Текст книги "Легионы идут за Дунай"
![](/books_files/covers/thumbs_240/legiony-idut-za-dunay-2848.jpg)
Автор книги: Амур Бакиев
Жанр: Историческая литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
ЦВЕТЫ МЭЙХУА
(Парфянское царство. Восточная граница. 98 год н. э.)
Бронзовая жаровня в виде свернувшегося огнедышащего чудовища Цзюина волнами испускала тепло. Сквозь «зубы» решетки малиново отсвечивали пылающие угли. Бань Чао, подвернув под себя ноги, склонился за низеньким лакированным столиком. На войлочных таримских кошмах лежала распоротая курьерская сумка с вышитым цветным шелком журавлем. Пестрым ворохом высились на полированной столешнице исписанные каллиграфическими иероглифами матерчатые листы указаний Двора. Приказ императора с оттиснутой на нем синей печатью Сына Неба[123]123
Сын Неба – титул китайского императора.
[Закрыть] занимал весь правый угол столика. Рескрипты военного и финансового ведомств не особенно интересовали наместника. Успеется. Черные узкие глаза командующего с неослабевающим вниманием бегали сверху вниз по строчкам «Ди бао». Друзья из окружения Чжан-ди никогда не забывали вложить в почту несколько свежих номеров официальной газеты.
Новостей было много, но все какие-то незначительные. Пятая старшая наложница родила девочку. Маленькую принцессу купали в нефритовой колыбели, в росе утренних роз. Объединенные силы начальников северо-восточных округов разбили летучий отряд варваров-сяньби. «Сяньби. Интересно! Не успели покончить с сюнну, как им на смену появились уже сяньби. Что это? Жалкие остатки варваров Севера или новая волна кочевников, с которыми придется иметь дело не одному императору Китая. Так или иначе, хорошо, что их разбили».
Губернатор провинции Миньюэ[124]124
Миньюэ – область на юге Китая.
[Закрыть] высочайшим указом назначен Гао Ли Вэнь. Прежний наместник вызван ко Двору. Причина не указана. «Впрочем, и без того понятно, что старая лиса Чжан Фу проворовался и погряз во взятках до такой степени, что владетели Миньюэ не пожалели тысяч связок монет и рулонов шелка для усиления партии его противников в Лояне». Цена доу проса в округе столицы поднялась до двух серебряных лянов. Объявлены государственные экзамены на соискание чиновничьего звания «цзюй жэнь». Срок сдачи будет объявлен месяц спустя после утверждения списка кандидатов. Бань Чао придержал пальцем сообщение. Вспомнил, как двадцать лет назад держал столичный экзамен на степень «цзинь-ши». Сказать, что было чрезвычайно трудно, значит ничего не сказать. И все-таки он вошел в десятку лучших. Был представлен Несравненному Минди. Отцу нынешнего императора Чжан-ди. Где они теперь, его товарищи? Судьба разбросала всех десятерых цзинь-ши по разным углам Поднебесной. А-а, вот наконец и о нем! «...Армия доблестного наместника земель Северо-Западного края Бань Чао завершила переход через границы Ферганы и, расположившись на рубежах Бактрии, готовится вступить в переговоры с владетелями Парфянского царства».
Остальное – указы о поимке беглых рабов и сообщения о борьбе с антиправительственными шайками в Шэньси – читать не стоило. Цзинь-ши небрежно бросил газету. Устало провел рукой по волосам, собранным на затылке в тугой узел, тщательно перевязанным шелковым шнуром и заколотым невидимыми серебряными шпильками. На движение тихим мелодичным звоном отозвался искусно вырезанный нефритовый шарик.
«Готовится вступить в переговоры!» Н-да... Это они хорошо сформулировали там, в Лояне. Так они писали и четыре года назад, когда ему предстояла решительная битва с ваном Бактрии Канишкой. Теперь перед ним новая армия. Самого вана Парфии при войсках нет, но его подчиненные собрали из своих отрядов внушительный тридцатитысячный корпус. Если завтра ханьское войско потерпит поражение, то все усилия двадцати пяти лет пойдут прахом. Не останется никакой надежды установить дипломатические контакты с Да-Цинь – Римом. Нет! О поражении не может быть и речи. Небо предполагает своей волей то, что ему угодно, но простой человеческий долг нужно выполнять до конца, не щадя сил. Так учит Конфуций».
Бань Чао щелкнул пальцем по тоненькой листовидной пластинке белого нефрита. Послышался чистый высокий звук. Полы сине-желтого шатра, раскрашенного красными Драконами Счастья, заколыхались. Ординарец склонился в низком поклоне.
– Позови Гань Иня и распорядись, чтобы нам принесли поесть. Заодно посмотри, чем занят Тао Шэн.
Адъютант громко зашипел в знак почтения и, пятясь, удалился. Главнокомандующий достал из-за пазухи свиток, который везде носил с собой, и развернул. Это была любимая часть «Шицзина» – сборника народных песен, та, где собраны военные стихи. Прочел начальные строки и, прикрыв глаза, досказал остальное по памяти.
На службе царю я усерден, солдат,
Я просо не сеял, забросил свой сад.
Мои старики без опоры... Мой взгляд
К далекой лазури небес устремлен;
Когда ж мы вернемся назад?
Я просо посеять не мог в этот год.
Отец мой и мать моя – голод их ждет!
Когда, о далекое небо, скажи,
Конец этой службе придет?
Еле слышно заскрипел песок под ногами человека. Драконы на занавесях заизвивались чешуйчатыми телами. Небольшая плечистая фигура Гань Иня заслонила свет масляного светильника. Офицер почтительно сложил ладони перед грудью и помахал ими в воздухе. Вслед за ним проскользнули еще две тени. Повар и ординарец с серебряными подносами в руках приблизились и расставили кушанья на принесенной чистой циновке. Так же бесшумно отошли к выходу. Бань Чао поднял тяжелые веки, уставился на адъютанта. Солдат весь подобрался.
– Тао Шэн в нескольких метрах от палатки занимается упражнениями у-шу и крошит пальцами камешки.
– Хорошо... можешь идти.
Генерал нетерпеливо пригласил помощника садиться. Отодвинул столик в сторону и, повернувшись к циновке, устроился поудобнее.
– Прошу уважаемого Гань Иня разделить мою скромную трапезу. Уверен, что вы в делах и заботах по лагерю еще не успели поесть.
– Цзинь-ши, как всегда, абсолютно прав. С удовольствием составлю вам компанию.
– В таком случае возьмите на себя роль хозяина. Мне это будет крайне приятно.
Помощник не заставил себя долго упрашивать. Сдернул с разносов тонкие белые салфетки, налил в маленькие яшмовые чашечки вина и в другие фарфоровые, побольше размером, ароматный зеленый чай.
– Десять тысяч лет жизни императору Чжан Ди!
Верноподданные осушили пиалы.
– Великолепный напиток, не правда ли?
– О да! Мне всегда казалось, что фрукты и виноград на землях Ферганы вдвое слаще, чем даже на юге Китая.
– Позвольте предложить вам эти цзяоцзы[125]125
Цзяоцзы – паровые пельмени с начинкой из телятины, свинины, тыквы.
[Закрыть]. Повар, что и говорить, жуликоват, как и все люди его профессии, но в умении готовить ему не откажешь. Такой суп из верблюжьего копыта, который он делает, не всегда подадут и при дворе Сына Неба. Налейте мне еще чаю.
Гань Инь медленно, будто прислушиваясь к чему-то, разжевывал паровые пельмени и глотал, стараясь подольше продлить наслаждение.
– Командующий может не продолжать. Я до сих пор помню ту «битву дракона с тигром»[126]126
«Битва дракона с тигром» – деликатесное китайское блюдо, приготовленное из мяса кошки и змеи.
[Закрыть] и лапшу, какой вы угостили меня накануне сражения с ваном Кушанского царства.
Когда с едой было покончено, командиры оставили на освобожденном от бумаг столе только чашки с чаем и завели беседу о делах.
– Внимательно ли вы ознакомились с состоянием армии на завтрашний день, почтенный Гань Инь?
– Все, что зависело от меня, я сделал. Остальное удел Неба. Солдаты вычистили лошадей и оружие. Накормлены и напоены. Уйгурские тысячи отведены в резерв. Отряды таримских князей перемещены в первую линию. Относительно тысячи ханьских стрелков вы еще не отдали распоряжение.
– Блестяще. По донесениям наших разведчиков почти четыре пятых корпуса парфян состоит из конницы. Пехота малочисленна и представляет ценность скорее как единица прикрытия и охраны. Вряд ли структура войск парфян сильно отличается от разбитой нами кушанской армии Канишки. Завтрашнее сражение выиграет тот, кто позднее введет в бой тяжелую кавалерию.
– Нужно ли понимать цзинь-ши так, что наш китайский стрелковый отряд вообще не примет участия в битве?
– Наоборот. Ханьская пехота должна сыграть роль приманки для противника и обеспечить весь последующий успех. Перед рассветом между двумя и тремя часами дня, но никак не раньше, раздайте арбалетчикам стрелы Огнедышащего Дракона.
– Я все понял, дорогой генерал. Отвод уйгурских всадников во вторую линию уже не вызывает моего недоумения.
– Ну вот и прекрасно. А сейчас, уважаемый Гань Инь, я просил бы вас об одной безделице.
Гань Инь, догадываясь, о чем пойдет речь, польщенно улыбнулся. Бань Чао протянул офицеру и земляку маленький изящный цинь.
– Памятуя изречение великого Сыма Цяня «Слова могут обманывать, люди могут притворяться. Только музыка не способна лгать», я прошу вас блеснуть искусством игры. Спойте что-нибудь свое, шаньдунское.
Гань Инь закатил полы синего шелкового халата. Попробовал пальцами струны, подкрутил колку, настраивая инструмент, и, аккомпанируя себе, запел высоким голосом.
На службе у князя супруг далеко...
Не день и не месяц проводит подряд!
Когда же домой возвратится солдат?
На службе у князя супруг далеко,
Пусть голод и жажда его пощадят!
Китайские солдаты из охраны командующего, расположившиеся возле походных костров, снимали шляпы и вслушивались в знакомые строфы песни. Пылающие будылья верблюжьей колючки озаряли их продубленные ветрами коричневые лица. Где-то за десять тысяч ли от этой песчаной пустыни и усыпанного звездами неба высятся крутые, покрытые хвойными лесами горы, течет полноводная бурная Янцзы-цзян. И в маленьких садах, где в прудах ковыряют ил сонные карпы, розовой кипенью цветут ветви прекрасной мэйхуа[127]127
Мэйхуа – поэтический образ цветущей сливы в древней и средневековой пейзажной лирике Китая.
[Закрыть]. Это там, в Китае. А здесь только красноватый песок, верный халат из ячьей шерсти и воля Синего Неба на их жизнь и смерть в завтрашнем сражении.
* * *
Из-под низко надвинутого козырька шлема Бань Чао внимательно разглядывал боевые порядки парфян. Он сразу выделил тускло мерцающую тучу катафрактиев – тяжелой панцирной кавалерии на правом фланге. В первых рядах лохматились овечьи шапки да-юэчжи – массагетов. Немногочисленная, намного меньше, чем предполагал китайский полководец, парфянская пехота грудилась вокруг знамени командующего объединенными силами Арейи и Гиркании. В мозгу генерала моментально сложился план предстоящей битвы.
– Тао Шэн!
– Цзинь-ши может приказывать!
Личный телохранитель Бань Чао худощавый жилистый Тао Шэн неотлучно находился при нем последние семнадцать лет. Обученный горными отшельниками верховьев Янцзы искусству кун-фу, он днем и ночью не смыкал глаз, оберегая своего повелителя. Руки отшельника обладали дьявольской силой. Тао Шэн мог кулаком раздробить камень величиной с две человеческих головы. В бою он с величайшим мастерством действовал одновременно двумя ханьданскими мечами, рукоятки которых постоянно торчали за его плечами.
– Гань Иня, Цао Ли Дэ и Сюань Чжи ко мне!
Офицеры птицей взлетели на холм.
– Слушать приказ! Сразу вслед за атакой таримских конников Сюань Чжи с пехотой двигается в полуобход правого фланга неприятеля. Вас, Цао Ли Дэ, я прошу поставить арбалетчиков за копейщиками Сюань Чжи и поддержать марш стрелами Огнедышащего Дракона Ваша задача – смешать атаку тяжелой кавалерии парфян. Остальное довершат уйгуры. Правый фланг, уважаемый Гань Инь, остается за вами.
– Десять тысяч лет Сыну Неба! – ответили командиры.
По знаку Бань Чао таримская конница по касательной понеслась на центр и левый фланг парфян. От летящих стрел зарябило в глазах. Заржали и забились раненые лошади. Дата и массагеты с парфянской стороны стреляли из луков с не меньшей ловкостью и сноровкой. Описав полный круг, конные тысячи ринулись в новый бросок, на ходу наполняя колчаны из тороков верблюдов, стоявших позади войска.
Китайская пехота, в длинных халатах, мелькокольчатых кольчугах, с квадратными щитами и кривыми мечами в руках, выстроилась в четыре плотные шеренги. К ней примкнули пешие стрелки с дальнобойными арбалетами. Каждого арбалетчика сопровождал помощник с дымящимся трутом и просмоленной лучиной. Наместник медлил посылать часть вперед. Казалось, он чего-то ждал.
– Смотрите, дракон! – вдруг ахнул кто-то удивленно в рядах.
Солдаты и командующий задрали головы к небу. На высоте примерно сорока метров парил красный длиннохвостый дракон. Кто запустил летучего змея? Как он оказался в вышине? Воины не успели дать ответа на эти вопросы. Бань Чао указал на матерчатое чудовище соплеменникам.
– Ханьцы! Дракон в небе предвещает победу! Вперед, сыны Поднебесной! Над вами красный Дракон!
С ног до макушки закованный в железо, Сюань Чжи повторил команду:
– Вперед!
Вздымая густую красноватую пыль, китайские латники двинулись навстречу врагу.
Парфянские полководцы молниеносно отреагировали на попытку обхода их ударной группировки. Ими овладело желание не упустить подвернувшийся случай. Ударом бронированной лавы растоптать слабый фланг китайцев и на плечах деморализованного противника ворваться в центр и тыл. Раздалась дробь барабанов, прикрепленных к седлам катафрактиев, и по команде сотников парфянские конники поскакали на замедлившие шаг ряды ханьской пехоты.
Заранее зная, что произойдет в следующий момент, Бань Чао взмахом руки тронул с места резервные уйгурские тысячи. Панцирные уйгуры начали крадучись спускаться с холма на равнину.
– Первый ряд, на колено! Сомкнуть щиты! Второй, третий ряды, уплотнить строй! – командовал Сюань Чжи.
Сзади живой стены арбалетчики Цао Ли Дэ расположились в три линии, в шахматном порядке. Стрелки извлекли из колчанов длинные стрелы с двумя параллельными бамбуковыми трубками у оперения. Короткие хлопковые фитили торчали из набитых порохом и заткнутых промасленной шелковой ватой деревянных коленцев. Это и было Оружие Огнедышащего Дракона. Топот конницы становился все ближе. Передние парфяне угрожающе наклонили тяжелые четырехметровые копья-контосы. Цао Ли Дэ поднял изогнутый меч.
– Зажигай! Залп!
Подручные арбалетчиков разом поднесли пылающие лучины к фитилям. Сотни стрел, оставляя за собой дымные хвосты, взвились в небо. На середине полета яркое сверкающее зарево охватывало древко. Получившее дополнительный импульс оружие с утроенной пробивной силой устремлялось вперед. Пораженные парфяне, не помня себя от ужаса, разворачивали коней. В это скопище Цао Ли Дэ приказал дать еще три залпа. Машина боя была запущена, и остановить ее не смогли бы даже боги. Успевшая развернуться уйгурская конница кинулась преследовать удирающего неприятеля. Следом неспешно зашагала отлично поработавшая пехота. Страшные в наступлении, но беззащитные в бегстве катафрактии парфян валились под копыта уйгурских лошадей, десятками падали под ударами булав и кривых мечей.
Видя отступление главных сил, дахи и массагеты покинули место сражения. Пехота парфян, состоявшая из персов и греков Александрополя и Нисы, оказалась брошенной на произвол судьбы. Стиснутая с четырех сторон фаланга приготовилась подороже продать жизни. Гань Инь через переводчика предложил противнику сдаться. Тимолай, командир греков, опустил тяжелый акинак[128]128
Акинак – персидский меч.
[Закрыть]. Капли пота струились по его лбу. Соратники угрюмо молчали. Грек посмотрел вслед клубящейся пыли, на запад уходила разбитая кавалерия, и грубо выругался.
– Сдаемся! – гаркнул он и первым воткнул меч в землю. Злобно матерясь, гоплиты бросали щиты и копья и понурой гурьбой спускались с высоты вниз. Китайцы безразлично глядели на них, потягивая из тыквенных фляг воду, заваренную зеленым чаем и верблюжьей колючкой.
* * *
Перед отъездом они долго молились, поставив возле табличек с именами предков множество ароматных курительных палочек. Немного риса и мяса с вином посвятили могущественному Шан-Ди – повелителю духов неба и земли.
– Ну вот, пожалуй, все! – проговорил Бань Чао. Гань Инь и другие офицеры поднялись с колен и вышли из сине-желтого шатра командующего. Тао Шэн держал в поводу четверых статных ферганских жеребцов. Неподалеку сидели в седлах тридцать ханьских кавалеристов. Стояли две арбы с подарками царю Парфии, на высоченных, в человеческий рост, колесах.
Бань Чао, прощаясь, сложил ладони и помахал ими в знак почтения. Гань Инь низко поклонился. Стоящие поодаль офицеры проделали то же. Два переводчика и Тао Шэн вскочили на коней.
– Да будет милостиво к вам Вечно Синее Небо, мой драгоценный Гань Инь. Я верю в успех. Что бы ни случилось, постарайтесь установить дипломатические отношения с ваном Римской империи. Если вам удастся добиться этого – ваше имя навеки останется в благородной памяти сынов Поднебесной. Прощайте!
Небольшой караван медленно тронулся в путь. Следом, правильным воинским строем, по три в ряд, зашагали отпущенные на свободу греки. Вчерашние враги, нагруженные мехами с водой, весело маршировали в обратную дорогу. Домой. Поравнявшись с китайским полководцем и его штабом, греки как один прокричали «Эвоэ!» и запылили дальше.
Часть вторая ЗЕМЛЯ ВОЛКОГОЛОВЫХ ДРАКОНОВ
1
Под утро ему опять приснился Диурпаней. Высокий властный, в расшитой золотыми бусинами долгополой куртке, свергнутый царь даков стоял напротив ложа и, поигрывая рукоятью гетского кинжала, сардонически улыбался. Он не боялся его приходов, просто надоело вести нескончаемые бесполезные споры. На этот раз призрак начал издалека.
– Что, Децебал, много золота принесли тебе шахты Алутуса и Ампела? Наверное, немало посуды и изделий отволок ты в горные тайники костобоков и патакензиев с тех пор, как завладел копиями?
– Чего тебе надо, Диурпаней? – Он с неприязнью отодвинулся к стене, кутаясь в медвежье одеяло. – Почему ты никак не оставишь меня в покое? Разве я не устроил тебе похороны, как подобает вождю своего народа? Тебе мало того золота и серебра, что положили в могилу? Или наложницы, задушенные на тризне, плохо ласкают тебя? Пятнадцать самых красивых сарматок и германок я отправил вместе с тобой к Замолксису. Что тебе за дело до моего золота?
– Да, ты торжественно проводил меня, Децебал. Не без твоего совета Мукапиус подсыпал яд и умертвил бессильного, но еще опасного для вас соперника.
– Я не несу никакой ответственности за решения верховного жреца Замолксиса, и ты не смеешь обвинять меня.
– Несешь, Децебал, несешь, и ты знаешь это. Теперь-то зачем темнить? Ты боялся, что могущественные роды трансильванских альбокензиев вернут мне отобранную власть. Ты опасался, что фюреры маркоманнов и квадов не пожелают иметь с тобой дело до тех пор, пока жив законный владыка Дакии. Ты боялся, наконец, что римляне придут на помощь обездоленному старику. О, вы вовремя отравили меня, Децебал!
Он рывком отбрасывает меховое покрывало, силится встать и никак не может этого сделать. Невидимая сила прочно удерживает тело в полулежачем положении. Странные тени чередой проходят за спиной умерщвленного царя.
– Ты надоел мне, Диурпаней! – кричит он тогда с ненавистью. – Ты каждый раз пытаешь об одном и том же! Да! Это по моему приказу тебе прислали настоянное на цикуте вино! Что ты сделал для Дакии?! По наущению ее врагов ты разграбил Мезию и убил римского наместника Это из-за твоей глупости пришли на нашу землю их легионы. Что ты делал тогда, когда солдаты Фуска разоряли наши селения? Старейшины и вожди альбокензиев и сельдензиев уже готовились продаться Домициану, и ты поддерживал эту шайку изменников. Вы решили сложить оружие, потому что боялись свободных бурров и костобоков больше, чем ненасытных римских свиней. В тот трудный час я забрал у тебя венец верховной власти, чтобы спасти родину. Это мой брат Диег и я вместе с вольными даками убили Фуска и истребили весь легион Жаворонка. Те, кого вы не успели сделать рабами, уничтожили вместе с германцами корпус Хищного. Они вместе со мной сражались с когортами Юлиана и вынудили наконец Домициана подписать мир. Как вы сбежались тогда, когда пришла пора делить уплаченные по договору деньги. Я никогда не жалею о том, что убил тебя, Диурпаней!
Призрак пятится под этим гневным напором. Децебал все время старается встретиться с ним взглядом. Но глаза бывшего вождя обладают странным свойством. Они тускнеют, как только глядят прямо. Бездонная пустота скрывается под прищуром тяжелых век.
– Запомни, Децебал, – каким-то сожалеющим тоном говорит пришелец из мира теней, – никогда и никто из тех, кто заигрывал с чернью, не добивался поставленных целей. Пока не поздно помирись со знатью трансильванов. Они самые могущественные во всей Дакии от земель котинов до берегов Ахшена. Их власть и золото безграничны. Нищие правители костобоков отвернутся от рода Дадесидов, как только почувствуют себя достаточно самостоятельными. Такова природа всех облагодетельствованных бродяг.
– Уходи, Диурпаней! Я плевать хотел на могущество придунайских поклонников Рима. Если возникнет нужда, я сломаю их силой оружия или золота, которого у меня ничуть не меньше!
Фигура собеседника тает на глазах. Багровые языки пламени пляшут по углам комнаты.
– Твое золото, Децебал? Ха-ха-ха! Вы слышите? Его золото? Ха-ха-ха!
Он все-таки сумел оторваться от пут, обвивших торс. Еще усилие и... Он проснулся.
Спальня была залита светом. В изголовье лежало скомканное одеяло. Мириады пылинок кружились в лучах солнца, льющихся сквозь открытые ставни окна. Децебал погладил мокрую от пота грудь. «Почему он смеялся, услышав о моем золоте? О чем хотел предупредить меня Замолксис, присылая покойного врага?»
Царь свесил ноги на пол. Босые ступни коснулись мягкой козьей шкуры, расстеленной возле ложа. Филипп, неотступно следовавший за хозяином с момента пробуждения, теперь покинул свое место и угодливо приблизился, помахивая хвостом.
– Ах ты, маркоманнский подхалим! Вместо того чтобы защитить своего благодетеля, он до последнего валяется на подстилке!
Пес виновато заскулил. Вытянул шею, тыкаясь головой в колени. Обнажились крепкие белые зубы.
– Ну хорошо! Хорошо! – пальцы трепали загривок собаки, поросший густой серо-черной шерстью.
Децебал отпихнул четвероногого любимца и прошелся по помещению.
– Муказен!
Скрипнули резные створки дверей. На пороге возник стройный шестнадцатилетний подросток.
– Царь может приказывать.
– Умывальня готова?
– Принести воду сюда?
– Не надо. Помоги мне одеться.
С помощью юноши владыка Дакии надел расшитые золотыми нитями и крашенные дорогой тирской багряницей штаны. Поверх накинул длинную, до колен, льняную рубаху с расшитым воротом. Обул крепкие кожаные сандалии, на скрестьях ремней которых горели оправленные в серебро рубины, и перепоясался старинным гетским поясом с бляшками, изображающими священные символы богов-всадников и Великой солнечной богини – рыбу, луну, солнце, собаку, барана, ворона, дерево и змею. Считалось, что ремень принадлежал легендарному Буребисте. Последующие правители гетов и даков превратили его в наследственный знак – главную регалию высшей власти.
Кувшин в умывальне был новый. Человек, задумавший создать могучую дакийскую державу, радовался как ребенок красоте ремесленных изделий своего народа. Децебал велел чаще менять предметы, которыми пользовался, дабы видеть успех мастеров из различных частей государства. Яркие краски геометрического орнамента покрывали сосуд. Он долго крутил его, поворачивая в разные стороны. Пропитанная красноватым лаком глина отзывалась веселым блеском.
– Откуда такой пузан, Муказен?
– Вчера вечером прислали из Священной округи. Почтенный Мукапиус велел передать, что это принесли в качестве дара в храм Сарманда[129]129
Сарманд – божество гето-дакийского пантеона.
[Закрыть]. Он выбрал, на его взгляд, самый красивый.
– Надо бы одарить святого старца. Пошли ему браслет и трех овец из малого стада.
– Да простит меня царь, но мне кажется, наш подарок намного дороже, чем кувшин верховного жреца.
Децебал еле сдержал улыбку.
– Ты глупец, Муказен. В этой глиняной емкости сосредоточена вся Дакия с ее талантливыми умельцами. Что такое по сравнению с ними жалкий браслет и раскормленные бараны. Они не сегодня, так завтра умрут под ножом мясника.
– Так ведь и сосуд может разбиться.
– До того как он разобьется, малыш, стараниями почтенного Мукапиуса люди узнают, что повелитель даков ценит простой кувшин своих ремесленников в пять раз дороже, чем признанную всем миром арретинскую посуду или даже вазы из коринфской бронзы. Понял? А теперь лей!
Холодная вода ожгла кожу лба и носа.
– Уф-ф! Ты что, напихал сюда льда?
– Привезли из родника как обычно...
Царь от души плеснул последнюю горсть мальчишке в лицо, стащил у того с плеча полотняный рушник и растерся. Золотым скифским гребнем расчесал волосы, усы и бороду. Муказен небрежно выудил из-за пазухи узкую царскую диадему. Подал. Децебал привычным движением надвинул обруч на голову. Посмотрел в чуть потускневшее бронзовое зеркало на стене.
– Ну, что нам подарит сегодняшний день?
А день начинался на редкость прекрасный. Предутренний туман разошелся. Солнце горячим сине-желтым шаром медленно подымалось по небосклону. Прозрачный воздух дрожал и струился в осознании собственной чистоты. Протянув руки животворному божеству, правитель задунайских земель громко нараспев читал слова молитвы. Он обращался к светилу и Утренней заре так же, как и тысячи его соплеменников в этот рассветный час.
В середине двора привязанный прочными конопляными веревками томился наказанный батогами раб. Красные полосы и струпья с засохшей кровью выделялись на теле несчастного.
Окончив молитву, царь спустился по ступеням вниз.
– За что он наказан?
Грек-управляющий склонился в поклоне.
– Отказался работать в поле, великий царь.
– Кто он такой, откуда прибыл на подворье?
– Это раб – один из пленных римлян. До недавнего времени трудился на литейных печах Пятра-Рошис, наказан там за попытку бежать и переведен сюда. Но, видимо, придется одеть ему колодки и отправить на мельницу.
Холеная кисть с витой сарматской плетью поднялась вверх. Конец кнутовища уперся в подбородок невольника. Глаза избитого медленно приоткрылись. Взгляд их был недобрым.
– Настоящий волк. Ничего, покрутишь колесо, пожрешь месяца три лепешки из плевел и шелухи – враз образумишься.
– А если не поумнеет?
– Ха! Пусть подыхает, он уже с лихвой отработал несколько своих стоимостей, светлый царь.
– Облейте его водой и развяжите руки!
Даки-конюхи приволокли здоровенное кожаное ведро, наполненное чуть подсоленной жидкостью для лошадей. С размаху окатили привязанного. Ослабили узлы бечевки.
– Твое имя? Кем ты был до того, как тебя продали?
– Меня зовут Римская Вонючка, и я закладчик шихты в литейную печь...
– Я спрашиваю, кем ты был в армии цезарей?
Ноздри раба раздулись. В осанке появилось нечто властное. Громким непохожим на прежний голосом он отчеканил:
– Марк Рутилий Фортунат, центурион первой когорты гастатов XXI Хищного легиона.
Децебал с непонятным самому уважением смотрел на человека, стоящего перед ним.
– Почему отказываешься работать? Ты знаешь, что тебя ждет?
– Знаю! Я вспомнил о том, что я – римлянин. И теперь хочу умереть.
Вмешался управляющий:
– Поздновато вспомнил.
Бывший центурион не ответил. Он смотрел куда-то поверх голов на поросшие лесом кодры, словно приветствовал и прощался с этим миром навсегда.
– Ты командовал сотней воинов...
– Тремя сотнями, – перебил Фортунат. – Я был центурионом первой когорты.
– Пусть так, это еще лучше! Что ты скажешь на то, если я отправлю тебя обучать центурии армии даков, подарю тебе свободу и дам землю.
– Слишком много для презренного раба.
Плеть управляющего обрушилась на плечо римлянина.
– Грязный хорек! Как ты разговариваешь с царем Дакии? Ты должен на коленях благодарить владыку за небывалую милость!
– Я всего лишь раб и не могу запретить тебе лизать понравившуюся задницу. Но сам скорее умру, чем стану заниматься тем же.
Голос Децебала оставался спокойным.
– Разве мало кампигенов из римлян и воинов вексиллатионов служат мне?
– Я слышал об ублюдках, продавшихся варвару за горсть золотых монет и клочок земли. Но солдат, прошедший Британию, Африку и Домициановы войны, не станет пятнать себя позором предательства!
– Для Цезаря и римского народа ты и так являешься предателем, Рутилий Фортунат!
– Важно, кем я предстану перед бессмертными богами. Ты надоел мне, варвар. Иди ищи проституток в другом месте.
Децебал повернулся и зашагал к резным столбам царского дома.
Грек нагнал его.
– Великий царь прикажет сослать строптивого грубияна в шахты или после примерного наказания прикрепить к мельничному жернову?
– Зачем? Ты же слышал: он не будет работать. Прикажи закопать его живым. И собери на казнь побольше других рабов.
– Я все понял, повелитель, – управляющий на ходу коснулся губами полы царской рубахи и кинулся исполнять указание.
Перед тем как войти в дверь, Децебал оглянулся. Римлянин, уже развязанный, стоял среди обступивших его кряжистых слуг. Глаза их встретились. Центурион отработанным за всю военную жизнь движением наклонил голову и крикнул:
– Благодарю!
Он и на казнь-то уходил, словно шел среди рядов своих легионеров на утренней поверке перед разводом. Расправив плечи и высоко держа голову. «Что же дает этим римлянам такую силу духа перед смертью в одном лишь осознании, что они – римляне!» Раба увели, а царь даков еще постукивал по виноградным кистям и яблокам, вырезанным на подпорках фасада, и думал о своем народе. Муказен несколько раз робко напоминал про завтрак. На лице мальчишки было написано выражение плохо скрытой досады и нетерпения. Ему очень хотелось ускользнуть и посмотреть, как будут зарывать приговоренного раба.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?