Текст книги "Белый танец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/belyy-tanec-233158.jpg)
Автор книги: Алла Боссарт
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)
Алла Боссарт
Белый танец
Имени старика никто не знал и не интересовался. В микрорайоне он был популярен под кличкой Сальери. Об этом деятеле культуры и предполагаемом отравителе Моцарта старик любил рассказывать всякие небылицы и ссылаться на него, будучи угощаем мужиками из гаражей. Сам старик тоже был в прошлом вроде как музыкальным работником; говорили, может, даже композитором. Но это вряд ли. Уж очень ходил запущенный, с грязными завязками от кальсон из-под обтрепанных брюк, небритый и без зубов. Знали, что живет с пожилой разведенной дочерью, и эта сука то и дело выгоняет папашу вон.
Гнусным ноябрьским вечером Сальери засиделся в гараже у Толика, капитана милиции. Гараж у Толика теплый, содержится в образцовом порядке, ярко освещенный энергосберегающими лампами, инструмент весь – по чистым струганным полкам, даже телевизор маленький в углу. Старик иногда ночует здесь на топчане, хотя армянская жена Толика, сама продавец ночного магазина, возражает. Офу в гаражах побаиваются – все, кроме самого Толика, поскольку крышует ее бизнес. И может, если что, супругу пригасить. Вот и сегодня гаражная братва постепенно разбрелась по домам, засобирался и Толик, кивнув старику на топчанок: ночуй, мол, Сальери, обратно ты, похоже, в изгнании. Но тут приперлась Офа толстожопая, вызверилась всем своим зубным золотом: нашел себе бесплатный «Метрополь», а ты, дурак, забыл – на прошлый Новый год дрель пропала, что, покрышки давно не покупал, ишак карабахский! – Ты, чурка! – пытался встать на защиту человеческих прав и достоинства старика Толик. – Да на что ему покрышки! Наворовала со своими хачиками до хренища, так думаешь, все такие!
Ну, короче, послушал старик, виновато улыбнулся, прикрыв беззубый рот варежкой, и простился вежливо и деликатно: не ссорьтесь, друзья, пойду еще куда-нибудь, ничего. Спокойной ночи, приятных снов…
Покамест еще не так поздно, решил Сальери погреться в метро. Денег хоть и нет, зато пенсионная карта москвича у него всегда при себе. И вот он беспрепятственно проходит турникет и бредет к эскалатору. Даже вдруг, думает, и засну, убаюканный теплом поезда, и приеду в депо, как в прошлый раз, то оно и неплохо. Там тоже можно заночевать, если добрый дежурный. Или, например, в милиции. Правда, в ментовке холодно и кости ломит от твердости нар. Но все не на улице.
После эскалатора еще лестница. А между ними – площадка. Пересекает Сальери это пространство, глядя себе под ноги, на тупые носы армейских говнодавов, которым сносу, слава богу, нет (внук после дембеля отдал) – и слышит неожиданные хрустальные звуки любимого романса «Соловей» Алябьева. Старик близоруко озирается и пеленгует женский силуэт, более подробно невооруженный глаз не берет. Ему ни с того ни с сего кажется, что это девушка из хора, которым он руководил сто лет назад во дворце культуры типографии «Красный пролетарий» (хормейстер, а никакой не композитор). Солировала корректор Сима. Он занимался с ней индивидуально и провожал домой. Не более. Сима исполняла «Соловья» как настоящая артистка, тоненькая, вся дрожала от волшебной своей колоратуры.
Сальери замедлил шаг и пошел на голос. Тут женский силуэт выпустил на трепещущих крылышках последние верхние «до» столь высокого регистра, что у старика заломило в висках. Он приблизился к певице почти вплотную. На него снизу вверх по-детски смотрела маленькая пожилая дама. Вот именно, дама. Иначе не скажешь. Седые волосы аккуратно подсинены и уложены фестонами. На плечи спущена тонкая пуховая шаль. Вытертая до мездры котиковая шубенка расстегнута, под ней – пожелтевшая, в прошлом белая кофточка и черная юбка. Да старика донесся старинный запах «Красной Москвы» и рассыпчатой шелковистой пудры, которой пудрилась в молодости его покойная жена.
– Прекрасно вы поете, – сказал старик. – Очень сложная пьеса. Восхитительно.
– Благодарю вас, – застенчиво улыбнулась дама.
– Вы певица?
– Была певица. И танцевала! – блеклые глаза дамы блеснули. – Верите, била степ с гармошкой-концертино. Харьковская музкомедия…
– Да что вы? – удивился Сальери. – Не опера?
– Ну какая опера… – дама засмеялась. – Опера! Одни мечты… А вы тоже музыкант?
Старик задумался.
– Ну… как сказать… Имел отношение. А можно спросить… ваше, так сказать, имя?
– Ариадна… Собственно, просто Ида. – Дама развела руками. – По сцене – Ариадна Соловей. А так – Ида Зиновьевна. Будем знакомы, – протянула маленькую лапку ладошкой вниз.
Сальери осторожно пожал хрупкую ручку, тряхнул головой:
– Попов.
Представляться по полной форме старик постеснялся. У него, конечно, было и имя, и отчество, но уж больно неуместные: Владимир Кириллович. Поэтому он объявил просто и коротко: «Попов». А любопытничать Ида-Ариадна не решилась.
Ида Зиновьевна жила неподалеку – на Пресне. У себя в метро она не пела, боялась, что встретит знакомых. А на пенсию не проживешь. Плюс сестра-инвалид. Сын и внуки Иды Зиновьевны давно уехали в Израиль, а она осталась. Сестру как бросить? С собой брать тетку дети не хотели. Хотя вот кому-кому, а уж ей-то, парализованной, там, в Израиле, был бы чистый рай, там, вы знаете, такая медицина, это что-то.
Сальери слушал доверительные трели спутницы, наклонясь к ней туговатым ухом, поезд несся, грохоча, по туннелю, и Владимир Кириллович мечтал, чтоб перегон длился вечно. Но полыхнул свет, призвали к осторожности, и старик, держа под локоть свою даму, вышел на перрон.
Старик исподтишка посматривал по сторонам, тайно гордился. «Смотрят люди, – улыбался, развернув сутулые плечи, – думают: вот старые супруги, прожили долго и счастливо и умрут в один день…»
– Пришли, – сказала внезапно Ида Зиновьевна. – Спасибо, что проводили. Если хотите, приходите завтра туда, на Белорусскую. Я всегда там после девяти вечера, когда потише и молодежь уже уходит, там замечательные ребята играют, консерваторцы, целая группа, я им не хочу мешать… Придете?
Сальери молчал, понурясь. Он хотел сказать: «А нельзя ли сегодня? Нельзя ли еще сегодня побыть вместе? Нельзя ли к вам на чай, посидеть за столом, на кухне, поболтать? А? Нельзя ли, Ариадна-Ида Соловей?» И голубоглазая прекрасная дама прочла его мысли.
– Ох, – сказала она. – Вот идиотка! Вы же небось замерзли, бедный! Зайдем, сестра будет рада, гости у нас редкость!
Раиса Зиновьевна сверкала вишневыми глазищами, встряхивала стальной стрижкой и хохотала ярко-красным ртом. Она быстро каталась на своей коляске по огромной, с точки зрения Сальери, трехкомнатной квартире и то и дело спрашивала:
– А кто вам больше нравится, Попов? Я или Идка? Не смотрите, что безногая! Зато моложе на десять лет!
– Вот ведь какая… – ласково качала головой Ида. – Все ей нипочем. Кстати, не ври. Не на десять, а на восемь.
– Ой-ой! Да кто считает!
Чай они пили в гостиной, за круглым столом, покрытым твердой скатертью, со складками от утюга. Из синих с золотом чашек. С вишневым вареньем. Владимир Кириллович уже, почти не стесняясь, раскрыл свое имперское имя, и рассказал, что Сальери вовсе не травил Моцарта, а был его другом и учителем, при этом фрау Сальери наставляла ему с Моцартом рога. Сальери страдал и под старость ушел в монастырь. А музыку писал очень хорошую, но опередившую свое время, так как пытался отказаться от гармонии, почему его никто и не понял. А Моцарт смеялся над ним. Любовницей же Моцарта была не только жена Сальери, но и ее сестра. На ней он впоследствии и женился. Но потом бросил. И женился на той жене, о которой все знают. А эти сестры, жена Сальери и его невестка, любили Вольфганга-Амадея до конца своих дней. Поэтому Пушкин и написал свою маленькую трагедию, желая выгородить Моцарта, поскольку сам грешил с Александрин, сестрицей жены.
– Эх! – воскликнула в разгар веселья Раиса. – Раз такое дело, не жмись, Идка, доставай!
И появился из буфета с гранеными стеклышками синий графинчик с притертой хрустальной пробкой. И полилась из него пурпурная вишневочка… А после Ида села за пианино и грянула какой-то в высшей степени легкомысленный фокстрот, Раиса же протянула руку Попову и объявила, хохоча:
– Белый танец!
Гостю постелили в столовой, на диване. Такие же твердые, как скатерть, простыни, смущали его грязное тело в заношенном белье. А сестры шептались за стенкой: «Бедный, такой неухоженный. Вдовец, думаю. А чего думать, Идка, бери старичка, а не хочешь, я возьму. Ой, Райка, восьмой десяток ра
...
конец ознакомительного фрагмента
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?