Текст книги "Вечный сон"

Без отца. Без сил. Без знаний.

Страх сковывает Анэ. Ноги ее начинают трястись так, что она больше не выдерживает, отпускает жезл и падает на землю. Голос и ветер пропадают, тяжесть уходит – и все, что у нее остается, это лишь вес ее собственного тела и горечь редких слез.

Анэ лежит на спине, вся покрытая снегом, и жезла в сугробе уже не видно. Она закрывает глаза, морщась от боли, и вдруг начинает смеяться. Руки обмякают, и вместо холода она чувствует лишь тепло – даже в снегу, даже после ледяных порывов ветра.

Ей нужно вернуться. Эта мысль кричит и пульсирует в голове, вот-вот – и расколет череп на части. Дыхание быстро выравнивается, тело перестает болеть, и снова из нее рвется неведомая сила, столь мощная, что Анэ остается лишь подчиниться. Она медленно поднимается с камней. Цветные дома Инунека плывут перед глазами, и единственное, что она видит в мутной полутьме, – это саму себя. Маленькую Анорерсуак. Ничего не умеющую, беспомощную, которая может лишь следовать приказам отца, какими бы неприятными они ни были. Тень ангакока, что всегда рядом, но никогда не принимает участия.

И виноват во всем не отец – виновата она сама. Не смогла ослушаться, не смогла подбежать к отцу и спасти его, спасти их всех.

Маленькая слабая Анэ. Не ангакок и даже не ученик.

Мир блеклым полотном окутывает тихая грусть. И солнце палит в затылок, и охватывает ее своим горячим дыханием, а впереди – темнота, и пустота, и такое бледное, неведомое ей самой будущее.

…Ей удается успокоиться спустя бесконечно долгие мгновения. Она постепенно понимает, что горло и легкие больше не болят. Вспоминая ощущения в горле, словно проткнутом десятком ножей, она вздрагивает и благодарит свое тело за исцеление. Но в то же время от мысли, что оно изменилось, Анэ хочется выскочить из собственной плоти, однако приходится дышать и заставлять себя двигаться.

И она идет. Ей по-прежнему жарко и невыносимо неприятно – все в ее теле и разуме кричит ей бежать, исчезнуть, спрыгнуть в воду и дать победить волнам, – но она прячет все это глубоко внутри, чтобы никто не догадался. Все эти люди, беспокойные черные точки с ее высоты, не должны понимать, что происходит. Никто не должен обвинять ее в том, что случилось.

Мысль о смерти Анингаака кажется даже тошнотворной, и Анэ останавливается, держась за живот. С уходом ангакока поселок блекнет еще больше.

Она глубоко дышит и вновь шагает вниз. Медленно ступает по земле, погружая ноги в сугробы. Цветные пятна домов становятся все четче и больше – она вглядывается в большие здания, в оставленные у берега лодки, в маленькие дома, пытаясь разглядеть багровый. И внизу в какой-то момент черные точки начинают бегать туда-сюда – до нее доносятся слабые крики.

А потом Анэ замечает.

Из-за гор выходит человекоподобное серое существо. Оно медленно перебирает своими длинными ногами, на которых светится морщинистая кожа – словно старый костюм, который оно едва-едва нацепило на себя. Существо поворачивается с громким натужным стоном, и Анэ видит длинную ткань с подобием красного капюшона, которую существо удерживает на спине. Ткань развевается на ветру, и серое существо фыркает, дергает ее рукой, отряхивая снег. Анэ замирает, прикованная взглядом к этому капюшону, к ногам, рукам, цепляясь за каждые движения.

Существо тоже замирает, лениво осматриваясь по сторонам. Черные точки разбегаются, скрываются за домами. Анэ знает, что они прячут своих детей.

Она словно наяву видит, как отец неодобрительно качает головой. И хоть Анэ понимает, что его здесь на самом деле нет, она все равно пытается обратиться к нему, спросить, что делать, – но слова тонут в холодном воздухе, и ей остается лишь унять дрожь и думать самой.

Дух сказал, что все ангакоки мертвы. И что Анэ нужно вернуться домой. А как она вернется, ничего не зная о ритуалах и чувствуя себя такой беззащитной?

Существо хрипит и делает огромный шаг в сторону домов. Раз – и морщинистая рука хватает темную фигурку. Лают собаки, кто-то истошно кричит. Откуда-то издалека доносятся слабые рыдания.

Анэ всю свою жизнь наблюдала за ритуалами. Смотрела, как отец вбирает в себя души и силу. Разве все это было просто так? Чтобы она навсегда осталась в будущем, так и не научившись пользоваться силой?

Существо издает еще один стон, сотрясающий округу. Под ногами трясется земля. Анэ пытается удержаться на месте, в то же время не выпуская из виду серое существо. Оно прячет орущую фигурку в красный капюшон.

У Анэ нет пояса. Нет умений. Только страх умереть – теперь она чувствует его особенно сильно, постоянно возвращаясь к танцующим скелетам и ледяной воде.

Но дух сказал, что ей нужно вернуться. А значит – каким-то образом совершить обратный ритуал. Тело отзывается нетерпеливой дрожью – руки сами поднимаются вверх, нога делает шаг, и Анэ уже не может этому сопротивляться.

Она спускается. И, глубоко выдохнув, открывается клокочущей внутри силе – той, что не оставляет ей выбора.

Пусть все будет хорошо. Пусть она сможет выжить.

Пусть она сможет вернуться домой…

Анэ срывается на бег. И бежит, ловко уворачиваясь от крупных камней под ногами, перескакивает валуны, топчет под собой остатки снега, бежит, бежит, пока не настигает первые дома, пока не слышит стоны существа совсем близко.

Разум ее погружается в мутное озеро из воспоминаний, снов про пещеру и древней силы, что сама подсказывает ей, как идти, о чем думать, как ставить руки и что ей нужно…

…и в то же мгновение ее хватает огромная липкая рука. Весь мир переворачивается и кружится перед глазами. Еще мгновение – и Анэ падает, с глухим стуком ударяясь о заснеженные камни, и мир превращается в одну сплошную боль.

Боль везде. В голове, в глазах, в ногах. Со стоном Анэ пытается приподняться на камнях и сквозь плотную пелену слез видит огромных черных кикитуков – она отдаленно слышит их рык и лай. Кричит Апитсуак – за ним кричат и остальные люди. У Анэ больше не остается сил – мир окончательно меркнет, а тело падает на землю, ударившись в последний раз.

– …Анэ? Анэ! Это я! Апитсуак! Вставай, пожалуйста!

Дрожащий голос парня она слышит прежде, чем успевает открыть глаза. Сквозь тьму закрытых глаз она чувствует настоящий солнечный свет, яркий и беспощадный, и нехотя их открывает.

Апитсуак нависает над ней – весь в крови, и руки его повсюду покрыты глубокими багровыми ранами, но Анэ смотрит только на огромный шрам на щеке.

– Да-да… я…

Морозный воздух оживляет. По коже проходит дрожь, и Анэ выдыхает белый пар. Все перед глазами мерцает и искрится, но постепенно обретает четкость – окровавленный, но довольный Апитсуак, лоснящаяся серая фигура на снегу, жители, черными силуэтами сгрудившиеся вокруг них. Все застыли, словно ждут команды Апитсуака.

Слегка покачиваясь, Анэ встает, опираясь на его руки.

– Мы победили! – кричит Апитсуак, и все жители поселка, кто находится рядом, вторят ему в ответ:

– Победили!

– Изгнали!

– Смогли!

Анэ видит облегчение, ужас и что-то безумное в лицах людей. Все они тяжело дышат, сидят или опираются друг на друга – на ком-то видна кровь, кто-то придерживает больную руку, но в каждом жителе она чувствует радость. И теперь люди кажутся Анэ по-настоящему живыми.

За ними лежит распластанное, окровавленное тело существа. Его серые руки по-прежнему блестят на солнце – безжизненные, вывернутые под странным углом. Ноги лежат отдельно – неровные обрубки, из которых торчат кости. Под телом собирается большое озеро воды – ярко-зеленой, с серыми кусочками кожи. Анэ растерянно понимает, что, видимо, именно такого цвета была его кровь.

Она медленно переводит взгляд на Апитсуака – руки его дрожат от радости, он улыбается воинственно и так же безумно, как все остальные. Даже не протер лицо от крови – она все сочится из ран и стекает по щекам, попадая на мех. Анэ пытается принять мысль, что ученик ангакока только что убил большое и опасное существо, – и на это тело отзывается неприятными мурашками. С волос Апитсуака медленно стекает пот и кровь, руки покрыты багровыми шрамами и зеленой слизью. Он неловко улыбается, пытаясь вытереть о меховую одежду дрожащие руки. Анэ вымученно улыбается в ответ, пытаясь передать все свое тепло и благодарность, и на миг ей даже становится уютно – несмотря на все, что их окружает.

В голове проносится мысль – сколько людей стояло бы сейчас рядом, если б не отец? Инунек мог бы разрастись по-настоящему – со всеми, кто выжил бы, у кого не отняли бы ни кусочка души. Возможно, тогда люди гораздо быстрее бы дали отпор любым существам.

Тишину разрезает тонкий детский крик. Анэ вздрагивает и жмурится, думая, что за это ребенка ударят или грубо выведут отсюда, – но, открывая глаза, она видит, как женщина посильнее прижимает ребенка к себе и неотрывно смотрит в сторону. Люди начинают ошеломленно вздыхать, радость мгновенно исчезает с их лиц. Кто-то кричит. Кто-то падает.

Анэ вслед за ними переводит взгляд.

Тела. Несколько неподвижных фигурок лежат в снегу – темные пятна на белых сугробах. Их силуэты размываются, превращаются в безликие тени, и Анэ хватается за голову, тут же ойкая от боли. Пальцы пропитаны кровью. Багровой, как дом Анингаака.

– Мне… мне надо домой, – шепчет она вслух.

Но ей не удается сделать даже один шаг – она тут же начинает падать и едва успевает схватиться за руку Апитсуака. Он обхватывает ее за плечи и ставит на ноги.

– Надо… домой… – повторяет Анэ, усиленно моргая и пытаясь вернуть перед глазами четкие очертания домов.

И в следующее мгновение все меркнет. Она чувствует, как ее хватают крепкие руки и начинают куда-то тащить. Мысли уносят ее к тому утру, когда она впервые проснулась в этом времени и видела лишь чужое яркое солнце. Только теперь вокруг не тишина, а беспорядочный громкий гул – люди кричат, переговариваются, куда-то бегут, окликают Апитсуака, но перед глазами все мерцает и мерцает темнота, и Анэ все тащат и тащат.

Сквозь дрожь в теле и жар на щеках она чувствует, как тошнота подступает к горлу. Анэ вырывается из хватки Апитсуака, и ее начинает выворачивать на заснеженную землю. Если бы не его руки, Анэ ни за что не поднялась бы – осталась бы в снегу, таком холодном и теплом одновременно.

– Я тебя к врачу веду, хорошо? – громко говорит Апитсуак, но у Анэ нет сил даже промычать в ответ.

Следующие мгновения тянутся долго. При каждом шаге Апитсуака голова взрывается искрами и болью. Анэ по-прежнему ничего не видит. Иногда мысли уплывают, и она проваливается в сон – но новое тело тут же вытаскивает ее обратно, и все неприятные чувства оживают вновь.

Наконец они куда-то приходят. Анэ скорее слышит, чем чувствует, как останавливается Апитсуак и оставляет ее одну. Скрип лестницы, двери – и почти сразу он возвращается с кем-то еще. Знакомый Анэ голос гудит вместе с неизвестным женским, ее тело несколько раз ударяется о лестницу и пол, но очень скоро ее кладут на какую-то жесткую поверхность, оставляя в тишине и тепле.

Тело расслабляется, и Анэ даже удается улыбнуться – пока чьи-то руки не начинают ощупывать ее голову и лицо. Ей неприятно от ощущения чужих пальцев на коже, но Анэ не сопротивляется. Она лежит неподвижно, руки безвольно повисли, голова вот-вот расколется пополам. Боль проникает в череп, в кожу, вгрызается в тело и становится ее частью, пока голову все так же осматривает и крутит во все стороны какой-то человек.

Ей задают вопросы. Она слышит женский голос, тонкий, как у Тупаарнак, и в мыслях представляет, как все еще лежит на кровати в багровом доме и ей часами рассказывают, куда она попала. От этого становится так неуютно, что Анэ со стоном поднимает руку и пытается закрыть ей свое тело.

Голос становится громче, но все равно не пробивается сквозь плотную пелену в ушах. Словно их накрыли толстой шкурой.

– Все будет в порядке, хорошо? – раздается над уходом голос Апитсуака, такой громкий и неожиданный, что Анэ вздрагивает всем телом.

И сразу после этого всю комнату охватывает шум. Топот множества ног, крики, стоны. Все о чем-то переговариваются, кого-то окликают, тащат и бесконечно ходят по комнате и дому. Становится душно и жарко, и Анэ пытается вдохнуть как можно больше воздуха – но он словно иссяк.

– Сможешь расслабиться? – Слова Апитсуака стучат как бубен.

Анэ понимает, что он сел где-то рядом с ней. Рука касается ее головы, ложится на нее теплой шапкой, надежно защищающей от мороза.

– Папа… я не умру? – еле выдавливает она из себя. Слова с болью вырываются из горла и исчезают, не найдя ответа.

Анэ представляет свою безжизненную оболочку, навсегда затерянную в чужом, враждебном будущем, без права вернуться домой. Ей хочется верить, что хотя бы душа ее рано или поздно соединится с отцом, но эта надежда меркнет в мерцающей темноте, вытесняется бешеным стуком сердца.

А вместе с тем наступает понимание – она правда может умереть. Прямо здесь, вот так быстро и глупо. И она хватается ослабевшими пальцами за жесткую ткань покрывала и впивается в нее ногтями, пытаясь хоть как-то удержаться в мире живых.

– Нет, конечно, – после недолгого молчания отвечает Апитсуак. Его голос теплом разливается по телу. – Это просто сотрясение. Но… тут и другие люди… есть и мертвые, и раненые, понимаешь?

Анэ выдыхает и тут же закашливается. Она не умрет. Не останется в этом чужом мире, в незнакомом доме и с незнакомыми людьми. В глазах горчит, и по щекам медленно стекают первые слезы.

А потом Анэ замолкает и наконец-то позволяет себе унестись в глубокий черный сон.

…Просыпается она в тишине, лишь изредка прерываемой чьими-то долгими стонами. В воздухе чувствуется неприятный, наполняющий дрожью запах, от которого тут же сводит живот и зубы. Анэ медленно открывает глаза и поднимается, проверяя голову, – боли нет, но мир перед глазами еще немного плывет.

Белая стена. Анэ тут же замечает на ней маленькие красные пятна – и не может не думать, что они принадлежат ей. Щупает руками голову и чувствует ткань с одним мокрым пятном. На пальцах она снова видит кровь.

Рядом на кушетках лежат несколько человек. Их головы и тела покрыты теми же пятнами крови. Тихо стонущий ребенок, неподвижный старик, женщина, держащаяся за голову. Фигуры больных выглядят так беспомощно среди белых стен, что Анэ хочется расплакаться и убежать отсюда как можно скорее.

Она озирается в поисках Апитсуака, но тут же себя останавливает. Разминает затекшие конечности и медленно встает, нащупывая ногами пол.

Она все в той же одежде, и волосы ее неприятно липнут на лоб, мокрые и грязные от страха и пота. Анэ вспоминает серое существо и его длинные, неестественно вывернутые ноги – а затем и руку, такую сильную, что оно за один миг схватило ее и потом так же быстро бросило на камни. Она видит как наяву свое падение и понимает, что только чудом осталась жива.

Или не чудом?

Тело тут же отзывается знакомой пульсацией. Очертания перед глазами то размываются, то обретают удивительную четкость. На раненых она старается не смотреть, но ей все равно удается увидеть красные пятна на белых бинтах, обмотанных вокруг смуглых рук.

Нельзя, нельзя так безрассудно кидаться на духов.

За дверью раздаются быстрые шаги, и в комнату входит девушка в белой одежде и с длинной черной косой. Коса эта подпрыгивает при каждом ее шаге, словно живет своей жизнью.

– Вы проснулись! – щебечет девушка и тут же подбегает к Анэ. Тонкие руки уверенно оттаскивают ее обратно к постели. – Вам нельзя сейчас много ходить. Нужно отдыхать. У вас было сотрясение…

– Я умру? – тихо спрашивает Анэ, больше на всякий случай, чем серьезно.

Тяжело признаться себе, что она не понимает и половины происходящего. Неужели ее положили в одну комнату с умирающими? Как настолько сильно раненные люди могут выжить? Что такое сотрясение и почему все говорят так, будто это обычное дело?

Девушка смотрит на нее с удивлением и страхом.

– Нет, конечно… но вам надо лежать.

Не отрывая от девушки взгляда, Анэ садится обратно. Кровать под ней скрипит. Кто-то в углу комнаты издает тихий стон.

– Меня зовут Куук, я помогаю врачу… Он сейчас занимается самыми тяжелыми.

Что происходит дальше, Анэ не может понять. Куук осматривает ее голову со всех сторон, водит по сторонам пальцем и просит за ним следить, меняет повязку – Анэ замечает, насколько старая повязка пропитана кровью, но молчит, – затем говорит ей открыть рот и сует туда какой-то предмет вместе с водой. Все это происходит быстро, за пару десятков вздохов.

Попутно Куук пытается ей что-то объяснить, но многие слова Анэ не понимает: «у вас было сотрясение», «ничего страшного не произошло, но вам нужен постельный режим и таблетки», «вот, возьмите это, пейте трижды в день от головной боли, если будет бессонница или что-то еще – приходите сразу ко мне».

Тело откликается приятным теплом. Анэ молча принимает в руки какую-то коробку.

– Вы Анэ, правильно?

Она медленно кивает. Куук очень быстро заканчивает осмотр и, пробурчав что-то себе под нос, уходит к другим раненым. Тогда Анэ, еще раз ощупав голову и убедившись, что повязка теперь сухая, быстро выходит из комнаты, пробегает по коридору и наконец, повозившись с тяжелой входной дверью, подставляет лицо холодному ветру и ярким лунным лучам.

Улицы опустели. В окнах домов горит тусклый свет. Где-то вдалеке, между горами, раздается протяжный вой и стук костей – такой далекий и такой громкий одновременно. Анэ пытается разглядеть хоть какие-то силуэты на холмах, но все скрыто плотной бурей, через которую можно увидеть только яркие-яркие искры.

Там, в горах, клубится злая сила. Она притаилась на время и пока что лишь пугает своим воем и стуком – звук оседает на коже, впечатывается в память и звенит, звенит в ушах, даже когда все затихает. Анэ заставляет себя вспомнить слова духа: все ангакоки мертвы и деревня беззащитна.

Это только начало.

Она проходит мимо разноцветных пятен домов. Мимо собак, мирно спящих на цепи и роняющих на снег тяжелую слюну. Сквозь двери и стены она слышит глухой стук, крики и напряженные громкие разговоры.

Все боятся. Анэ чувствует этот страх в воздухе – тяжелый сгусток ужаса. Сквозь доносящиеся до нее голоса, порой более громкие, чем вой неизвестных животных, она слышит один простой вопрос.

Что же будет дальше?

Идя и стараясь не рассматривать свет и тени в маленьких домах, Анэ все возвращается мыслями к Апитсуаку. Не к тому, кто неловким шагом зашел в комнату ангакока и захотел ей помочь, а к тому, кто сидел рядом и гладил ее по окровавленной голове. Чей голос стал единственным источником тепла в холодной комнате, наполненной запахом крови и слабыми стонами. От этого образа веет добром, прежде ей незнакомым.

Анэ не требуется много времени, чтобы найти багровый дом. За эти дни она как будто смирилась с необычно большими размерами Инунека. Лестница почти полностью погребена под сугробом, но Анэ удается его расчистить дрожащими руками и быстро зайти в дом.

Внутри ее встречает темнота. В глубине коридора, за какой-то из множества дверей, Анэ слышит стон Тупаарнак и незнакомый женский голос.

Она продвигается медленно, боясь кого-то испугать – но больше всего боясь вопросов об Анингааке. Голоса становятся все громче. Она различает отдельные слова: «не переживай», «все будет хорошо», «объясни мне»… Они неизбежно сливаются в единый тревожный гул, перемежаемый тяжелыми вздохами.

И когда Анэ подходит к нужной двери, когда неуверенно берется за ручку, когда с тихим скрипом открывает ее и окунается в свет комнаты – она видит распластавшуюся на кровати Тупаарнак и сидящую рядом с ней грузную женщину.

1800, 19 апреля, 22:00

Тишина. Темнота, прерываемая едва заметным свечением китового жира в лампе – маленький дрожащий огонек посреди мрака. За входом в снежную хижину воет ветер, и кажется – еще чуть-чуть, и он настигнет Анэ с отцом, и поглотит их, и унесет в далекий Адливун[6]6
  В гренландской мифологии место, где души очищаются, готовясь к путешествию в мир вечного покоя.


[Закрыть].

Анэ сидит и смотрит на отца, чья фигура немного освещается теплым светом. Он неподвижно сидит перед бубном – руки замерли, волосы скрыты маской, с которой свисают полоски кожи и длинные разноцветные нити. Его лицо надежно закрыто от огня и чужого взгляда, на голове восседают рога. Отец не издает ни одного звука, ни одного вздоха. Над ним стоит карлимаацок, на которого Анэ перестала обращать внимание, и держит костлявую руку на его плече. Вокруг руки образуется небольшой круг желтого света – как от догорающей лампы. Тусклый вечный свет.

Мертвец сипит медленно и протяжно. Мгновение тишины и несколько мгновений его тяжелого дыхания. Каждый мертвый вдох раздается по хижине громом – и Анэ пытается стоять ровно, не шевелясь и не мешая отцу, но все равно неизменно вздрагивает и закрывается руками.

Вновь тишина. Анэ обволакивает душный черный воздух, и взгляд прикован к желтому свечению из костлявой руки.

Карлимаацок громко рычит.

Анэ сглатывает и закрывается еще крепче, сжимая дрожащими руками свое слабое тело.

Отец почти не дышит – Анэ подавляет в себе желание проверить, точно ли он еще живой. И в то же мгновение он начинает раскачиваться – маленькими, едва заметными, но ритмичными движениями. Сейчас отец в совершенно другом мире, и это в очередной раз наполняет Анэ тихим восхищением – простые движения, бубен и погружение в полусон-полуявь. Звучит так просто, но так недосягаемо.

Как и всегда, она охраняет отца. От чего, он не объяснил. Вряд ли она сделает что-то полезное, если на них кто-то нападет, а отец не сможет проснуться.

Вдруг он начинает петь – и песня его тянется медленно и тревожно. Анэ не знает, на каком языке он поет, но она давно уже привыкла – просто стоит, покачивая головой в такт его голосу, наблюдая, как разгорается огонь в лампе. Постепенно свет топящегося жира выхватывает из темноты не только закрытые глаза и спокойное, почти что мертвое лицо отца. Анэ теперь еще лучше видит его анорак и едва заметные движения рукой, будто он рисует что-то в воздухе.

Анэ не замечает, как отец заканчивает петь и открывает глаза. Видит лишь, как он встает и бросает на нее долгий грустный взгляд. Карлимаацок с сипением и дрожью отходит от него, скрываясь во тьме хижины.

– Тебе придется кое-что для меня сделать, – говорит отец, глядя ей в глаза, и Анэ тут же поднимается с пола. – Это может быть неприятно, но это необходимо. Я лишь надеюсь, что ты меня поймешь.

Она кивает. А как иначе?

– Итак… – Отец разводит руками и оглядывается по сторонам, словно спрашивая у воздуха совета.

Анэ смотрит на его бороду и волосы, длинные и тяжелые, и почти чувствует их жесткие волоски на своей коже. Все темнеет и сужается до его головы. Отец отходит за мешком, который бросил у стены, и Анэ провожает его взглядом, не отрываясь ни на миг, – смотрит, выжидает, чувствуя, как твердеет спина и потеют ладони.

Никогда еще он так не говорил. Всегда лишь приказывал.

Отец склоняется над мешком и достает огромный кусок медвежьей шкуры, с которого еще сочится кровь.

– Я хочу, чтобы ты это надела.

Анэ медленно переводит взгляд на темную фигуру мертвеца, у которого четко видит глаза, горящие неестественным светом. Смотреть туда сейчас гораздо проще, чем на отца. Она медленно кивает, сжав кулаки, пытаясь представить себя, облаченную в кровавую шкуру, но ей становится слишком неуютно и страшно.

Отец наклоняется и аккуратно берет ее за руку, отчего Анэ тут же вздрагивает и едва не отпрыгивает в сторону. Он смотрит на нее нежно, мягко. Даже выдавливает из себя улыбку. Анэ знает, что все это натужное, но у нее нет выбора.

– Не бойся, все хорошо. Просто я хочу, чтобы ты начала участвовать в моих ритуалах.

Анэ вновь кивает. Ей постепенно становится не важно, чего отец от нее хочет, – лишь бы продолжал смотреть так же мягко, лишь бы избежать его сильной руки. Она, конечно же, сделает все, что ему нужно.