Читать книгу "Хаджиевы: Марьям. Дочь Варвара"

ГЛАВА 5

Цветы были видны с верхней ступеньки. Большой светлый букет, машина, которую я уже научилась узнавать, и Рустам, стоявший у машины. Я остановилась так резко, что Алина влетела мне в спину. Выругалась, выглянула из-за плеча и замолчала. Внизу Али убрал телефон. Посмотрел на меня, на Эльдарова и двинулся ему навстречу. Вот теперь захотелось исчезнуть вместе с лестницей и всей нашей проклятой охраной. Полуниверситета выходило с занятий, а он выбрал именно это место.

Я спустилась раньше, чем мужчины успели заговорить. Рустам увидел меня и протянул цветы с таким видом, будто приехал за женой после работы. На нем была светлая рубашка, на руке часы, от которых солнечный зайчик попал мне в глаза и заставил поморщиться.

Букет пах свежей водой и чем-то сладким. Я невольно улыбнулась. А ведь минуту назад боялась его появления. Вот в чем ужас. Я сколько угодно могу рассказывать, что он наглый, что ведет себя отвратительно. Но первую улыбку все равно сдержать не смогла. Бали уже смотрел на нас. Студенты на лестнице оглядывались, а я все не могла отвести глаза от букета.

– С экзаменом, – сказал он, держа букет между нами. – Только кислую физиономию убери. Я эти цветы выбирал, между прочим.

Бали остановился сбоку. Я видела его рукав, чувствовала, как он смотрит на меня, и улыбка исчезла. Рустам заметил, усмехнулся уже иначе. Наклонился, протягивая цветы, но я так и не протянула ему руки. По ступеням спускались девчонки с нашего курса. Одна оглянулась, другая взяла подругу под локоть. Завтра об этом узнают все, кому сегодня не хватило обзора. Папа узнает через минуту. Рустаму же нравилось стоять у машины и ждать, когда я наконец возьму подарок.

– Вы меня опять подставляете, – сказала я тихо. – Уезжайте. Пожалуйста. Я… Я сама скажу спасибо.

Последние слова вырвались зря. Бали повернул голову. Я поспешно добавила, что хватит приезжать без предупреждения. Рустам держал букет, и чем дольше я медлила, тем жестче становилось его лицо. Перед людьми отказывать такому человеку было страшно. Я видела это по тому, как водитель у соседней машины перестал курить и стал смотреть на нас. Хотелось взять цветы хотя бы ради того, чтобы закончить неприятную сцену. Но пришлось бы нести их домой и объяснять отцу, что слушаю предупреждения выборочно.

– Марьям Маратовна, машина подана, – произнес Бали. Он говорил со мной, однако смотрел на Рустама. – Дома ждут.

Эльдаров повернулся к нему. Поднял бровь, будто только увидел человека, которого сюда вообще не звали. Я поспешно отошла к своей машине, заставляя Бали двигаться следом. На втором шаге стало так жалко оставленный букет, что захотелось вернуться. Позавчера сидела у себя в ванной, пряталась с телефоном, сегодня отказалась от цветов. Что за знакомство такое, если от каждого хорошего жеста мне хочется плакать? Рустам окликнул по имени. Я обернулась раньше, чем успела себе запретить. Радость тут же превращалась в вину.

– В следующий раз сама скажешь, где встретимся, – бросил он. – А пока езжай. Больше приглашать не буду.

Он положил букет на заднее сиденье. Сел за руль и уехал прежде, чем Бали успел обойти машину. Я смотрела через стекло, как исчезает его машина, и кусала щеку изнутри, чтобы скрыть обиду. Он рассердился. На меня, хотя сам все устроил. Охранник сел впереди, взял телефон. Я сама попросила позвонить отцу и рассказать. Бали встретился со мной взглядом в зеркале, кивнул. Обманывать его относительно увиденного я не собиралась. Но про вчерашний экзамен и вечерний разговор он пока мог только гадать.

Дома папа ждал в кухне. Мама стояла у панели и чистила яблоко. Отец спросил про цветы. Я ответила, что отказалась. Он уточнил, откуда Эльдаров узнал об экзамене. Вот этого вопроса я боялась всю дорогу. Сказала, что проговорилась в ресторане при первом знакомстве, когда жаловалась на испорченный день, упомянула учебу. Это было правдой наполовину, а на вторую половину… Неважно, в общем.

Он смотрел долго. Я ждала, что папа потребует телефон. Я говорила почти спокойно, а отец продолжал молчать. Он мне не верил. Я уже жалела, что не призналась в звонке, пока он сам не начал расспрашивать.

– Ты с ним разговаривала еще? – спросил он. – Кроме тех двух встреч, про которые сама рассказала?

Я услышала стук ножа о доску. Он стукнул один раз и замер. Значит, мама тоже ждала ответа. Сказать «да» можно было сейчас, одним словом. Послушать лекцию, отдать телефон. Я открыла рот и ответила, что встреч больше не было. Отец нахмурился. Пришлось добавить, что между нами с Эльдаровым нет никакого общения. И это была правда. Почти. Телефонные разговоры остались между двумя моими утверждениями, и оттого было особенно гадко. Но папа выдохнул.

Он поцеловал меня в лоб, велел поесть и ушел к Бали. Мама положила нож, вытерла ладони, посмотрела на мое лицо. Я устала держать его спокойным и отвернулась к шкафу. Взяла чашку, достала чай, поставила обратно. Мама сказала, что отец сейчас очень боится, и я сердито попросила перестать говорить об этом. Она замолчала. Моя светлая, до сих пор наивная мамочка. Я села за стол, съела несколько ложек супа и старалась не смотреть на маму. Букет уехал с Рустамом, а я все равно оправдываюсь, словно совершила что-то плохое.

Наверху я позвонила ему. Ответил после долгих гудков, на заднем плане слышалась музыка. Я услышала и приготовилась снова обнаружить женский голос. Но рядом говорил мужчина. Рустам же велел ему выйти. Я молчала, потому что приготовленная благодарность после домашнего допроса стала звучать до смешного глупо. Он позвал по имени, спросил, добралась ли я. От обычного вопроса захотелось расплакаться. Он мог хотя бы посердиться! Я бы тоже накричала, бросила трубку. А от его заботы только сильнее защипало в носу.

– Спасибо за цветы, – сказала я. – Я не могла их взять. Бали все видел, папа обо всем спросил. Вы это прекрасно понимали. – Он ответил, что цветы выбрасывать пока не собирается. Стоят у него в кабинете, всем мешают. Я представила букет на столе между его бумагами и невольно улыбнулась. Рустам услышал перемену голоса.

– Тебя нетрудно рассмешить, да? Тогда оставайся такой всегда, – в его голосе еще слышался смех. Я перестала улыбаться. Он словно забыл, почему я отказалась от букета.

– Не подлизывайтесь ко мне. Я и так отцу вру из-за вас. – Я отошла вглубь комнаты, чтобы мама не услышала. После ее взгляда на кухне мне хотелось запереться и больше ни с кем не разговаривать.

– Иногда маленькие девочки становятся большими, и их родителям приходится непросто. Такое случается, не парься по этому поводу. – Мы разговаривали, пока я переодевалась. Я включила громкую связь, оставила телефон на столе и вытащила домашние брюки, запуталась ногой в штанине и услышала, как он требует объяснить грохот. Пришлось признаться. Он засмеялся, назвал меня бедой и неожиданно предложил помочь подготовить рассказ о работе. Он выслушает то, что я собираюсь говорить о своих вещах на отборе. Мне стало стыдно за вчерашние предположения о его равнодушии. Достала альбом, села на ковер и начала рассказывать. В середине объяснения он остановил. Потребовал сказать человеческими словами, для кого шью платье и зачем столько складок. Я рассердилась, затем поняла, что сама пересказываю фразы из методички. Попробовала иначе. Рассказала про Алину, про ее привычку сидеть на подоконнике, про юбки, в которых даже на лестницу трудно подняться. Рустам слушал, задавал резкие вопросы, иногда перебивал. Я записала две удачные фразы и вычеркнула полстраницы. Перечитала вслух. Вот теперь я могла произнести это вслух и не поморщиться!

– Вот так и говори, – сказал он. – Ты же умеешь. Зачем из себя учебник изображать? И тон измени, а то читаешь, как будто штраф мне выписываешь.

Я рассмеялась, прижала альбом к груди. Он еще ничего для меня толком не сделал. Всего лишь выслушал и обругал несколько строчек. А мне уже хотелось положить голову ему на плечо, дослушать этот низкий голос, придумать причину разговаривать подольше. Я вспомнила его руку с букетом. Как солнце отражалось в часах. Знакомы четвертый день, а я уже высматриваю его номер на телефоне. И никак не могу взять себя в руки.

Вечером мы созвонились снова. Я отправила ему подтверждение, что заявку приняли, и он перезвонил. Виталик прислал смешной мем и фотографию чемодана, мама позвала на чай, папа вышел из кабинета. Я отвечала каждому, соблюдая видимость обычного вечера. Закрылась у себя и слушала Рустама до темноты. Он рассказал, как в юности пытался работать на стройке и сбежал после недели, потому что терпеть приказы прораба было труднее, чем таскать мешки. Я спросила, теперь команды любят все его сотрудники? Он усмехнулся, сообщил, что за такое терпение хорошо платит. Про женщин я спросила сама. Долго ходила вокруг вопроса, пока не решилась.

– А кто была та девушка, что ожидала оплаты за вечер? – Тут я прикусила язык. Во-первых, я не имею права о таком спрашивать. Во-вторых… Может, я неверно поняла, за что он ей платит? Хотя какой секретарь спрашивает при начальнике про оплату вечера? Рустам перестал смеяться. Я посмотрела на свои носки, на испачканный карандашом палец и приготовилась услышать замечание о возрасте. Но он ответил коротко.

– Знакомая. Встречались по договоренности. Я отменил вечер, женщина уже приехала, пришлось оплатить время. – Я поняла больше, чем хотелось. Даже стыдно стало. Как маленькая, честное слово.

– И вы считаете это нормальным? – спросила я, чувствуя, как уже горят щеки и уши. – Договориться о встрече, а после заплатить и… – я не договорила.

– Мы оба знали условия, Марьям. Никого не принуждал. Все по договоренности. – Это прозвучало настолько буднично, что я взяла со стола чашку только ради возможности занять руки. Рустам спросил, не хочу ли я теперь закончить разговор. Хотела? Следовало захотеть. Но я вспомнила, как он слушал мой рассказ про платье, и осталась на линии. Сказала лишь, что меня среди таких договоренностей быть не должно. Он ответил, что это уже понял, когда я отказалась от цветов. У нас дома о близости говорили редко и не обсуждали знакомых. Мама однажды объяснила главное так, что я запомнила, что поступать придется самой и жить со своим решением тоже. Я собиралась дождаться мужа. Для меня это было связано с доверием, с тем, что утром человек останется рядом, будет знать моих родителей, держать слово. Даже представляла такое будущее без особенного страха. Теперь разговаривала с мужчиной, которому утром привычнее было рассчитываться с девушками за определенные услуги. Стало страшно от одной мысли, что даже теперь я не хочу класть трубку.

– Марьям, ты там уже приговор мне вынесла? – спросил Рустам. – Озвучь. Я послушаю.

Я сказала, что думаю. Он предложил думать после сна, потому что я зеваю третий раз. Он засмеялся, велел ложиться, напомнил про утреннюю консультацию, о которой говорила десять минут назад. Я попрощалась и легла в темноте, прислушиваясь к дому. Внизу скрипнул шкаф, папа что-то говорил маме в коридоре. Они были рядом, оба. У меня же в телефоне оставался голос человека, который мог исчезнуть, как только ему надоест. Сна долго не было. Я переворачивалась с боку на бок, вспоминала его голос и злилась на женщину, с которой он собирался провести этот вечер. Даже имени ее не знала, а ревновала так, что подушку хотелось швырнуть в стену.

* * *

Утром Рустам застал Рашида за перестановкой букета. Вода чуть пролилась на край подставки, помощник вытирал стол с таким видом, что хозяин задержался на пороге. Цветы мешали папкам, загораживали экран, а выбросить их никто не решался. Эльдаров велел поставить у окна. Сам подошел, развернул букет так, чтобы помятые лепестки оказались сзади. Рашид деликатно отвернулся. Рустам увидел это, рассердился и отправил его за машиной.

На видеовстрече с Валидом разговор начался со старых договоренностей и закончился отказом. Земля оставалась за Хаджиевыми. Возместить часть вложений в погрузочное оборудование готовы, отдать въезд нет. Рустам перебрал все доводы, затем сказал, что деньги вернут позже, когда поймут цену нынешнего упрямства. Валид усмехнулся и напомнил, что старший брат когда-то уже объяснял Эльдарову разницу между желанием и правом распоряжаться. Рустам оборвал разговор, едва сдерживая злость. В машине открыл переписку с Марьям и увидел присланную фотографию принятой заявки.

Хотелось поздравить ее, позвать куда-нибудь поесть, спросить, когда освободится. Вместо этого он швырнул телефон на сидение и приказал ехать в офис. Валид еще смеет учить его торговаться, Марат удерживает землю, а его дочь веселится и даже не подозревает, что творится между мужчинами. Марьям во встрече не участвовала, но срывать злость он собирался на ней. Понимал, что это гадко, и все равно отложил ответ. Пусть тоже подождет.

К вечеру Марьям прислала короткий вопрос о том, получится ли поговорить в девять, как обещал утром. Он прочел. Рашид принес расчеты, Рустам подписал две страницы, посмотрел на часы. До девяти оставалось пять минут. Он мог набрать сейчас, услышать ее голос и прекратить злиться хотя бы на время. Однако перед глазами все еще стояла усмешка Валида. Эльдаров перевернул телефон. В девять он зазвонил на столе, а Рустам смотрел на ее имя и не отвечал. Она-то чем виновата в отказе Валида? Утром радовалась заявке, теперь ждала обещанного звонка. Он дождался, пока экран погаснет, и отодвинул телефон.

ГЛАВА 6

В девять вечера я сидела на полу с телефоном и ждала, когда закончатся гудки. Рустам обещал позвонить, утром сам назвал время. Я хмурилась и поджимала губы. Вызов он пропустил. Ну занят человек. Бывает. Я положила телефон рядом с коленом, развернула выкройку и обнаружила, что сижу на нужной детали. Поднялась, вытащила смятый лист, разгладила. Через семь минут посмотрела на экран снова. Разложила ткань, придвинула лампу, пыталась заняться работой. Но через каждые несколько минут бросала все и проверяла телефон. Готовилась к разговору, как к свиданию. Дура.

В половине десятого написала, что могу поговорить позже. Сообщение прочитали. Я увидела отметку и почему-то обрадовалась, что сейчас ответит. Отнесла чашку вниз, вернулась, проверила. Пусто. За стеной мама смеялась над чем-то, что рассказывал папа. Я включила машинку, чтобы занять руки, и провела строчку мимо разметки. Пришлось распарывать. Пока вытаскивала нитку, пыталась вспомнить, что сказала ему утром. Поздравление получила короткое, спросила про его встречу. Может, полезла туда, куда меня не звали? Но он сам раньше рассказывал о работе. К одиннадцати я успела придумать аварию, срочную поездку и женщину, которая приехала вместо той, что получила расчет. Последняя мысль держалась упорнее остальных. Я даже разозлилась на нее вслух.

– Какое тебе дело, Марьям? Он взрослый, свободный, никому ничего не обещал. Только звонок в девять обещал. Одну крошечную вещь. И ту не сделал. Потому что плевать ему. – Я подошла к окну, вернулась, проверила заряд. Телефон показывал больше половины. Значит, причина его молчания в другом. В полночь я все-таки набрала еще раз. Гудки шли долго и оборвались. На экране появилось сообщение. «Занят». Я опустила телефон. Трудно было предупредить? Уже набрала эти слова, стерла и написала другое. «Хорошо. Извини». Я посмотрела на отправленное сообщение и села на край кровати. Извини. За то, что в назначенное время позвонила человеку, который сам его назвал. Удалять уже было поздно, сообщение прочитали. Теперь он знал, какая я жалкая лохушка. Мало мне было его молчания, еще и извинилась за него. Наши мужчины не любят доступных. А я… Видимо, я именно такой ему и показалась со своей настырностью.

Утром глаза щипало от недосыпа. Я долго умывалась, растерла лицо полотенцем и спустилась, опоздав к завтраку. Папа поднял взгляд на часы, мама спросила, опять ли сидела над работой. Я кивнула. Они поверили. Это было хуже допроса. Мама положила мне еду, отец напомнил о консультации. Я оставила телефон рядом с тарелкой и ждала, когда он завибрирует. Рустам мог написать одно слово. Любое. Даже сердитое. Хоть что-нибудь. Только не этот игнор. Снова разозлилась на себя, расколола вилкой сырник.

В мастерской я ошиблась с меркой. Алина подняла руки, пожаловалась, что пройма тянет, я раздраженно предложила встать ровно. Она встала. Я заметила, что держу сантиметр с обратной стороны, и стало стыдно. Артем смотрел на нас из-за камеры, старательно делая вид, что ничего не услышал. Я попросила начать заново, но Алина сняла пробный лиф и бросила его на стол. Сказала, что готова помогать, а терпеть мое плохое настроение нет. Я уставилась на нее. Она уже догадалась, в чем дело.

– Я тебя дважды позвала, – сказала подруга, убирая волосы под резинку. – Ты смотрела в телефон. Еще и накричала. Давай решим, мы работаем или ждем кого-то вместе?

Я извинилась. Без объяснений, потому что объяснение прозвучало бы жалко. Мужчина, которого толком не знаю, перестал отвечать, поэтому весь курс должен ходить на цыпочках. Алина вздохнула, протянула мне лиф обратно. Артем отошел за водой. Мы продолжили примерку, и я спрятала телефон подальше. Через десять минут рука сама потянулась проверить, все ли там спокойно. Я остановилась, с такой злостью уставилась на собственные пальцы, что Алина тихо спросила, давно ли это продолжается. Ответить «со вчерашнего вечера» было стыдно.

Надежда Павловна пришла перед обедом. Посмотрела работу, велела переделать рукав. Я уже открыла рот для спора, когда заметила, что она указывает именно туда, где я утром ошиблась. Замолчала. Преподавательница села, показала, как исправить без нового раскроя, и ушла к другим девчонкам. Я записала все, чтобы не забыть, и почувствовала себя настолько неблагодарной, что стало обидно до слез. Здесь со мной работали, объясняли, ждали. А я отдала весь день человеку, который даже не отвечал мне. Вернее, ожидала его звонка. Захотелось спрятать телефон подальше и больше о нем не вспоминать.

Так прошли еще два вечера. Я работала, отсылала Алине исправленные рисунки, отвечала маме и каждый раз оглядывалась на телефон. Рустам читал короткие сообщения и молчал. Я успела отложить разговор с заказчицей, потому что ждала его звонка, а следом пришлось самой извиняться и назначать новое время. На третий день перестала придумывать проблему. Человек, который читает переписку, способен написать, что жив. Раз читает и молчит, значит жив и здоров. И мне нечего о нем беспокоиться. Да и беспокойство ли это было? Скорее задетая гордость.

После занятий хотелось попросить Бали покатать меня по городу. Вдруг среди машин мелькнет знакомая. Я испугалась собственной мысли и велела ехать домой. Охранник посмотрел через зеркало, уточнил, болит ли голова. Ответила, что болит. Это уже было правдой. Дома выпила воды, задвинула шторы и легла, прижав телефон к животу. Когда проснулась, на экране было сообщение от Виталика. Завтра вылетает, просит встретить улыбкой, а не списком покупок. Я отправила смешную картинку. Рустаму писать запретила себе до вечера.

Запрета хватило на час. Написала ему «Вы живы?» Прочел. Ответил после долгой паузы. «Что за вопросы?» Я уставилась на экран. Можно ведь написать «жив, занят, позже». Он выбрал заставить меня объяснять. Я набрала длинное сообщение, стерла половину, оставила, что волновалась. Ответ пришел быстрее. «Я на работе. Хватит названивать». Я сегодня ему даже не звонила. Считала каждый вызов, каждый знак, каждую минуту своей навязчивости и знала точно, что не звонила. Пошел бы он… Лесом!

Я позвонила. Уже со злости. Когда ответил, заговорила так быстро, что сама себя перебивала. Напомнила про девять, про обещание, про одно сообщение, которое мог прислать. В трубке слышалась улица, затем что-то хлопнуло. Рустам попросил говорить тише. Я спросила, кто рядом слушает. Он ответил, что водитель, и потребовал оставить его людей в покое. Я стояла в спальне босиком, сжимая край шторы, и орала на мужчину. Взрослого, состоятельного мужика.

– Истерики оставь своим ровесникам, – бросил он. – Я несколько дней был занят. Ты уже все мозги мне вынесла.

Я замолчала. А вот «ровесники» ударили больнее всего. Вот значит, кем он меня считает? Девчонкой, которая навоображала себе лишнего и теперь достает его. Нет, не так. «Выносит мозги». Я посмотрела на стол с рисунками, которые он хвалил, и захотела смять их в комок и вышвырнуть в мусор. Столько разговаривал, сам интересовался, запоминал мелочи. А теперь велел идти к ровесникам. Я поджала губы, чувствуя, как горят щеки. Рустам на той стороне выдохнул, назвал мое имя уже спокойнее.

– Марьям… – он позвал уже тише. Я ждала, что Рустам объяснит свое молчание, но в трубке слышался только шум дороги.

– Тогда все, – перебила его я и удивилась собственному голосу. Он получился тихим, ровным и спокойным. – Я услышала. Звонить больше не буду.

Я услышала его «Марьям, подожди», но я закончила вызов. Села на пол там, где стояла. Слезы потекли без предупреждения, горячие, унизительные. Я закрыла лицо ладонями и слушала, как в коридоре мама что-то ищет в шкафу. Сейчас зайдет, увидит. Придется рассказывать. Я поднялась, заперлась в комнате и включила воду в ванной. Никогда еще так не боялась обычного материнского стука. Не наказания боялась. Того, что она обнимет и спросит, кто меня обидел, а я продолжу защищать человека, который только что вытер об меня свои ноги.

Когда постучала, я действительно плакала над раковиной. Крикнула, что моюсь. Она попросила выйти к ужину, я ответила через шум воды. Еще долго разглядывала себя в зеркале. Красный нос, мокрые ресницы, след от пальцев на щеке. Из-за чего? Из-за обещанного звонка? Или потому, что за несколько разговоров я уже успела к нему привязаться. Но я же не уличная собачка. Должна же иметь гордость в конце-то концов!

Я умыла лицо прохладной водой, вытерла полотенцем и подняла телефон. На экране было два пропущенных от Рустама. Я увидела их и… обрадовалась. Вот за эту радость хотелось ударить себя по рукам. Две красные строчки на экране смогли сделать меня счастливее, чем целый день работы и родной дом. Смотреть на эти строчки становилось все труднее. Я вытерла глаза, а ответить так и не решилась.

Отвечать в тот вечер я отказалась. Пришлось убрать телефон в ящик, потому что каждый раз, когда он загорался, я придумывала причину взять его. Вдруг извинится. Вдруг все было недоразумением. Вдруг я действительно вела себя слишком настойчиво. За ужином папа спросил про работу. Я рассказала, что ошиблась, услышала его спокойное «переделаешь» и расплакалась над тарелкой. Мама поднялась, отец отложил вилку. Пришлось объяснять усталостью. И они опять поверили, потому что я всегда ревела из-за испорченных вещей.

Позднее пришло голосовое сообщение. Я включила его уже в постели, прижав телефон к уху. За голосом Рустама слышался уличный шум.

– Погорячился я, Марьям. Надо было нормально поговорить, – произнес он хрипло, все еще сердито. – Завтра буду в городе, смогу заехать. – Я прослушала сообщение дважды. Про три дня молчания он не сказал. Почему прочитал мое «извини» и оставил без ответа, тоже. Отложила телефон, не записав ничего в ответ. Сил продолжать ссору не было.

* * *

Рустам стоял у окна, пока запись доставлялась. Сообщение было прослушано, но ответа не пришло. С раздражением положил телефон на подоконник, затем взял обратно. До этого Марьям звонила, значит, ждала. Успокоить ее можно было позднее, когда закончится встреча, когда подпишут документы, когда перестанет бесить Валид. Сейчас она молчала, и Рустам, закончив очередное дело, опять проверял телефон.

В девять пришла женщина, которую он знал несколько месяцев. Встречу сегодня сам подтвердил после ссоры, рассчитывая отвлечься. Она сняла куртку, посмотрела на букет и спросила, праздник ли. Рустам ответил грубо, однако извинился и велел заказать машину обратно. Женщина задержалась у выхода, поправила куртку и потребовала хотя бы в следующий раз предупреждать заранее. Была права. Он перечислил оговоренную сумму сам, хотя раньше этим занимался Рашид, и проводил ее. Ему не понравилось, что она трогала вазу с цветами для Марьям. Букет он поправил, едва проводив женщину.

Он поужинал стоя. Еда давно остыла, подогревать расхотелось. Позвонил помощнику по поводу новой встречи с Хаджиевыми, выслушал ответ. Рашид заодно спросил, продолжать ли собирать фотографии Марьям. Рустам подтвердил прежнее поручение. Отказываться от возможности надавить на Марата, пока тот держит землю, он не собирался. Закончил звонок и обнаружил, что всю беседу смотрел на ее имя в другой переписке.

Рустам открыл присланную Марьям фотографию. Она подписала ее коротко, обрадовавшись, что заявку приняли. На снимке торчал край рукава, она держала лист перед камерой, довольная собой. Он мог тогда поздравить ее нормально. Спросить, как прошла примерка. Рустам прочел свое «хватит названивать» и вспомнил два пропущенных. Два. Ночью. После того как он сам назначил разговор. Пришлось признать, что дело было в его злом удовольствии, а не в ее навязчивости.

Утром он заказал цветы и отменил заказ. Браслет пролистал в каталоге, закрыл. Все это не то. У него хватало денег купить Марьям столько приятного, что комната перестала бы вмещать подарки. Но она хотела разговора, а Рустам все еще выбирал вещь, которая избавит его от неприятных объяснений. Он набрал «Я был неправ». Посмотрел, дописал «Про ровесников тоже». Отправил, выругался беззвучно и отправился на встречу, где люди хотя бы приносили бумаги, на которых можно было показать пальцем, что именно его не устраивает. Он предпочел бы еще раз поругаться. Рустам мог приказать, заплатить, приехать, заставить ждать. А признавать в двух коротких фразах свою неправоту оказалось мерзко и жалко.

* * *

Виталий прилетел вечером. Я стояла в зоне ожидания рядом с папой и теребила ручку бумажного пакета с пирожками, которые мама заставила взять. Смешно было встречать взрослого мужчину с едой, он всего несколько часов летел. Но когда брат показался с чемоданом, я побежала так, что пакет едва не порвался. Он поймал меня, приподнял, засмеялся. Папа подошел, обнял его крепко, долго держал за плечи. Я увидела, как Виталий улыбнулся неловко, обнял отца в ответ.

В машине брат рассказывал про дорогу, отец спрашивал об учебе. Я сидела сзади, держала пакет и улыбалась там, где полагалось. Телефон завибрировал. Рустам. Я опустила экран прежде, чем папа посмотрел в зеркало. Виталий повернулся, хотел что-то спросить, и остановился на моем лице. Он заметил быстрее, чем я успела сделать вид, что рада звонку подруги. До дома доехали с шутками. А когда папа направился в дом, брат задержался со мной. По его взгляду я поняла, что теперь придется отвечать на вопросы.

– После ужина расскажешь, кто тебя так пугает, – тихо сказал Виталий, забирая у меня пакет. – Я видел, Марьям. И не спорь со мной. Ты точно что-то скрываешь. – Рентген, блин…

ГЛАВА 7

После ужина я первой поднялась наверх. Мама еще убирала посуду вместе с домработницей, папа расспрашивал Виталика про дорогу, а брат рассказывал что-то про соседа в самолете, который весь перелет пытался устроить локоть на подлокотнике Виталика. Я воспользовалась тем, что все заняты, тихо выскользнула из кухни и уже на лестнице услышала мамин голос.

– Марьям, ты куда? Я пирог разогрела, ты даже не попробовала, – крикнула она из кухни, звякнув тарелкой о стол, Мама осталась на кухне, догонять меня не стала.

– Мам, я больше не могу есть, честное слово, – отозвалась я, остановившись на ступеньке и обернувшись через плечо. – Голова гудит. Полежу немного и вернусь.

– У нее после аэропорта голова гудит, – хмыкнул Виталик, высунувшись из кухни с куском пирога в руке. Он успел переодеться, но футболка все равно была мятая после чемодана, а волосы торчали на затылке. – Это я, видимо, дома сидел, пока она летела.

Я показала ему язык и поднялась дальше под папин смех. Получилось естественно, почти весело. Только у себя в комнате моя улыбка исчезла. Я закрылась, прислонилась спиной к стене и первым делом достала телефон, хотя прекрасно знала, что там увижу. «Я был неправ. Про ровесников тоже».

Шесть слов. Я перечитала их раз десять. Злилась, что шесть коротких слов вообще на меня как-то влияют. После трех дней молчания, моего унизительного «извини», слез в ванной и вчерашнего ужина, за которым родители пытались понять, что я от них скрываю. А меня снова тянуло ответить...

Палец завис над именем Рустама. Стоило нажать, и я услышу его голос, узнаю, сердится ли еще, скажет ли что-нибудь человеческое. От этой мысли стало противно. Он мог три дня делать вид, что меня нет, а я после двух фраз уже готова проверить, не соскучился ли. Как надоедливая собачонка. Ко мне постучались. Я вздрогнула, погасила экран и прижала телефон к груди, хотя брат еще даже не вошел.

– Если ты легла спать, то лучше просыпайся, – донесся голос Виталика, и ручка тихо щелкнула под его ладонью. – Пустишь или мне здесь состариться?

– Заходи, – бросила я, усаживаясь на край кровати и стараясь принять нормальный вид. Телефон так и остался в руке. Прятать его под подушку было бы еще подозрительнее.

Брат вошел, прикрыл за собой и задержался на пороге, рассматривая меня. В коридоре остался его неразобранный чемодан. Из приоткрытого кармана торчал пакет с подарком, который я ждала несколько месяцев. Виталик провел ладонью по затылку, подошел к креслу и сел, вытянув ноги. По нему было видно, что дорога вымотала, однако идти спать он не торопился.

– Ну? – спросил он, опираясь локтями на подлокотники и переводя взгляд с моего лица на телефон. – В машине ты от одного звонка покраснела так, что я подумал, сейчас сознание потеряешь. Теперь в комнате сидишь, словно что-то натворила. Ты в детстве так делала, когда проказничала. Рассказывай.

– Нечего рассказывать, – буркнула я, опустив телефон на покрывало и начав поправлять край ткани, который и без меня лежал ровно.

Виталик тихо усмехнулся. Он смотрел на меня тем самым взглядом, который я ненавидела с детства. Под таким взглядом бесполезно было объяснять, что вазу разбил ветер, шоколад исчез сам, а двойку поставили из принципа. Прошли годы, он уехал учиться, вернулся совсем взрослым мужчиной, а способность видеть мою ложь никуда не делась.

– Марьям, – протянул брат, потирая большим пальцем переносицу. – Я только сегодня домой приехал. Дай мне хотя бы сутки без твоих сказок. Завтра можешь начинать.

– Какие еще сказки? – огрызнулась я, скрестив руки на груди и тут же поняв, что выгляжу именно как человек, которому есть что скрывать.