не думала. Жила себе и жила. За то время пока родители готовились к отъезду, в ее жизни все менялось с быстротой американского кино. Ее жизнь и жизнь семьи проходили в разных скоростях. И когда наконец родители объявили, что документы готовы и, слава Богу, нашлись покупатели на дом, Ирма в ответ объявила, что выходит замуж. И остается здесь, в Завидове…
Ирма везла за собой сани с двумя пустыми флягами и жадно смотрела по сторонам, с легкостью находя в домах знакомой улицы черты ушедшего детства. Дома соседей мало изменились, и это Ирму несказанно радовало. Ей хотелось, чтобы улица ее детства оставалась неподвластной времени. Вечером она станет писать своим и подробно выпишет каждую деталь. Всех знакомых, все деревенские сплетни. Она только не станет описывать подробности своей сегодняшней жизни. Ведь она сама ее выбрала. Родные ничем не смогут ей теперь помочь.
Ирма и не заметила за своими мыслями, как дошла до двора Никитиных, крайнего на улице. Маслобойку они соорудили в сарае. Ирма шла туда впервые и, уже подойдя вплотную к воротам, вспомнила сальные намеки Игоря. Ее передернуло. Какая дурь… Да, она видела Володьку однажды в магазине. Да, поздоровалась. Спросила, как дела. Он ответил, что решил строить маслобойку. Она пожелала удачи. Но Игорь хорошо знает брата. Приревновать Ирму к Володьке – тому ничего не стоит.
Володька действительно осуществил задуманное – построил во дворе родительского дома маслобойку. По осени все, у кого был пай подсолнечника, отвезли урожай Никитиным. Один Павел хранил семечки в амбаре до последнего. Только когда свекровь заметила, что мыши озоруют, заставила Игоря отвезти семечки Никитиным. Теперь свекровь послала Ирму забрать готовое масло.
Ирма толкнула калитку и, не услышав лая собаки, вошла внутрь. Во дворе плотно друг к другу прижимались надворные постройки. Где-то в глубине раздавался ровный механический шум. Она пошла на звук. Сильно пахло жареными семечками. В приоткрытую дверь сарая она увидела Володьку. Он стоял спиной к ней, пересыпал семечки в жарочный шкаф.
Руки, по локоть спрятанные в закатанные рукава тельняшки, легко и не напрягаясь делали свое дело.
– Здравствуй, – громко поздоровалась Ирма.
Он обернулся и некоторое время, щурясь против света, смотрел на нее. Не узнавал. Она вошла в помещение.
– Вот это да… – протянул Володька и покраснел.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?