Текст книги "Альманах всемирного остроумия № 3"
![](/books_files/covers/thumbs_240/almanah-vsemirnogo-ostroumiya-3-118058.jpg)
Автор книги: Альманах
Жанр: Журналы, Периодические издания
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Екатерининские времена
Однажды, в Царском Селе, императрица, проснувшись ранее обыкновенного, вышла на дворцовую галерею подышать свежим воздухом и увидела у подъезда нескольких придворных служителей, которые поспешно нагружали телегу казенными съестными припасами. Екатерина долго смотрела на эту работу, не замечаемая служителями, наконец крикнула, чтобы кто-нибудь из них подошел к ней. Воры оторопели и не знали что делать. Императрица повторила зов, и тогда один из служителей явился к ней в величайшем смущении и страхе.
– Что вы делаете? – спросила Екатерина. – Вы, кажется, нагружаете вашу телегу казенными припасами?
– Виноваты, Ваше Величество, – отвечал служитель, падая ей в ноги.
– Чтоб это было в последний раз, – сказала императрица, – а теперь уезжайте скорее, иначе вас увидит обер-гофмаршал и вам жестоко достанется от него.
* * *
В другой раз, гуляя по саду, императрица заметила, что лакеи несут из дворца на фарфоровых блюдах персики, ананасы и виноград. Чтобы не встретиться с ними, Екатерина повернула в сторону, сказав окружающим: – Хоть бы блюда мне оставили.
* * *
На звон колокольчика Екатерины никто не явился из её прислуги. Она идет из кабинета в уборную и далее и, наконец, в одной из задних комнат видит, что истопник усердно увязывает толстый узел. Увидев императрицу, он оробел и упал перед нею на колени.
– Что такое? – спросила она.
– Простите меня, Ваше Величество.
– Да что же такое ты сделал?
– Да вот, матушка-государыня: чемодан-то набит всяким добром из дворца Вашего Величества. Тут ест; и жаркое и пирожное, несколько бутылок пивца и несколько фунтиков конфект для моих ребятишек. Я отдежурил мою неделю и теперь отправляюсь домой.
– Да где ж ты хочешь выйти?
– Да вот здесь, по этой лестнице.
– Нет, здесь не ходи, тут встретит тебя обер-гофмаршал (Григ. Ник. Орлов), и я боюсь, что детям твоим ничего не достанется. Возьми-ка свой узел и иди за мною.
Она вывела его через залы на другую лестницу и сама отворила дверь:
– Ну, теперь с Богом!
* * *
Старый генерал Щ. представлялся однажды Екатерине II.
– Я до сих пор не знала вас, – сказала императрица.
– Да и я, матушка-государыня, не знал вас до сих пор, – ответил он простодушно.
– Верю, – возразила она с улыбкой. – Где и знать меня, бедную вдову!
* * *
Граф Самойлов[11]11
Самойлов Александр Николаевич (граф, 1744–1814) – госуд. деятель. Начав службу в 1760 г. рядовым, отличился в первую и вторую турецкие войны; участвовал в комиссии, судившей Пугачева; в 1781—83 гг. командовал Таврическим егерским корпусом. В 1792 г. Екатерина II назначила его генерал-прокурором и государственным казначеем; в этих должностях он пробыл до смерти императрицы. С воцарения Павла I о нем ничего не известно.
[Закрыть] получил Георгия на шею в чине полковника. Однажды во дворце государыня заметила его, заслоненного толпою генералов и придворных.
– Граф Александр Николаевич, – сказала она ему, – ваше место здесь впереди, как и на войне.
* * *
В 1789 и 1790 годах адмирал В. Я. Чичагов одержал блистательные победы над шведским флотом, которым командовал сначала герцог Зюдерманландский, а потом сам шведский король Густав III. Старый адмирал был осыпан милостями императрицы… При первом после того приезде Чичагова в Петербург императрица приняла его милостиво и изъявила желание, чтобы он рассказал ей о своих походах. Для этого она пригласила его к себе на следующее утро. Государыню предупреждали, что адмирал почти не бывал в хороших обществах, иногда употребляет неприличные выражения и может не угодить ей своим рассказом. Но императрица осталась при своем желании. На другое утро явился Чичагов. Государыня приняла его в своем кабинете и, посадив против себя, вежливо сказала, что готова слушать. Старик начал… Не привыкнув говорить в присутствии императрицы, он робел, но чем дальше входил в рассказ, тем больше оживлялся и наконец пришел в такую восторженность, что кричал, махал руками и горячился, как бы при разговоре с равным себе. Описав решительную битву и дойдя до того, когда неприятельский флот обратился в полное бегство, адмирал все забыл, ругал трусов-шведов, причем употреблял такие слова, которые можно слышать только в толпе черного народа. «Я их… я их…» – кричал адмирал. Вдруг старик опомнился, в ужасе вскочил с кресел, повалился перед императрицей…
– Виноват, матушка, ваше императорское величество…
– Ничего, – кротко сказала императрица, не дав заметить, что поняла непристойные выражения, – ничего, Василий Яковлевич, продолжайте; я ваших морских терминов не разумею.
Она так простодушно говорила это, что старик от души поверил, опять сел и докончил рассказ. Императрица отпустила его с чрезвычайным благоволением.
* * *
Императрица Екатерина была недовольна Английским министерством за некоторые неприязненные изъявления против России в парламенте. В это время английский посол просил у нее аудиенции и был призван во дворец. Когда вошел он в кабинет, собачка императрицы с сильным лаем бросилась на него и посол немного смутился. «Не бойтесь, милорд, – сказала императрица, – собака, которая лает, не кусается и неопасна».
* * *
На одном из придворных собраний императрица Екатерина обходила гостей и к каждому обращала приветливое слово. Между присутствующими находился старый моряк. По рассеянию случилось, что, проходя мимо него, императрица три раза сказала ему: «Кажется, сегодня холодно?» – «Нет, матушка, ваше величество, сегодня довольно тепло», – отвечал он каждый раз. «Уж воля ее величества, – сказал он соседу своему, – а я на правду чёрт».
«Никогда я не могла хорошенько понять, какая разница между пушкою и единорогом», – говорила Екатерина II какому-то генералу. «Разница большая, – отвечал он, – сейчас доложу вашему величеству. Вот изволите видеть: пушка сама по себе, а единорог – сам по себе»[12]12
Академик Крылов в своих воспоминаниях приводит другой вариант этого анекдота – про пушку и гаубицу.
[Закрыть].– «А, теперь понимаю», – сказала императрица.
* * *
Княгиня Варвара Александровна Трубецкая неразлучно жила с супругою Хераскова около 20 лет в одном дому, чему покойная императрица Екатерина крайне удивлялась и говаривала публично: «Не удивляюсь, что братья между собою дружны, но вот что для меня удивительно, как бабы столь долгое время уживаются между собою».
* * *
Кречетников[13]13
Кречетников М. Н. (1729–1793) – генерал-аншеф. Принимал участие в Семилетней войне. С 1772 г. – псковский, а с 1775 г. – тверской губернатор; с 1782 г. наместник калужский и тульский, с 1790 г. управлял тремя малороссийскими губерниями; в 1793 г. назначен главнокомандующим во вновь присоединенных областях Польши.
[Закрыть], при возвращении своем из Польши, позван был в кабинет императрицы.
– Исполнил ли ты мои приказания? – спросила императрица.
– Нет, государыня, – отвечал Кречетнико.
Государыня вспыхнула.
– Как нет!
Кречетников стал излагать причины, не дозволившие ему исполнить высочайшие повеления. Императрица не слушала, в порыве величайшего гнева она осыпала его укоризнами и угрозами. Кречетников ожидал своей гибели. Наконец императрица умолкла и стала ходить взад и вперед по комнате. Кречетников стоял ни жив ни мертв. Через несколько минут государыня снова обратилась к нему и сказала уже гораздо тише:
– Скажите мне, какие причины помешали вам исполнить мою волю?
Кречетников повторил свои прежние оправдания. Екатерина, чувствуя его справедливость, но не желая признаться в своей вспыльчивости, сказала ему с видом совершенно успокоенным:
– Это дело другое. Зачем же ты мне тотчас этого не сказал?
* * *
…Это напоминает мне хорошенький анекдот об императрице Екатерине, который рассказал мне Пушкин. Отец графа Нессельроде, министра иностранных дел, был прелестный и умный человек, но как многие старики, и я из молодых, имел обыкновение издавать дурной запах. Императрица сказала ему однажды: «Милый Нессельроде, уходите, но подальше» – потому что он, чувствуя, что нескромная буря приближается, покидал игру, но возвращался слишком рано.
* * *
Александр Иванович Рибопьер[14]14
Рибопьер А. И. (1781–1865) – обер-камергер, член Государственного совета.
[Закрыть] был большой анекдотист, тоже и Александр Николаевич Голицын. Рибопьер мне, между прочим, рассказывал, что при Екатерине было всего 12 андреевских кавалеров. У него был старый дядя, Василий Иванович Жуков, который смерть как хотел получить голубую кавалерию[15]15
К ордену полагалась голубая кавалерская лента.
[Закрыть]. Один из 12-ти умер, и князь просил Екатерину ему дать этот орден – он был сенатор и очень глупый человек. Получивши ленту, он представился, чтобы благодарить. После представления его спросили, что сказала ему государыня. «Очень хорошо приняла и так милостиво отнеслась, сказала: „Вот, Василий Ив(анович), только живи, до всего доживешь“».
* * *
В эрмитажных собраниях, при императрице Екатерине, некоторое время заведен был ящик для вклада штрафных денег за вранье. Всякий провинившийся обязан был опустить в него 10 копеек медью. При ящике назначен был казначеем Безбородко, который собранные деньги после раздавал бедным.
Между другими в эрмитажные собрания являлся один придворный, который, бывало, что ни скажет, все невпопад, или солжёт. Неуклюжий казначей беспрестанно подходил к нему с ящиком, и этот враль почти один пополнял ящик деньгами. Раз, по разъезде гостей, когда при императрице остались немногие, самые приближенные, Безбородко[16]16
Безбородко А. А. (1747–1799) – государственный деятель. С 1775 г. назначен секретарем к Екатерине II для принятия прошений, поступающих на высочайшее имя. Долгие годы вершил дела в Коллегии иностранных дел. Павел I назначил А. А. Безбородко канцлером.
[Закрыть] сказал:
– Матушка-государыня, этого господина не надобно бы пускать в Эрмитаж, а то он скоро совсем разорится.
– Пусть приезжает, – возразила императрица, – мне дороги такие люди; после твоих докладов и после докладов твоих товарищей я имею надобность в отдыхе; мне приятно изредка послушать и вранье.
– О, матушка-императрица, – сказал Безбородко, – если тебе это приятно, то пожалуй к нам в первый департамент правительствующего Сената: там то ли ты услышишь!
* * *
Безбородко очень любил свою родину – Малороссию и покровительствовал своим землякам. Приезжая в Петербург, они всегда являлись к канцлеру и находили у него ласковый прием.
Раз один из них, коренной хохол, ожидая в кабинете за креслом Безбородко письма, которое тот писал по его делу к какому-то влиятельному лицу, ловил мух и, неосторожно размахнувшись, вдруг разбил стоявшую на пьедестале дорогую вазу.
– Ну что, поймал? – спросил Безбородко, не переставая писать.
* * *
Безбородко говорил об одном своем чиновнике: «Род человеческий делится на он и она, а этот – оно».
* * *
По воцарении императора Павла, к Безбородко пришли спросить, можно ли пропустить иностранные газеты, где, между прочими рассуждениями, помещено было выражение: «Проснись, Павел!»
– Пусть пишут, – отвечал Безбородко, – уже так проснулся, что и нам никому спать не дает!
* * *
Когда получили известие о взятии Очакова[17]17
6 декабря 1788 г. войсками под командованием Г. Потемкина.
[Закрыть], то граф А. Г. Орлов дал большой обед в Москве по этому случаю. Сидят все за столом, и хозяин во всех орденах и с портретом императрицы. Середи обеда и будучи уже навеселе Орлов подозвал к себе расхаживавшего вокруг стола дурака Иванушку (Нащокина) и дал ему щелчок по лбу. Иванушка потер лоб и пошел опять ходить кругом стола, а чрез некоторое время подходит к гр(афу) Алексею Григорьевичу и, указывая на изображение государыни, спрашивает его:
– Это что у тебя такое?
– Оставь, дурак, это портрет матушки нашей императрицы, – отвечал Орлов и при этом приложился к портрету.
Иванушка: «Да ведь у Потемкина такой же есть?»
Орлов: «Да, такой же».
– Потемкину-то дают за то, что города берет, а тебе, видно, за то, что дураков в лоб щелкаешь.
Орлов так взбесился, что чуть не убил дурака.
На даче Льва Александровича Нарышкина (…) (на Петергофской дороге) и на даче графа А. С. Строганова (на Выборгской стороне, за Малой Невкой) в каждый праздничный день был фейерверк, играла музыка, и если хозяева были дома, то всех гуляющих угощали чаем, фруктами, мороженым. На даче Строганова даже танцевали в большом павильоне не званые гости, а приезжие из города повеселиться на даче – и эти танцоры привлекали особенное благоволение графа А. С. Строганова и были угощаемы. Кроме того, от имени Нарышкина и графа А. С. Строганова ежедневно раздавали милостыню убогим деньгами и провизией и пособие нуждающимся. Множество бедных семейств получали от них пансионы. Дома графа А. С. Строганова и Л. А. Нарышкина вмещали в себе редкое собрание картин, богатые библиотеки, горы серебряной и золотой посуды, множество драгоценных камней и всяких редкостей. Императрица Екатерина II н шутку часто говорила: «Два человека у меня делают нее возможное, чтоб разориться, и никак не могут!»
* * *
Князь А. Н. Голицын рассказал, что однажды Суворов был приглашен к обеду во дворец. Занятый одним разговором, он не касался ни одного блюда. Заметив это, Екатерина спрашивает его о причине.
– Он у нас, матушка-государыня, великий постник, – отвечает за Суворова Потемкин, – ведь сегодня сочельник, он до звезды есть не будет.
Императрица, подозвав пажа, пошептала ему что-то на ухо; паж уходит и через минуту возвращается с небольшим футляром, а в нем находилась бриллиантовая орденская звезда, которую императрица вручила Суворову, прибавя, что теперь уже он может разделить с нею трапезу.
* * *
Иван Перфильевич Елагин[18]18
Елагин И. П. (1725–1794) – писатель и государственный деятель, сенатор, обер-гофмейстер. В 1766–1779 гг. управлял театрами. Играл значительную роль в русском масонстве.
[Закрыть], известный особенно «Опытом повествования о России до 1389 года», главный придворной музыки и театра директор, про которого Екатерина говорила: «Он хорош без пристрастия», имел при всех достоинствах слабую сторону – любовь к прекрасному полу. В престарелых уже летах Иван Перфильевич, посетив некую любимую артистку, вздумал делать пируэты перед зеркалом и вывихнул себе ногу, так что стал прихрамывать. Событие это было доведено до сведения государыни. Она позволила Елагину приезжать во дворец с тростью и при первой встрече с ним не только не объявила, что знает настоящую причину постигшего его несчастья, но приказала даже ему сидеть в ее присутствии. Елагин воспользовался этим правом, и в 1795 году, когда покоритель Варшавы[19]19
В ноябре 1768 г. Суздальский полк под командованием АА.В.Суворова двинут был из Ладоги в Смоленск для действий против польских конфедератов. Здесь Суворов имел случай проявить свои блестящие дарования. Победы, одержанные им под Ландскроною и Столовичами, равно как овладение Краковом (15 апр. 1772 г.), сильно повлияли на исход войны, результатом которой был первый раздел Польши.
[Закрыть] имел торжественный прием во дворце, все стояли, исключая Елагина, желавшего выказать свое значение. Суворов бросил на него любопытствующий взгляд, который не ускользнул от проницательности императрицы. «Не удивляйтесь, – сказала Екатерина победителю, – что Иван Перфильевич встречает вас сидя: он ранен, только не на войне, а у актрисы, делая прыжки!»
* * *
У Потемкина был племянник Давыдов, на которого Екатерина не обращала никакого внимания. Потемкину это казалось обидным, и он решил упрекнуть императрицу, сказав, что она ему не только никогда не дает никаких поручений, но и не говорит с ним. Она отвечала, что Давыдов так глуп, что, конечно, перепутает всякое поручение.
Вскоре после этого разговора императрица, проходя с Потемкиным через комнату, где между прочим вертелся Давыдов, обратилась к нему:
– Подите, посмотрите, пожалуйста, что делает барометр.
Давыдов с поспешностью отправился в комнату, где висел барометр, и, возвратившись оттуда, доложил:
– Висит, Ваше Величество.
Императрица, улыбнувшись, сказала Потемкину:
– Вот видите, что я не ошибаюсь.
* * *
В 1793 году Яков Борисович Княжнин[20]20
Княжнин, Яков Борисович – известный драматург XVIII ст.(1742–1791). В 1789 г. написал трагедию «Вадим Новгородский». Но французская революция и вызванная ею реакция при русском дворе подсказали Княжнину, что выступать с таким произведением, где основатель русского государства трактуется как узурпатор и восхваляется политическая свобода – было бы несвоевременно, и он отказался от мысли видеть своего «Вадима» на сцене. О трагедии знали только близкие к Княжнину люди, и поэтому он не лишился благоволения императрицы, которая приказала отпечатать его собрание сочинений за казенный счет и отдать автору. В 1791 г. 14 января Княжнин скончался от простудной горячки; похоронен в СПб. на Смоленском кладбище. Смерть Княжнина избавила его от крупных неприятностей, какие ему угрожали за его трагедию «Вадим». Трагедия эта, вместе с другими бумагами Княжнина, попала к книгопродавцу Глазунову, а от него к княгине Дашковой. Княгиня была в это время не в ладах с императрицей и не без умысла напечатала «Вадима» (1793). Опасность трагедии заметил И. П. Салтыков. В результате «Вадим» был уничтожен как в отдельном издании, так и в 39-й части «Российского Феатра». Разошедшиеся экземпляры в течение нескольких лет конфисковались у книгопродавцев и публики.
[Закрыть] за трагедию «Вадим Новгородский» выслан был из Петербурга. Через краткое время обер-полицмейстер Н. И. Рылеев, докладывая Екатерине о прибывших в столицу, именовал Княжнина.
– Вот как исполняются мои повеления, – с сердцем сказала она, – поди узнай верно, я поступлю с ним, как императрица Анна.
Окружающие докладывают, что вместо Княжнина прибыл бригадир Князев, а между тем и Рылеев возвращается. Екатерина, с веселым видом встречая его, несколько раз повторила:
– Никита Иванович! ты не мог различить князя с княжною.
* * *
Еще до Мартынова (петербургского коменданта) слава комендантская была упрочена. На Эрмитажном театре затеяли играть известную пьесу Коцебу «Рогус Пумперникель».
– Все хорошо… – сказал кто-то, – да как же мы но дворец осла-то поведем…
– Э, пустое дело! – отвечал Нарышкин, – самым натуральным путем на комендантское крыльцо.
* * *
У императрицы Екатерины околела любимая собака Томсон. Она просила графа Брюса распорядиться, чтобы с собаки содрали шкуру и сделали бы чучело. Граф Брюс приказал об этом Никите Ивановичу Рылееву. Рылеев был не из умных; он отправился к богатому и известному в то время банкиру по фамилии Томпсон и передал ему волю императрицы. Тот, понятно, не согласился и потребовал от Рылеева, чтобы тот разузнал и объяснил ему. Тогда только эту путаницу разобрали.
* * *
Императрица Екатерина, отъезжая в Царское Село н опасаясь какого-нибудь беспокойства в столице, приказала Рылееву, чтобы он в случае чего-нибудь неожиданного явился тотчас в Царское с докладом. Вдруг ночью прискакивает Рылеев, вбегает к Марье Савишне Перекусихиной[21]21
Перекусихина Марья Савишна (1739–1824) – любимая камер-юнгфера Екатерины II. Судя по тому, что ее брат, Василий Савич Перекусихин, получил хорошее образование и умер сенатором (1788), предполагают, что и Перекусихина была девушкой образованной. Попав ко двору Екатерины II, она скоро приобрела любовь императрицы и столь высокое значение при дворе, что «все фавориты второй половины прошлого века находились в нравственной зависимости Перекусихиной».
[Закрыть] и требует, чтобы она разбудила императрицу; та не решается и требует, чтобы он ей рассказал, в чем дело? Рылеев отвечает, что не обязан ей рассказывать дел государственных. Будят императрицу, зовут Рылеева в спальню, и он докладывает о случившемся в одной из отдаленных улиц Петербурга пожаре, причем сгорело три мещанских дома в 1000, в 500 и в 200 рублей. Екатерина усмехнулась и сказала: «Как вы глупы, идите и не мешайте мне спать».
* * *
Генерал-аншеф М. Н. Кречетников, сделавшись тульским наместником, окружил себя почти царскою пышностью и почестями и начал обращаться чрезвычайно гордо даже с лицами, равными ему по своему значению и положению при дворе. Слух об этом дошел до императрицы, которая сообщила его Потемкину. Князь тотчас призвал к себе своего любимца, известного в то время остряка, генерала С. JI. Львова[22]22
Львов С. Л. (1742–1812) – генерал от инфантерии, любимец Г. А. Потемкина, имевший особый дар, рассказывая что-нибудь, представлять это в забавном виде.
[Закрыть] и сказал ему:
– Кречетников слишком заважничался; поезжай к нему и сбавь с него спеси.
Львов поспешил исполнить приказание и отправился в Тулу.
В воскресный день, когда Кречетников, окруженный толпою парадных официантов, ординарцев, адъютантов и других чиновников, с важной осанкой явился в свой приемный зал пред многочисленное собрание тульских граждан, среди всеобщей тишины вдруг раздался голос человека, одетого в поношенное дорожное платье, который, вспрыгнув позади всех на стул, громко хлопал в ладоши и кричал:
– Браво, Кречетников, браво, брависсимо!
Изумленные взоры всего общества обратились на смельчака. Удивление присутствующих усилилось еще более, когда наместник подошел к незнакомцу с поклонами и ласковым голосом сказал ему:
– Как я рад, многоуважаемый Сергей Лаврентьевич, что вижу вас. Надолго ли к нам пожаловали?
Но незнакомец продолжал хлопать и убеждал Кречетникова «воротиться в гостиную и еще раз позабавить его пышным выходом».
– Бога ради, перестаньте шутить, – бормотал растерявшийся Кречетников, – позвольте обнять вас.
– Нет! – кричал Львов. – Не сойду с места, пока вы не исполните моей просьбы. Мастерски играете свою роль!
* * *
Однажды Львов ехал вместе с Потемкиным в Царское Село и всю дорогу должен был сидеть, прижавшись в угол экипажа, не смея проронить слова, потому что светлейший находился в мрачном настроении духа и упорно молчал.
Когда Потемкин вышел из кареты, Львов остановил его и с умоляющим видом сказал:
– Ваша светлость, у меня есть до вас покорнейшая просьба.
– Какая? – спросил изумленный Потемкин.
– Не пересказывайте, пожалуйста, никому, о чем мы говорили с вами дорогою.
Потемкин расхохотался, и хандра его, конечно, исчезла.
* * *
Английский посланник лорд Витворт подарил Екатерине II огромный телескоп, которым она очень восхищалась. Придворные, желая угодить государыне, друг перед другом спешили наводить инструмент на небо и уверяли, что довольно ясно различают горы на луне.
– Я не только вижу горы, но даже лес, – сказал Львов, когда очередь дошла до него.
– Вы возбуждаете во мне любопытство, – произнесла Екатерина, поднимаясь с кресел.
– Торопитесь, государыня, – продолжал Львов, – лес уже начали рубить; вы не успеете подойти, а его и не станет.
* * *
Сказывали, что в Петербурге с Гарнереном летал[23]23
Полеты на воздушных шарах-монгольфьерах стали необычайно популярны во всей Европе после 1783 года, когда братья Монгольфье совершали свой первый полёт в Париже.
[Закрыть] генерал Сергей Лаврентьевич Львов, бывший некогда фаворитом князя Потемкина, большой остряк, и что по этому случаю другой такой же остряк, Александр Семенович Хвостов[24]24
Хвостов Д. И. (1757–1835) – писатель-графоман, член Российской Академии и «Беседы любителей российского слова», сенатор; был женат на племяннице А. В. Суворова.
[Закрыть], напутствовал его, вместо подорожной, следующим экспромтом:
Генерал Львов
Летит до облаков
Просить богов
О заплате долгов.
На что генерал, садясь в гондолу, ответствовал без запинки такими же рифмами:
Хвосты есть у лисиц,
Хвосты есть у волков,
Хвосты есть у кнутов —
Берегитесь, Хвостов!
* * *
В Таврическом дворце, в прошлом столетии, князь Потемкин, в сопровождении Левашева[25]25
Левашев, Павел Артемьевич – писатель XVIII столетия. Был советником русского посольства в Константинополе при посланнике А. М. Обрескове (1753–1768). Написал «О первенстве и председательстве европейских государей, их послов и министров» (СПб. 1792); «Картина или описание всех нашествий на Россию татар и турок» (1792 г.); «Поденные записки во время прошедшей с турками войны от дня объявления оной по 1793 г.» (СПб. 1798). Левашев писал и стихи, которые, по отзыву Н. Новикова («Опыт историч. слов. о рус. писателях»), «от знающих людей похвалу заслуживали».
[Закрыть] и князя Долгорукова, проходит через уборную комнату мимо великолепной ванны из серебра.
Левашев. Какая прекрасная ванна!
Князь Потемкин. Если берешься ее всю наполнить (это в письменном переводе, а в устном тексте значится другое слово), я тебе ее подарю.
Левашев (обращаясь к Долгорукову). Князь, не хотите ли попробовать пополам?
Князь Долгоруков слыл большим обжорою.
* * *
Императрица Екатерина II строго преследовала так называемые азартные игры (как будто не все картежные игры более или менее азартны?). Дошло до сведения ее, что один из приближенных ко двору, а именно Левашев, ведет сильную азартную игру. Однажды говорит она ему с выражением неудовольствия: «А вы все-таки продолжаете играть!» – «Виноват, Ваше Величество: играю иногда и в коммерческие игры». Ловкий и двусмысленный ответ обезоружил гнев императрицы.
* * *
К Державину навязался какой-то сочинитель прочесть ему свое произведение. Старик, как и многие другие, часто засыпал при слушании чтения. Так было и на этот раз. Жена Державина, сидевшая возле него, поминутно толкала его. Наконец сон так одолел Державина, что, забыв и чтение и автора, сказал он ей с досадою, когда она разбудила его:
– Как тебе не стыдно: никогда не даешь мне порядочно выспаться!
* * *
При императоре Павле Державин, бывший уже сенатором, сделан был докладчиком. Звание было новое; но оно приближало к государю, следовательно, возвышало, давало ход. Это было несколько досадно прежним его товарищам. Лучшее средство уронить Державина было настроить его же. Они начали говорить, что это, конечно, возвышение; однако, что ж это за звание? «Выше ли, ниже ли сенатора, стоять ли ему, сидеть ли ему?» Этим они так разгорячили его, что настроили просить у государя инструкции на новую должность. Державин попросил. Император отвечал очень кротко:
– На что тебе инструкции, Гаврила Романович? Твоя инструкция – моя воля. Я велю тебе рассмотреть какое дело или какую просьбу; ты рассмотришь и мне доложишь: вот и все!
Державин не унялся, и в другой раз об инструкции.
Император, удивленный этим, сказал ему уже с досадою:
– Да на что тебе инструкция?
Державин не утерпел и повторил те самые слова, которыми его подзадорили:
– Да что же, государь! Я не знаю: стоять ли мне, сидеть ли мне!
Павел вспыхнул и закричал:
– Вон!
Испуганный докладчик побежал из кабинета, Павел за ним и, встретив Ростопчина, громко сказал:
– Написать его опять в Сенат! – и закричал вслед бегущему Державину: – А ты у меня там сиди смирненько!
Таким образом Державин возвратился опять к своим товарищам.
* * *
Державин был правдив и нетерпелив. Императрица поручила ему рассмотреть счеты одного банкира, который имел дело с Кабинетом и был близок к упадку. Прочитывая государыне его счеты, он дошел до одного места, где сказано было, что одно высокое лицо, не очень любимое государыней, должно ему какую-то сумму.
– Вот как мотает! – заметила императрица: – и на что ему такая сумма!
Державин возразил, что кн. Потемкин занимал еще больше, и указал в счетах, какие именно суммы.
– Продолжайте! – сказала государыня.
Дошло до другой статьи: опять заем того же лица.
– Вот опять! – сказала императрица с досадой – мудрено ли после этого сделаться банкрутом!
– Кн. Зубов занял больше, – сказал Державин и указал на сумму.
Екатерина вышла из терпения и позвонила. Входит камердинер.
– Нет ли кого там, в секретарской комнате?
– Василий Степанович Попов, Ваше Величество.
– Позови его сюда.
Попов вошел.
– Сядьте тут, Василий Степанович, да посидите во время доклада; этот господин, мне кажется, меня прибить хочет…
* * *
Московский генерал-губернатор, генерал-поручик граф Ф. А. Остерман, человек замечательного ума и образования, отличался необыкновенной рассеянностью, особенно под старость.
Садясь иногда в кресло и принимая его за карету, Остерман приказывал везти себя в Сенат; за обедом плевал в тарелку своего соседа или чесал у него ногу, принимая ее за свою собственную; подбирал к себе края белого платья сидевших возле него дам, воображая, что поднимает свою салфетку; забывая надеть шляпу, гулял по городу с открытой головой или приезжал в гости в расстегнутом платье, приводя в стыд прекрасный пол. Часто вместо духов протирался чернилами и в таком виде являлся в приемный зал к ожидавшим его просителям; выходил на улице из кареты и более часу неподвижно стоял около какого-нибудь дома, уверяя лакея, «что не кончил еще своего занятия», между тем как из желоба капали дождевые капли; вступал с кем-либо в любопытный ученый разговор и, не окончив его, мгновенно засыпал; представлял императрице вместо рапортов счета, поданные ему сапожником или портным, и т. п.
Раз правитель канцелярии поднес ему для подписи какую-то бумагу. Остерман взял перо, задумался, начал тереть себе лоб, не выводя ни одной черты, наконец вскочил со стула и в нетерпении закричал правителю канцелярии:
– Однако ж, черт возьми, скажи мне, пожалуйста, кто я такой и как меня зовут!
* * *
Граф Остерман, брат вице-канцлера, (…) славился своею рассеянностью. Однажды шел он по паркету, по которому было разостлано посредине полотно. Он принял его за свой носовой платок, будто выпавший, и начал совать его в свой карман. Наконец общий хохот присутствующих дал ему опомниться.
* * *
В другой раз приехал он к кому-то на большой званый обед. Перед тем как взойти в гостиную, зашел он в особую комнатку. Там оставил он свою складную шляпу и вместо нее взял деревянную крышку и, держа её под руку, явился с нею в гостиную, где уже собралось все общество. За этим обедом или за другим зачесалась у него нога, и он, принимая ногу соседки своей за свою, начал тереть ее.
* * *
Когда Пугачев сидел на Меновом дворе, праздные москвичи между обедом и вечером заезжали на него поглядеть, подхватить какое-нибудь от него слово, которое спешили потом развозить по городу. Однажды сидел он задумавшись. Посетители молча окружали его, ожидая, чтоб он заговорил. Пугачев сказал: «Известно но преданиям, что Петр I во время Персидского похода, услыша, что могила Стеньки Разина находилась невдалеке, нарочно к ней поехал и велел разметать курган, дабы увидеть хоть его кости…» Всем известно, что Разин был четвертован и сожжен в Москве. Тем не менее сказка замечательна, особенно в устах Пугачева. В другой раз некто N/, симбирский дворянин, бежавший от него, приехал на него посмотреть и, видя его крепко привинченного на цепи, стал осыпать его укоризнами. N. был очень дурен лицом, к тому же и без носу. Пугачев, на него посмотрев, сказал: «Правда, много перевешал я вашей братии, но такой гнусной образины, признаюсь, не видывал».
* * *
Граф Румянцев однажды утром расхаживал по своему лагерю. Какой-то майор в шлафроке и в колпаке стоял перед своею палаткою и в утренней темноте не узнал приближающегося фельдмаршала, пока не увидел его перед собой лицом к лицу. Майор хотел было скрыться, но Румянцев взял его под руку и, задавая ему разные вопросы, повел с собою по лагерю, который между тем проснулся. Бедный майор был в отчаянии. Фельдмаршал, разгуливая таким образом, возвратился в свою ставку, где уже вся свита ожидала его. Майор, умирая со стыда, очутился посреди генералов, одетых по всей форме. Румянцев, тем еще недовольный, имел жестокость напоить его чаем и потом уж отпустил, не сделав никакого замечания.
* * *
У графа С.** был арап, молодой и статный мужчина. Дочь его от него родила. В городе о том узнали вот по какому случаю. У графа С.** по субботам раздавали милостыню. В назначенный день нищие пришли по своему обыкновению; но швейцар прогнал их, говоря сердито: «Ступайте прочь, не до вас. У нас графинюшка родила арапчонка, а вы лезете за милостыней».
* * *
При покойной императрице Екатерине II обыкновенно в летнее время полки выходили в лагерь.
П. П., полковник какого-то пехотного полка, в котором по новости не успел еще, так сказать, оглядеться, хотя и очень худо знал службу, но зато был очень строг.
Простояв дня три в лагере, призывает он к себе старшого капитана и делает ему выговор за слабую команду.
– Помилуйте, Ваше Высокоблагородие! (так величали еще в то время обер-офицеры господ полковников) – сказал капитан, – рота моя, кажется, во всем исправна; вы сами изволите видеть ее на ученье.
– Я, сударь, говорю не об ученье, – прервал полковник, – а то, что вы слабый командир. Три дни стою я в лагере; во все это время вы никого еще не наказывали! Все другие господа ротные командиры исправнее вас: я вижу, что они всякий день утром после зари и вечером перед зарею наказывают людей перед своими палатками; а вы так при мне ни одному человеку не дали даже ни лозона[26]26
Удар шпицрутена.
[Закрыть].
– За что же, Ваше Высокоблагородие, буду я бить солдат, когда они у меня исправны?
– Не верю, сударь, не верю: быть не может, чтобы все были исправны. Ежели вы не хотите служить порядочно, то выходите лучше вон из полку. Я не прежний полковник, терпеть не могу баловников. Какой вы капитан, вы баба!
У бедного капитана навернулись на глазах слезы. Он удалился в свою палатку и не знал, что ему делать: драться он не любил, оставить службы не мог, потому что привык к ней и не имел у себя никакой собственности; а переходить в другой полк было весьма трудно – однако же он решился на последнее.
В самое это время приходит к нему фельдфебель.
– Что ты пришел ко мне? – сказал ему капитан. – Знаешь ли, что полковник разжаловал меня из капитанов в бабы за то, что я не колочу вас, как другие, палками. Прощайте, ребята! Не поминайте лихом; перейду в другой полк и сегодня же подам просьбу. Ступай к поручику, коли что тебе надобно; а мне теперь нечего приказывать.
Фельдфебель вышел, не сказав ни слова, но через полчаса является опять к доброму своему капитану и говорит ему:
– Ваше Благородие! Сделайте отеческую милость, не оставляйте нас, сирот…
– Да разве вы хотите, – прервал капитан, – чтобы я колотил вас палками?
– Есть охотники, Ваше Благородие! Извольте каждый день наказывать из нас четырех человек и давать всякому по двадцати пяти лозонов. Мы сделали очередь; никому не будет обидно. Извольте начать с первого меня; еще готов каптенармус и два человека из первого капральства. Сегодня наша очередь. Ничего не стоит через 25 дней вытерпеть 25 лозонов: ведь гораздо более достанется нам, ежели будет у нас другой капитан… Ваше Благородие! Заставьте вечно Богу молить, потешьте полковника, прикажите уже перед зарею дать нам четверым по 25 лозонов.
Капитан думал, думал и наконец согласился на представление фельдфебеля или, лучше сказать, всей роты; потешил полковника: дал в тот же вечер по 25 лозонов фельдфебелю, каптенармусу и двум рядовым; на другой день откатал также четверых, и дело пошло своим порядком…
* * *
Ю. А. Нелединский[27]27
Нелединский-Мелецкий (Юрий Александрович, 1751–1828) – поэт, даровитый дилетант; был сенатором. Большая часть его стихотворений – дружеские послания к вельможам, элегии на их кончину, «хоры», «польские» и «марши» на придворные празднества, поэмы «на случай» (например, «В Павловской ферме, 1810 г., велено было написать стихи на сиявшую тогда луну»). Симпатичной чертой Н.-Мелецкого была скромность: так, когда в 1816 г. в С.-Петербург приехал наследный принц Оранский (впоследствии король нидерландский) для бракосочетания с великой княжной Анной Павловной, и императрица Мария Федоровна поручила Н.-Мелецкому написать стихи для придворного торжества по этому случаю, то Н.-Мелецкий передал это поручение Пушкину, бывшему еще лицеистом. Современники очень ценили лирические стихотворения Н.-Мелецкого: Батюшков называл H.-Мелецкого «Анакреоном и Шолье нашего времени», а в стихотворении «Мои пенаты» ставит Н.-Мелецкого рядом с Богдановичем; «по мне Дмитриев (см.) ниже Н.-Мелецкого», – писал в 1823 г. Пушкин князю Вяземскому.
[Закрыть] в молодости своей мог много съесть и много выпить. (…) О съедобной способности своей рассказывал он забавный случай. В молодости зашел он в Петербурге в один ресторан позавтракать (впрочем, в прошлом [XVIII] столетии ресторанов, restaurant, еще не было, не только у нас, но и в Париже; а как назывались подобные благородные харчевни, не знаю). Дело в том, что он заказал себе каплуна и всего съел его до косточки. Каплун понравился ему, и на другой день является он туда же и совершает тот же подвиг. Так было в течение нескольких дней. Наконец замечает он, что столовая, в первый день посещения его совершенно пустая, наполняется с каждым днем более и более. По разглашению хозяина, публика стала собираться смотреть, как некоторый барин уничтожает в одиночку целого и жирного каплуна. Нелединскому надоело давать зрителям даровой спектакль, и хозяин гостиницы был наказан за нескромность свою.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?