Текст книги "Изувер"
![](/books_files/covers/thumbs_240/izuver-sbornik-37976.jpg)
Автор книги: Анатолий Безуглов
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
И, чтобы не обрекать на позор семью, убивает своих близких. То, что Борис остался в живых, могло быть случайностью. Недаром он опасался, что отец убьет и его, когда он вбежит в спальню родителей после первого выстрела. На тумбочке ведь лежал третий патрон.
Все это требовало проверки.
Владимир Георгиевич рассуждал дальше. А почему обязательно самоубийство? Может быть, убийство? Ни милиция, ни Рудковский эту версию не отрабатывали. Между тем не исключено, что Ветровы пали жертвою убийцы (или убийц). Причем мотивы преступления могли быть самые разные. Первое – ограбление.
Ветровы слыли обеспеченными людьми. На даче имелись ценные вещи, возможно, и деньги. Охотничье ружье всегда висело в комнате, где спали Александр Карпович и Надежда Федоровна. Проникнуть в их спальню – дело пустяковое. Возможно, преступник не знал, что на даче, помимо старших Ветровых, в ту ночь находились Борис и его невеста. И этим вызвано то, что ограбление сорвалось. Убив супругов и услышав в соседней комнате шум, злоумышленник бежал через окно. Отпечатки пальцев на подоконнике, а также другие следы никто не искал.
Убить Ветровых могли и не с целью ограбления. Например, из мести. Не исключено, что Александр Карпович обидел кого-нибудь из своих подчиненных. Уволил, например, работника с неважной записью в трудовой книжке, и тот решил расквитаться.
Все осложнялось и тем обстоятельством, что за десять дней до гибели Ветровых исчезла их дочь.
А не было ли здесь единого, хорошо продуманного умысла: сначала убрать Ларису, затем – ее родителей? Мог быть и такой вариант: человек, соблазнивший и убивший девочку, боялся, что ее родители что-нибудь припомнят или заподозрят, поэтому убил и их.
И еще. Не мог ли Александр Карпович сам убить свою дочь? Умышленно или по неосторожности. Труп спрятал. А раскаяние в содеянном довело его до убийства жены и самоубийства. Тогда становилось более понятным его странное поведение после исчезновения Ларисы. Правда, это поведение можно было объяснить и шизофренией.
Шизофрения… Гольст не мог понять, как человек столько лет скрывал свою болезнь, будучи начальником, а значит, на виду? Неужели никто не замечал – ни подчиненные, ни его руководство?
Словом, вопросов, требующих ответа, имелось немало. И предстояло ответить на них.
При первой встрече Гольст отметил, что у Бориса Ветрова интересная внешность. Продолговатое лицо, внимательные умные глаза с чуть припухшими веками под черными бровями с красивым изломом. Прямой нос, сжатые губы с ямочками в уголках, выдающийся вперед волевой подбородок. Лицо и вся его фигура выдают собранность и целеустремленность.
В начале допроса Гольст попросил Бориса рассказать об исчезновении сестры. Тот подробно изложил следователю события, происшедшие 21 августа на быстрицкой даче, поиски сестры и последующие действия милиции, родителей и его самого.
Так же подробен был рассказ Ветрова о гибели матери и отца. Гольст отметил про себя, что Борис хорошо владеет речью – говорит ясно и литературно грамотно и что это начитанный, интеллигентный молодой человек.
– Как относился к Ларисе ваш отец? – спросил следователь.
– Папа любил ее, – просто ответил Ветров. – Правда, она не всегда была послушна, особенно в последнее время. Но папа всегда прощал Ларису. Их ссору перед исчезновением можно считать недоразумением.
– Александр Карпович никогда не бил дочь?
– Что вы! – искренне удивился Борис. – Чтобы папа поднял руку на Ларочку! Он был строг, это верно. Мог наказать – не пустить в кино или к подружке. Но ударить – ни за что! Уж если кто с ней дрался, так это я. – Ветров печально улыбнулся. – В детстве, конечно. Знаете, иной раз как допечет… Нашлепаю, а через пять минут уже сидим в обнимку. Она плачет, мне жалко ее, маленькая ведь. – Борис тяжело вздохнул. – Не знаю, что бы я отдал, только бы еще раз погладить ее по голове, обнять…
– Скажите, у вашего отца были враги? – задал вопрос Гольст.
Вероятно, этот вопрос был для Ветрова неожиданным.
– Враги? – переспросил он и после некоторого размышления ответил: – Не знаю… Не думаю…
– Может быть, кто-то завидовал ему или затаил обиду за что-нибудь? – уточнил следователь.
– По-моему, таких людей не было, – сказал Ветров. – Папа – честнейший человек. Труженик. И если делал что-то для знакомых и даже малознакомых, то только хорошее. Все уважали его.
– А на работе? Среди подчиненных?
– Отец не очень любил делиться со мной тем, что происходило на фабрике. А вот поговорить о политике, любимых книгах, кинофильмах – всегда пожалуйста…
Гольст попросил вспомнить, не слышал ли Борис перед тем, как в спальне раздались роковые выстрелы, подозрительного шума.
– Я спал, – ответил Борис. – Проснулся только после первого выстрела.
– А когда вбежали в комнату, не заметили, правильно ли висела занавеска, было ли закрыто окно?
– Мне было не до этого, – признался Борис. – Помню только, когда я толкнул дверь в спальню, то увидел темные пятна на подушках отца и матери… Вокруг головы…
– Как вы сумели разглядеть это?
– Через окно падал свет от фонаря на улице.
На вопрос следователя, что, по мнению Бориса, толкнуло отца на убийство жены и самоубийство, тот ответил:
– Исчезновение Ларисы. Отец ходил сам не свой. Это очень сильно подействовало на его психику…
Фабрика школьных учебных пособий, которой руководил покойный Ветров, ютилась на окраине города. Когда Гольст увидел неказистое двухэтажное здание, построенное, наверное, еще в прошлом веке, с темными стенами из красного кирпича и узкими окнами, он усомнился, тот ли адрес ему дали. Но сомнений не оставляла вывеска, подтверждающая, что это действительно фабрика.
Потом уже, в разговоре с новым директором, следователь узнал, что раньше здесь были мастерские, которыми заведовал Александр Карпович. Всеми правдами и неправдами он постепенно превратил мастерские в то, чем теперь является это предприятие.
Директор вздыхал и охал, что ему досталось тяжкое наследство. Производственная база никуда не годится, не хватает квалифицированных кадров, материалы приходится выбивать с боем.
– Только Ветров мог тянуть эту лямку, – со вздохом сказал он. – А я не умею бить поклоны начальству. Мне претит ловчить, химичить… Дайте фонды, гарантируйте поставщиков – тогда я развернусь…
Директор знал Ветрова только понаслышке и мало что мог сообщить о покойном.
Поразмыслив, Гольст решил поговорить с председателем группы народного контроля. Тот работал в полуподвальном помещении. В здании витали запахи масляной краски, свежей извести, свежераспиленного дерева. И все это вперемешку со столярным клеем и ацетоном.
Проходя мимо одной из комнат, следователь увидел, что там трудятся маляры. Внизу, в цокольном этаже, стоял сырой холод.
– Саранцев, – представился Гольсту мужчина лет тридцати пяти, в синем халате, надетом поверх телогрейки. Это и был председатель группы народного контроля. Несмотря на холод, он всегда был весел.
– Слава богу, начали ремонт, – сообщил Саранцев следователю. – Новый крепко взялся за дело. И правильно. Перво-наперво надо создать людям условия на рабочих местах.
– Да, атмосфера у вас, прямо скажем, неуютная, – поежился следователь.
– Ничего! – оптимистично заявил Саранцев. – Это временно. Через неделю поднимемся наверх. Хоть и негоже плохо говорить о покойнике, но Ветров больше думал о том, как бы поуютнее оборудовать дачу в Быстрице, а не цеха…
– Приходилось воевать с ним? – спросил Гольст.
– Еще как! – вздохнул Саранцев. – Ладно, что теперь вспоминать. Нет человека…
– И все же я хотел бы поговорить именно о нем, – сказал следователь.
Они поднялись наверх, в пустую, только что отремонтированную комнату.
Поначалу Саранцев говорил неохотно, чего, мол, ворошить прошлое. Но постепенно разговор наладился. Председатель даже начал горячиться – слишком много, как оказалось, накопилось обид от прежнего директора. Выяснилось, что Ветров злоупотреблял служебным положением – дача практически построена из материалов, добытых якобы для ремонта фабрики. Окружил себя людьми, готовыми делать все, что он прикажет. Вместе делали «навар».
– Какой? – поинтересовался следователь.
– Сам-то Александр Карпович в огонь за каштанами не лез… Все норовил чужими руками… Например, каждый год посылал своего «мальчика» – так мы называли его прихлебателей – в командировку во Владивосток. На целых два месяца. За счет фабрики. И чем, вы думаете, занимался этот «мальчик» на берегу Тихого океана? – спросил Саранцев и сам же ответил: – Фотографировал. На пляже. Привозил выручку до пяти тысяч. Куш, конечно, делил пополам с Ветровым.
– Как вы узнали это?
– Узнали, – усмехнулся Саранцев. – Помимо проезда, командировочных, материал тоже был наш, фабричный. Фотобумага и прочее…
Вскрывала группа народного контроля и другие «художества» прежнего директора.
– Ну и что же вы предпринимали? – задал вопрос следователь.
– Ставился вопрос…
– Результаты были?
– А как же, – снова усмехнулся Саранцев. – Я получил выговор. У Ветрова была рука где надо…
«Честнейший человек», – вспомнил Гольст слова Бориса, сказанные об отце. Неужели близкие не знали, откуда дача, дорогие мебельные гарнитуры, деньги на «Волгу»? Или Александр Карпович, как Янус, имел два лица: на службе – одно, а дома – другое?
То, что у Ветрова были доходы помимо зарплаты, следователь заподозрил, когда выяснил, какой оклад у директора фабрики. На трудовые деньги он не мог построить такой коттедж, который красовался в Быстрице на участке Ветровых, кстати, самом большом в поселке. Какими же чарами окутал Александр Карпович местные власти, чтобы получить лишние сотки? Это тоже предстояло выяснить.
Гольст побеседовал еще с несколькими работниками фабрики. Самое удивительное заключалось в том, что почти все хвалили Ветрова. Однако в похвалах умершему директору слышался один мотив: сам умел жить и другим давал.
Например, когда не шел план, Александр Карпович знал, где можно надавить в верхах. Задание корректировали, и в результате коллектив получал премию.
Ветров покупал уважение и авторитет копейкой, полученной обманом, очковтирательством. Короче говоря, ореол «честнейшего и уважаемого» постепенно исчезал.
Как только Гольст попытался выяснить, не замечали ли сослуживцы у покойного директора признаков психической болезни, все таращили глаза: нормальный, жизнелюбивый человек и весьма себе на уме. Какая уж там шизофрения.
Врач из фабричного медпункта тоже была удивлена тем, что следователь интересуется психическим состоянием Ветрова. Единственное, с чем обращался он в медпункт раза два-три за все время своего директорствования, – с просьбой измерить давление, которое у него было чуть повышено. Это наблюдается иногда у многих в его возрасте – понервничал, вот и подскочило.
Откуда же диагноз, поставленный в Свердловской психиатрической больнице в 1943 году? Шизофрения – не насморк. Она не проходит. Тем более если не лечиться. Но Ветров не состоял на учете у психиатра и не лечился.
Все это насторожило следователя.
…Бобринские в Быстрице не были дачниками, они жили там постоянно и задолго до того, как поселок оброс дачами. Когда-то здесь разбросанно стояло лишь несколько скромных домиков.
Жилища старожилов резко отличались от появившихся позже коттеджей горожан, приезжающих отдыхать на лоно природы только в теплые месяцы. На зиму почти все дачи запирались.
Анастасия Петровна Бобринская не работала – из-за травмы ноги она имела инвалидность третьей группы и получала скромную пенсию. Муж «крутил» кино в клубе, то есть был киномехаником. Когда Ветровы отстроили дом в Быстрице, Анастасия Петровна подрядилась в летние месяцы убираться на их даче, а зимой приглядывать за ней.
Гольст решил побеседовать с Бобринской, надеясь, что она, как человек, часто бывавший в доме Ветровых, может сообщить интересующие следствие факты.
Анастасия Петровна заметно хромала. Была она несловоохотлива, так что пришлось потрудиться, чтобы разговорить ее.
– Александр Карпович был хозяйственный мужик, – сказала она о Ветрове. – Что хошь умел достать. Не то что мой лопух… Крышу уж давно менять надо, все железо проржавело… А Ветров покрыл дачу черепицей. Двести лет стоять будет. И красотища какая! Я девчонкой в Прибалтике была, так там домики – что твои игрушки. А почему? Черепица…
Дача Ветровых, которую следователь видел из окон дома Бобринских – напротив, через улицу, действительно выглядела очень солидно.
– Правда, Александр Карпыч цену копейке знал. Прижимистый был… У них в доме строгий порядок: что заслужил, то и получай.
– В каком смысле? – не понял Гольст.
– Приучал детей к строгости и труду. К примеру, надобно забор покрасить. Другой бы со стороны нанял. А Ветров говорит сыну: хошь, мол, заработать – вот тебе краска, вот кисть. Кончил красить – получай заработанное…
– Вы хотите сказать, что Борис выполнял дома работу за деньги? – уточнил следователь.
– Ну да, – подтвердила Бобринская. – Вскопал огород – денежки на стол. У их, как говорится, все было на хозрасчете. Тряпку просто так не выбросят. Но это уже жадность, я так мыслю. Особенно Надежда Федоровна отличалась. Мы даже раза два поцапались с ней.
– Из-за чего?
– Да ладно, – отмахнулась Анастасия Петровна. – Что уж вспоминать…
– И все же? – настаивал Гольст.
– Обидно, – с горечью проговорила Бобринская. – Я уж у их старалась, как говорится, не за страх, а за совесть. Драишь полы, стекла – чтоб ни пылинки… Думаете, с моей ногой это просто? Пришла я однажды к Надежде Федоровне за месячным расчетом. Дала она деньги. Смотрю, пятерки не хватает. Я этак культурно, вежливо говорю: «Вы, Надежда Федоровна, наверное, обсчитались». А она: «Нет, мол, милая, все правильно. Забыла, что дала для твоей Фае Ларочкино платье?» Поверите, товарищ следователь, я чуть не села. Лариса из платья того выросла. Да и не просила я платье это. На что оно? Надежда Федоровна сама мне сунула. Ладно, думаю, пятеркой не озолочусь, нехай у Надежды Федоровны совесть заговорит… Правда, не сдержалась, пристыдила ее. Она отвечает: ежели не хочешь у нас работать, так и скажи. Ну, я и ляпнула: да, не хочу! Поцапались мы и разошлись. Дня через три Александр Карпович пожаловал. Нечего, мол, дуться, приходи, как прежде. Я уж остыла. Помирились. Но пятерку она так и зажилила…
– Давно это было? – спросил следователь.
– Года два назад. А этим летом?.. Валялся около сарая Ветровых кирпич – половинки, четвертинки. Остатки. Борис вывез за ограду, за деньги опять же.
Мой, – так называла Бобринская мужа, – говорит Карпычу: сосед, можно взять кирпич? Нам аккурат надо было пристройку чинить. Ветров говорит: бери, коли надо. Ага. Перетаскали, починили пристройку. Потом дает мне Карпыч расчет за месяц. Гляжу: опять пятерки не хватает. Надежды Федоровны как раз не было, она цветы продавать поехала в город. Спрашиваю: где пятерка? Ветров говорит: кирпич брали? Брали. Я ему: так ведь бой, вам все равно не нужен. А он на полном серьезе: раз вам нужен, значит, платить надо. Не у нас, так в другом месте купили бы. И пошло-поехало… Целую лекцию мне прочитал, что каждая вещь свою цену имеет. Ну, плюнула я, повернулась и ушла. Мой, как узнал, тут же к Ветровым побег. Чуть не до драки дошло… Но куда ему с двоими? Борис за отца вступился. Я решила: все, ноги моей больше у них не будет. После той ссоры не ходила убирать.
– А это когда случилось?
– Да за неделю до пропажи Ларисы. – Бобринская вздохнула. – Вот сейчас все думаю: и чего мы так не бережем хорошее в жизни? Ну, поругались. Из-за чего? Из-за какой-то пятерки. А теперь их уж нет… Я их, конечно, не осуждаю сейчас. Плохо, что сынка воспитали по-своему…
– А Ларису?
– Ларочка была золото, – растроганно протянула Анастасия Петровна. – Ласковая, добрейшая душа. Дружила с моей Фаей. То пирожок принесет, то шоколадку. Всем делилась. Надежда Федоровна недовольна была, сколько раз отчитывала Ларису. Нет, говорит, в дом, так ты из дома… Может, Ларочка поэтому и убегла? – Анастасия Петровна жалобно посмотрела на следователя. – Сердечко хорошее было у девочки. Сколько раз она плакала вот тут. – Хозяйка показала на старенький диван.
Гольст попросил Бобринскую вспомнить о событиях в ночь на первое сентября. Та рассказала, как в половине четвертого к ним прибежала невеста Бориса с охотничьим ружьем и сообщила о трагедии в доме Ветровых.
– Я в первый раз пошла в ихний дом после ссоры. Борис ходит по дому в одних трусах и майке. А что было в спальне – ужас! – Анастасия Петровна передернула плечами. – Я месяц после этого спать не могла…
– Вы слышали выстрелы?
– А как же! Очень даже хорошо слышала.
– А не можете сказать, сколько времени прошло между первым и вторым выстрелами?
Бобринская задумалась.
– Да как вам сказать… Быстро время прошло…
– Ну, сколько минут? Хотя бы приблизительно?
– Какие там минуты! Почти один за другим… Секунды три-четыре.
– Это вы точно помните? – переспросил Гольст.
– Не верите – можете у моего спросить. Он подтвердит. Зачем мне врать? – даже несколько обиделась Анастасия Петровна.
Допросив Бобринского, следователь получил тот же ответ: между первым и вторым выстрелами прошло не более четырех секунд.
– Ну и порядки были в семье Ветровых! – заметил следователь Сергей Михайлович Ворожищев, один из участников следственной группы, когда прочитал показания соседей. – Все оценивалось в рублях. А где же сердечность и доброта, о которой говорили все вокруг? Хлебосольство?
– Насчет доброты – это для посторонних. А хлебосольство… – Владимир Георгиевич усмехнулся. – Ветровы приглашали только нужных людей. Александр Карпович имел большой круг знакомых. Например, из стройтреста – чтобы доставать стройматериалы. Начальника телефонного узла – чтобы городской телефон провести на дачу. Замначальника горторга – дефицит… Все как на подбор номенклатурные работники. За столом у Ветровых рекой текли коньяк, марочные вина. Само собой разумеется, икра и другие деликатесы…
– Ну, тогда понятно. И все же странно, человек с таким размахом, а мелочился. За какое-то старое детское платьице удержал у домработницы пятерку. А история с кирпичом – просто курам на смех.
– Это что! – сказал Гольст. – В прошлом году скандал был. Пришли проверять показания электросчетчика. Дома была одна Лариса. Контролер заподозрил что-то неладное: огромный дом, разные электроприборы, даже электрическая пила, а расход энергии – на копейки. И обнаружилось приспособление для кражи электричества. Ветрову удалось замять дело через знакомых.
– Несолидно. Значит, скупердяй, да еще нечестный, – подытожил Ворожищев. – Хорошенький пример для детей. Вот так и вырастают хапуги да стяжатели.
Разговор зашел о ночи с 31 августа на 1 сентября.
– Мне не дают покоя показания Бобринских о выстрелах, – сказал Гольст. – Если они не ошибаются, версия о самоубийстве Ветрова и убийстве им жены представляется более чем сомнительной.
– Да, – кивнул Сергей Михайлович, – три-четыре секунды… Успеть в такой короткий срок убить жену, потом лечь в постель и выстрелить в себя – вряд ли возможно.
Владимир Георгиевич пожал плечами.
– Вообще-то оценка времени субъективна. Зависит от состояния человека. В иных ситуациях и мгновение кажется долгим.
– Надо уточнить у кого-нибудь еще. Рядом с Ветровыми находится дача неких Цыплаковых. Борис говорит, что они прибежали к ним почти одновременно с Бобринскими. Они не спали всю ночь, сидели у постели тяжелобольного. Значит, тоже слышали выстрелы. Их сейчас нет в городе, отдыхают в Кисловодске. Скоро должны вернуться. Тогда и допросим. Не забывайте, что муж и жена Бобринские одинаково определили интервал между выстрелами.
– Владимир Георгиевич, – задумчиво произнес Ворожищев, – если предположить убийство… Не мог это сделать Бобринский? Вы же сами говорите, что он едва не подрался с Ветровым из-за той пятерки, которую Александр Карпович вычел из денег домработницы.
– Не едва, а подрался, – уточнил Гольст. – Их разняли и успокоили Цыплаковы.
– Вот видите. Помимо обиды, тут могла быть еще и зависть. Для Бобринского Ветровы кто? Барчуки. Заносчивые и к тому же нахальные.
– Обидели мужика крепко, это верно, – согласился Гольст.
– Что представляет собой Бобринский?
– Несдержанный, вспыльчивый. Его в Быстрице побаиваются. Но чтобы пойти на убийство… – Владимир Георгиевич покачал головой. – На меня он произвел неплохое впечатление. Прямой, справедливый, рассуждает трезво.
– А может, довели его эти Ветровы?
– Будем проверять, – сказал Гольст.
Допрос тетки Надежды Федоровны, бабы Мани, как называли ее в семье Ветровых, провел следователь Ворожищев.
Мария Ивановна была крепкой старухой. Простое крестьянское лицо, круглые щеки с мелкими розовыми прожилками, мягкий деревенский говор.
Чувствовалось, что Мария Ивановна недолюбливала супруга своей племянницы.
– Бог ему судья, – сказала она об Александре Карповиче. – Но хочу заметить: до него Надя была другая. Это уж при Александре стала такой жадной.
У Ветрова ведь раньше была другая жена. Развелись сразу после войны. Я слышала, она сама ушла. Допек муженек своей скаредностью. А Надежда пошла за Александром – как в омут кинулась.
Еще бы, мужиков вокруг мало, погибли на войне… Ветров был с положением, солидный. Сошлись они в сорок пятом, а через год Боря родился. Живут год, другой, третий, а все не расписываются. Я как-то спросила у Нади, почему не оформляете брак по закону? Не боишься, что он бросит тебя с сыном – и поминай как звали? Она отвечает: нет, не бросит. А не регистрируемся, потому что мне пособие платят как матери-одиночке. Это ее Александр подучил.
Уж я срамила Надежду, так срамила. Не стыдно, мол, перед людьми? Да и не гоже государство обманывать. Может, кому-то это пособие действительно нужно позарез, а с их доходами… Она говорит: как муж скажет, так и будет. Зарегистрировались аж в пятьдесят первом году! Ветрову смотреть на белый свет деньги глаза застили! Надя – солидный человек, заведующая детским садом, а до последнего времени цветы продавала, клубнику. Сама! – Старушка покачала головой. – Или я чего-то не понимаю, или свет перевернулся. Не знаю…
– Как Александр Карпович относился к своим детям? – спросил следователь.
– Борьку в свою веру обратил. Деловой… Не чихнет за просто так. Отец сызмальства приучил: получит в школе четверку – деньги на мороженое, пятерку – на кино. В институт поступил – на тебе пятьсот рублей.
– За что? – удивился Ворожищев.
– Ну, потрудился, мол, заработал.
– Так ведь институт сыну нужен, а не отцу.
– Вот и я говорила: кого ростите? – Она сделала ударение на первый слог, отчего слово прозвучало как-то значительнее. – Он же сам потом, когда в старости будет ухаживать за вами, плату потребует…
– Это вы Александру Карповичу говорили?
– Наде. Она только молчит… Да и что с нее взять – на мужа, как на икону, молится. – Баба Маня вздохнула. – Что вы хотите, сыну шестой годок шел, а ему бочонок подарили, чтобы деньги копил. Вот и вырос такой же, как папаша…
– А Лариса?
Мария Ивановна расплакалась. Внучатую племянницу она любила. Единственную из всех Ветровых. За ее приветливый нрав, доброту и бескорыстие.
– Поверите, – сказала старушка, – своих детей так не любила, как Ларочку…
Ворожищев поинтересовался, известно ли Марии Ивановне о психической болезни Ветрова-старшего.
– В первый раз слышу! – удивилась старушка. – По-моему, был отменного здоровья мужчина…
– А его брат, Иван Карпович?
– А что брат? – в свою очередь спросила баба Маня.
– Он ведь, говорят, покончил с собой. На почве шизофрении.
– С чего это взяли? Тоже был нормальный. На охоте погиб. Любил того, – она щелкнула себя по воротнику, – вот под этим делом нечаянно и выстрелил в себя. Ружье чистил вроде бы или еще что произошло… Факт только, что по неосторожности это вышло. Вот до чего вино доводит. – Она осуждающе покачала головой.
Проверкой было установлено: действительно, родной брат Ветрова, Иван Карпович, погиб в результате несчастного случая. Ни шизофренией, ни другими психическими заболеваниями он не страдал.
Беседы со знакомыми Александра Карповича также доказывали: никто даже не подозревал, что у бывшего директора фабрики была шизофрения.
Все это казалось более чем подозрительным. Гольст еще сильнее усомнился в болезни Ветрова, когда ознакомился из личного дела с автобиографией Александра Карповича. Из нее вытекало, что А.К. Ветров находился на фронте и после контузии был уволен в запас.
Тогда при чем тут Свердловск, психиатрическая больница? Откуда появилась выписка из истории болезни? Тут явное противоречие. Если его, контуженного, уволили в запас, зачем надо было освобождать от военной службы во второй раз уже из-за шизофрении?
Чтобы разобраться в этом, Гольст сделал запрос в военно-медицинский архив. Ответ пришел буквально на третий день. И что же выяснилось. А.К. Ветров был призван в ноябре 1942 года в армию Бийским городским военным комиссариатом и прослужил четыре месяца в запасном полку в городе Камышове. В 1943 году он был направлен в Свердловскую психиатрическую больницу. Там его признали больным шизофренией и уволили из армии по состоянию здоровья.
– Значит, сведения, сообщаемые в автобиографии, – ложь, – констатировал Ворожищев.
– Ну да! Фронтовик, контуженный – такое вызывает уважение. Но это далеко не первая и не последняя ложь Ветрова. Трудовой стаж, по документам, начинается у него якобы с 1924 года, то есть с пятнадцати лет. И вот я думаю: не организовал ли Александр Карпович себе шизофрению сам?
– Чтобы избежать отправки на фронт?
– Вот именно.
– Но ведь выписка из истории болезни подлинная, – сказал Ворожищев.
– А болезнь могла быть мнимая. Симуляция. Как видно, Ветров никогда не стеснялся в выборе средств. Обманы и подлоги – это стиль его жизни.
Чтобы выяснить, болел Ветров шизофренией или нет, Гольст вынес постановление о назначении посмертной судебно-психиатрической экспертизы.
Следственная группа, возглавляемая В.Г. Гольстом, работала в тесном взаимодействии с уголовным розыском. Непосредственное участие в расследовании принимал капитан Леонид Витальевич Самойлов, опытнейший работник городского управления внутренних дел. С Владимиром Георгиевичем они встречались чуть ли не ежедневно.
Как уже говорилось, Гольст не исключал возможности, что к исчезновению Ларисы Ветровой и гибели ее родителей мог быть причастен один и тот же человек. Разыскное дело Ларисы было затребовано из Быстрицкого отделения милиции. Владимир Георгиевич попросил Самойлова обратить особое внимание на тот факт, что девочку незадолго до исчезновения видели якобы с незнакомым мужчиной.
Снова были допрошены соседи Ветровых по даче. Где, когда видели Ларису с тем человеком? Как он выглядел? Из местных ли? Капитан тщательно изучил картотеку лиц, состоящих на учете в районной милиции.
Когда следователь поинтересовался у Самойлова результатами, тот ответил:
– По существу, Владимир Георгиевич, никаких определенных примет о том мужчине никто сообщить не может. Более того, я так и не нашел ни одного человека, который бы лично видел Ларису с ним. Короче, тетя Маша слыхала, что бабка Дарья видала…
– Считаете, сплетни?
– Похоже.
– И все же надо искать возможного соблазнителя.
– Разумеется, – кивнул Самойлов. – Но… – Он улыбнулся. – У кого это из писателей: трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно…
– Если кошки там нет, – тоже с улыбкой закончил Гольст. – Однако, как говорится, дыма без огня не бывает. Лариса, судя по показаниям знакомых, была не по годам развита, с мальчишками заигрывала.
– Уж кто действительно не по годам вел себя с представителями противоположного пола, так это ее старший брат, – заметил капитан.
– Борис?
– А кто же еще. Родители, мне кажется, закрывали глаза на то, что их сын слишком рано узнал женщин.
– Есть факты?
– Судя по тому, что говорят соседи и знакомые… Когда родители и сестра бывали на даче, Борис приводил девушек на городскую квартиру. А когда пустовала дача – заявлялся с компанией туда. Причем женщины каждый раз были разные. Некоторые значительно старше самого Бориса.
– А может, родители об этом ничего не знали? – высказал предположение следователь.
– Трудно поверить, – ответил инспектор уголовного розыска. – Я понимаю, парень он привлекательный…
– Интересный, – согласился Гольст.
– Но ведь родители должны были как-то сдерживать его. Воспитывать, что ли, цельность, высокие нравственные качества. – Увидев, что следователь задумался, капитан спросил: – Появилась какая-то идея?
– Очередная. Я вот что думаю: а не замешана ли тут ревность? Точнее, месть на почве ревности?
– Возможно. Или месть за попранную честь сестры, дочери…
– Вот-вот, – подтвердил Гольст. – Поработайте в этом направлении.
– Хорошо, – кивнул Самойлов.
Через несколько дней капитан сообщил Гольсту, что в прошлом году у Бориса Ветрова была какая-то неприятность, связанная с одной девушкой – Мариной Зубовой. А этой весной вернулся из армии брат Марины – Виктор и якобы обещал рассчитаться с Борисом. Более того, Виктора Зубова вроде бы видели в Быстрице незадолго до трагических событий на даче Ветровых.
Гольст решил побеседовать с девушкой.
Марине только-только исполнилось девятнадцать лет. Она очень смущалась.
Тактично, без нажима, Владимир Георгиевич все же сумел добиться от нее показаний.
– В прошлом году я лежала в городской больнице… – начала рассказывать Зубова.
– А что у вас было?
– Ревмокардит. Там красивый двор, как парк. Гулять можно. Сижу я как-то вечером на скамеечке, смотрю, идет Боря Ветров. В белом халате…
– Вы были знакомы раньше?
– Ну да! Я знала, что Боря учится в медицинском. Он подошел ко мне, поздоровался, поинтересовался, что со мной. Я сказала, что лежу в четвертом отделении. А он в это время был на практике, и как раз в ту ночь у него было дежурство. Боря спросил, в какой я палате. Когда поужинали и легли спать, он пришел. Говорит – пойдем, послушаем музыку, а то, мол, здесь скучища.
Я пошла. А что? Действительно, в больнице от тоски не знаешь, куда деваться.
Он повел меня на другой этаж. Зашли в какую-то комнату. Там были только столик и лежанка, обитая дерматином, ну, как в больницах бывает. В комнате находился еще один врач, вернее, практикант, как я потом поняла…
– Кто такой?
– По-моему, они с Борисом учатся вместе.
– Его имя, фамилия?
– Борис называл его фамилию… Полонский!
– А имя?
– Не помню. Еще там была медсестра Таня. На столе – две бутылки вина, бутерброды с колбасой. Я спрашиваю: где магнитофон? Полонский смеется: еще, мол, не купили. И предлагает мне выпить. Я стала отказываться, потому что врачи категорически запретили мне пить спиртное. А Борис на полном серьезе заявил, что все это ерунда и никакой болезни у меня нет, просто издержка переходного возраста. В общем, уговорили выпить…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?