Текст книги "Воин эпохи Смерша"
![](/books_files/covers/thumbs_240/voin-epohi-smersha-127845.jpg)
Автор книги: Анатолий Терещенко
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Где твой муж? Где его документы?.. Собирайся быстро!
Она посмотрела на него с отвращением и подумала: «Ничего не может быть противнее толстого и истеричного мужчины».
Начался обыск…
Перетряхнули все, что лежало в шкафу. Ящики письменного стола выдвигали и выбрасывали содержимое на пол. Обшаривали карманы одежды, стащили постельное белье и перевернули матрасы. Обследовали пол на предмет возможного обнаружения тайника.
Естественно, ничего компрометирующего не обнаружив, они затолкали женщину с детьми в машину и увезли в город. В здании бывшей местной милиции хозяйничали представители уже другой власти. Когда полицейские отобрали у матери малюток-дочерей, Александра рухнула, потеряв сознание. Она не смогла пережить такого психологического удара.
Теперь ее жизнь, после того как она пришла в себя, перешла в другое измерение с больными вопросами: «Где дети? Куда их увезли? В каких условиях содержат?»
Александра догадывалась, что арестована, по всей вероятности, как жена военнослужащего, а может, что еще опаснее для ее судьбы, как супруга военного контрразведчика. Через месяц допросов с пристрастием и постоянных просьб возвратить ей детей, дочурки неожиданно оказались на руках у матери. Ее с детьми даже отвезли на их квартиру. Но оказалось – выпустили для приманки. Это был известный прием – а вдруг муж наведается за семьей в родной очаг. Оказавшись на свободе, она стала решать проблему выживания вместе с другими женами командиров.
Александра ждала от неприятеля жестких оккупационных мер, но то, что она увидела в его действиях сразу после прихода нацистов, потрясло ее до основания.
«Как в живом, наделенном умом животном под названием «человек» могли прижиться такие жестокость и высочайшая степень ненависти к другим народам, виновность которых только в том, что они родились на другой территории и разговаривают на других языках, – рассуждала Александра. – В чем они провинились? Взять хотя бы военнопленных, – в том, что до пленения с оружием в руках защищали свою землю от непрошеных гостей, пришедших не на посиделки, а огнем и мечом взломавших двери мирной жизни и сейчас грязно-серым пятном растекающихся по просторам моей Родины».
Когда она увидела в местном пункте сбора, а затем концлагере наших военнопленных, припорошенных лёссовой пылью, некормленых, оборванных, с воспаленными красными глазами от недосыпания, – ей стало жутко.
Серые, униженные, покорные, они то медленно плелись по дорогам, то после издевательских команд конвоиров переходили на бег. Во время привалов наши женщины умудрялись передавать им бинты, лекарства, хлеб… и улыбки.
Александра Федоровна перебивалась случайной поденной работой. Но даже в это страшное время, когда местные полицейские установили за ней слежку и в любое время могли арестовать, пытать или даже убить, она продолжала бороться.
В Вилкавишкисе находился лагерь для военнопленных.
Среди местных жителей, семей советских военнослужащих Александра организовала тайный сбор хлеба, сухарей и других продуктов для узников лагеря, устанавливала контакты с пленными, помогала им бежать в окрестные леса.
Через военнопленных она впервые получила печальную весть – муж якобы погиб, сражаясь в партизанском отряде. Но она не сломалась, а продолжала операции милосердия.
И все же ее выследили и арестовали.
Это случилось ночью. В дом снова нагрянули немцы и полицейские. Учинили обыск, детей отобрали, а женщину увезли в местную тюрьму, расположенную в Мариямполе. Дни и ночи ее допрашивали, морили голодом, били – пытались сломить в ней человека, превратив в послушное животное для того, чтобы она навела на след мужа и его сослуживцев.
«Да, – подумала Александра, – полицаи умеют думать только кулаками!»
Потом на одном из допросов гестаповец заявил Александре Федоровне: «Не ждите мужа, он погиб». Это было уже второе сообщение о гибели супруга.
* * *
Но чем больше ее истязали, тем выше поднималась планка борьбы за достойное выживание. Спать приходилось на бетонном полу тюремной камеры, и, как спортсменка, она понимала: чтобы не простудиться, надо постоянно разогревать мышцы, делая зарядку. Она не хотела исправлять беду бедой, не желала зарываться глубоко в горе, а в своем несчастье ей хотелось найти то, что могло бы удержать на плаву в этих диких условиях.
Сидевшие с нею в переполненной камере полячки, литовки, француженки и даже неблагонадежные для рейха немки смеялись над ней, считая сумасшедшей. И надзиратели тоже крутили пальцем у виска.
– Зачем эти спектакли? – спросила ее одна из полячек, истрепанная, как половица.
– Затем, чтобы доказать вам всем, что только так можно выжить!
– Для чего, когда все погибло? Погибнем и мы все…
– Нет, надо жить и выжить, чтобы не только увидеть победу, а она неизбежна, но бороться за нее, – совсем не витиевато, а однозначно ответила Александра.
В феврале 1942 года в тюремные застенки просочилась новость – немцам дали перцу под Москвой, и они покатились на Запад. Эта теплая и радостная весть подняла настроение многим.
Но ее ждало здесь еще одно подлое испытание, учиненное администрацией тюрьмы. Как-то утром ее затолкали в небольшую холодную камеру-одиночку. Она обомлела – в углу камеры стояли две ее маленькие исхудавшие дочурки, смотревшие на нее огромными глазами. Ей даже показалось, что глаза их непропорционально увеличены по сравнению с лицами, оставшимися прежними.
Увидев мать, девочки заплакали, а она птицей бросилась к ним, прижала озябшие тельца к груди и зарыдала от безысходности.
С детьми в холодной камере она провела несколько суток. Порвав ночную рубашку на пеленки, Александра спасала своих крошек от переохлаждения. Приходилось выкручиваться – промоченные девочками тряпичные лоскутки она сушила на голове или на груди. Потом дочурок разлучили с матерью…
Эта жизненная стойкость Александры подействовала на ее мучителей из гестапо и полиции. Дело в том, что они находили удовольствие тогда, когда уничтожали в человеке человечность. Жену военного контрразведчика сломить не удалось, и костоломы утратили к ней интерес.
Через несколько дней Александру затолкали в крытый грузовик и повезли на работы в Германию…
Но перед отправкой матери тюремный ксендз привел проститься Галю и Наташу, которые жили у него в особняке. На всю жизнь в ушах Александры Федоровны остался истошный крик, смешанный с плачем, старшенькой двухлетней Гали:
«Не убивайте мою маму!»
После этой экзекуции сильная духом и телом Александра на мгновение опять потеряла сознание…
Очнулась – дети в камере отсутствовали.
Александра, конечно же, не могла знать подробностей отношения нацистских руководителей к славянству, еврейству и другим национальностям, живущим на территории России, особенно к их потомству – детям. Когда один из командиров карательного отряда СС «айнзатцгруппен» при пленении большой группы советских военнослужащих и местных граждан в 1941 году на Псковщине спросил у Гиммлера, прибывшего в полевой лагерь с инспекцией:
– А как быть с детьми?
– Это микробы, их надо нейтрализовать, – ответил рейхсфюрер СС.
В этом коротком ответе тевтонца и была его нацистская заточенность против всего того, что называлось русскостью…
Глава четвертая
Первые операции Шурепова
Версия о том, будто бы нападение Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года было внезапным и совершенно неожиданным для советского руководства, на сегодняшний день вызывает саркастическую улыбку даже у школьников.
У Сталина и Генштаба имелось достаточно разведывательных донесений, однозначно указывающих и свидетельствующих о подготовке Гитлера к нападению на СССР, вплоть до указаний точной даты и времени.
И даже тогда, когда ему поступило донесение от наркома госбезопасности Меркулова, реакция вождя оказалась следующей:
«Товарищу Меркулову.
Можете послать ваш «источник» из штаба герм, авиации к е…матери. Это не «источник», а дезинформация.
И. Ст.»
С вершин сегодняшнего времени нам легко рассуждать о прошлом. Да, история возложила на себя задачу судить о прошлом, давать уроки настоящему на благо грядущих веков. Но, к сожалению, получается, что история учит человека тому, что человек ничему не учится из истории. То же самое касается власти и вождей.
Официальный историограф Пруссии Леопольд фон Ранке (1795 – 1886) задолго до горячих войн, социалистических и «цветных» революций, вплетенных в события XX и XXI веков, предостерегал руководителей стран:
«То, что губит людей и государства, это не слепота, не незнание. Не так уж долго остаются они в неведении относительно того, куда приведет их начальный путь. Но есть в них поддерживаемый самой природой, усиливаемый привычкой позыв, которому они не сопротивляются, который тащит их вперед, пока есть еще у них остаток сил.
Божественен тот, кто сам усмиряет себя. Большинство же видит свою гибель, но погружается в нее».
Эти слова должны знать все политики, стремящиеся к абсолютной власти.
Но вернемся к Сталину.
Что заставило «отца народов» быть настолько недоверчивым и упрямым в отстаивании своей идеи о неготовности Германии к войне из-за неимения у вермахта зимнего обмундирования и зимней смазки для вооружения? А может, ощущение себя лидером нации, вождем, гением? Но это уже другая история, другая философия и другая книга.
Проследим за событиями тех дней, в которые была органично вплетена судьба нашего героя. Пока подразделения и части Красной армии отступали вглубь страны, Александру Шурепову нечего и думать было о посещении гарнизона.
Военный городок, в котором он служил, в котором осталась его квартира с женой и двумя дочерьми в роковом для страны июне сорок первого года, – все теперь отошло на второй план. Некогда было мысленно парить в облаках – все пространство души и ума занимала война. Хотя, конечно, мысли о семье не покидали. «Как они там выкручиваются без денег, с чужой, враждебной властью, а может, они погибли при обстрелах?» – часто задавал в пламени страданий сам себе только этот, постоянно повторяющийся вопрос военный контрразведчик.
Из-за паники и неразберихи войска Северо-Западного фронта, созданного на базе Прибалтийского особого военного округа на основании приказа НКО СССР от 22 июня 1941 года, несмотря на очаги поистине героического сопротивления, отступали, а кое-где даже бежали, неся большие потери.
Старший лейтенант госбезопасности Александр Шурепов отступал вместе с войсками, что не помешало ему еще раз встретиться со своим высоким начальником – полковником Алексеем Никитичем Асмоловым на коротком совещании в войсках в начале июля сорок первого.
Подходя к полевому штабу, он мимолетно взглянул на полевые, мудро молчащие в безветрии на сплошном солнцепеке цветы. Они напоминали ему пятигорские соцветья, подаренные Александре в 1936 году. И вдруг при воспоминаниях «забилось его сердце, рыбкой хлопоча». Поляна благоухала, словно в знак протеста против войны.
«Какой аромат, запах любого цветка – его язык», – подумал Александр.
Скоро его приземлила встреча в штабе руководства.
Асмолов зачитал директиву СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года, указывающую на необходимость создания «…партизанских отрядов и диверсионных групп для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской борьбы всюду и везде, для взрывов мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов и т. д. В захваченных районах создавать невыносимые условии для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия…»
Александр Шурепов, находясь в Пскове, прослушал по радио речь И.В. Сталина и тоже услышал его призыв:
«В занятых врагом районах нужно создавать невыносимые условия для врага…»
Вскоре Управление Северо-Западного фронта передислоцировалось из Пскова в Новгород.
И все же, несмотря на повальное отступление наших войск, эти невыносимые условия для противника на Псковщине и Новгородчине народными мстителями создавались быстро и работали прицельно.
Железная и шоссейная дороги Псков – Старая Русса находились полностью под контролем партизан. Там часто совершались крушения эшелонов с живой силой и боевой техникой врага и устраивались засады на дорогах.
Генштаб РККА требовал докладов по обстановке. Командиры разных степеней, боясь за свою безопасность из-за гнева верхов, гнали «липу» потерь.
Так, начальник штаба фронта генерал-лейтенант Н.Ф. Ватутин отправил в Москву цифру потерь за период с 22 июня по 1 августа 1941 года – 57 207. Фактически она была в шесть с половиной раз меньше реального положения вещей: 377 469 человек.
Примером подтасовки фактов могли служить потери по 128-й стрелковой дивизии (с.д.) – в докладной стояла цифра 527 человек. Реальная – 15 600.
За первые восемнадцать дней войска фронта отступили вглубь страны на 450 километров.
«Счетоводом» потерь по поручению Ватутина был назначен некий полковник Виктор Андреевич Каширский, олицетворявший традиции чиновничьего вранья и введения в заблуждение вышестоящего командования. Недаром говорится, что ложь бывает четырех видов: ложь, наглая ложь, статистика и цитирование. Здесь мы видим все четыре вида этой укоренившейся в России беды.
И все-таки воины Северо-Западного фронта сражались героически. Об этом говорят не только архивные, труднодоступные в то время документы, но и открытые воспоминания переживших ад первых дней и недель войны – их армейские мемуары. Символом этой борьбы стала Старая Русса, за которую бойцы и командиры полков и дивизий фронта бились восемьсот восемьдесят дней и ночей.
Именно в этом пекле военного лихолетья приходилось жить, воевать с тайным и открытым врагом, закалять характер, служа Родине, военному контрразведчику Александру Алексеевичу Шурепову.
Кроме участия в операциях, он жил мыслями и думами о любимой жене Сашеньке и детях – двух крохотулях, оставленных в логове жестокого пришельца.
А они, эти приставучие, липкие, как расплавленная смола, мысли, приходили, накатываясь волнами, снова и снова.
«Как они, где обретаются, – опять покатилось колесо размышлений в голове мужа Александры и отца дочурок – Гали и Наташи. – Местные националисты явно донесли немцам о моей семье. Чекисты и комиссары для них – непримиримые первые враги, которых надо изводить под корень… Беднягам репрессий не избежать».
Он часто искал сослуживцев по довоенной Литве, по гарнизону в местечке Вилкавишкис, но так и не смог встретить свидетелей 22 июня 1941 года.
Это случилось только зимой полтора года спустя…
Однажды он, выполняя оперативное задание на грузовой машине – полуторке ГАЗ-АА с простреленными бортами и помятыми крыльями, перемещался по заснеженной грунтовой дороге из одного участка фронта на другой. Это было утром. Восходящее солнце окрасило пунцовым цветом кромку горизонта.
«Нехорошая примета, солнце словно всходите кровью», – неожиданно подумал Александр.
По обочинам большака валялась искореженная броня: танки с оторванными башнями, орудия с развороченными стволами, перевернутые и сожженные бронетранспортеры, закопченные остовы грузовиков и легковушек. Вокруг этой техники лежали в неестественных позах припорошенные снежным саваном и застывшие тела неприятельских солдат.
«Вас послали на верную смерть в Россию, – стал размышлять военный контрразведчик Александр Шурепов, поглядывая из тесной для его роста кабины полуторки на печальную картину тлена металла и плоти. – Видно, так немцы торопились, отступая под ударами наших воинов, что даже не успели не только нарезать березок для могильных крестов, но и похоронить своих соплеменников».
Скоро машина въехала в какую-то «обугленную», как он назвал, деревню с разрушенной церквушкой и сожженными избами. У снесенной, очевидно, снарядом верхней части звонницы валялись два расколотых колокола, искореженный крест и окоченевший труп немецкого солдата.
«Видно, наблюдатель или корректировщик», – подумал Шурепов.
В одном из дворов лежала туша обглоданной лошади, белеющая ребрами и частью позвоночника. Чувствовалось, что над убитым осколком в голову животным активно поработали и люди, и звери, – явно видны были места, где прикасались к почерневшему мясу ножи и топоры человека, а где рвали жесткую мякоть застывшей на морозах конины клыки оголодавших собак и лесных хищников – волков, жирующих от «даров войны». Их разведется тут со временем великое множество.
На холодных пепелищах стояли лишь остовы печей со стойкими дымоходами. В двух местах они «работали» – топились печи, и сизый дым причудливыми спиралями буравил хмурое и низкое небо, изредка прожигаемое острыми солнечными лучами.
«Неужели народ остался? Где и как он выживает? Просто интересно, – размышлял про себя Александр. – Надо расспросить смельчаков».
Проезжая мимо одной из «жилых изб», он заметил копошащееся серое существо рядом с русской печью со встроенной плитой. Александр приказал водителю остановиться. Выпрыгнув из машины, он подошел к неизвестному человеку, который оказался сухощавой старушкой, сумевшей запеленать себя, как в кокон, разными тряпками, платками, веревочками и тесемочками.
– Здравствуйте, бабушка! – с неловкостью проговорил Александр, понимая, как она может здравствовать в таких условиях.
– Добрый день, мил человек, – проскрипела старушенция с виду лет под восемьдесят.
– Как вас зовут? Что вы тут делаете?
– Елизавета Владимировна… А что делаю – варю на своей не разрушенной плите конину.
– А где живете?
– В яме…
Она, не ожидая получить встречный вопрос, ткнула палкой в сторону, видно, бывшего огорода и вырубленного сада.
– Там мы с моим родненьким… с больным человечком обитаем.
В дальнейшем она назвала себя аборигеном этих мест. Рассказала, что работала до войны учительницей начальных классов, что ей всего шесть десятков годков с гаком. А муж столярничал при лесопилке. Ему за семьдесят. Уходя из деревни, немцы его сильно поколотили за то, что не поделился с ними колотыми дровами.
– А кто деревню сжег?
– Они, варвары, при отступлении. Специальные команды ходили с факелами по дворам и поджигали избы.
Александр обернулся в сторону машины и громко крикнул:
– Ваня, принеси мой вещмешок.
Водитель выполнил приказ контрразведчика мгновенно.
Военный развязал узел, достал банку тушенки, несколько комочков колотого сахара, четыре на удивление не сломавшихся в вещмешке коричневых сухарных квадратика и даже отломил от буханки кусок ржаного хлеба.
– Возьмите, пожалуйста…
Женщина заплакала и протянула дрожащие, измазанные сажей и копотью, бледные сухонькие руки, принявшие в ладони бесценный подарок.
Попрощавшись, Александр покинул горькое место разрушенной русской северно-западной деревеньки.
«Сколько таких ран оставили изверги?! В войнах не бывает выигравших – есть только проигравшие граждане. Особенно среди мирного населения – разве не так? – словно спрашивал самого себя Александр. И тут же ответил: – Много, очень много ран она уже оставила и еще оставит. Война ведь только разгорается…»
Полуторка неслась по заснеженной России…
Еще одно открытие явилось Шурепову в эту поездку. В стороне от дороги он увидел группу красноармейцев, которые кормили свои «лошадиные силы» эрзац-валенками. Рядом с заботливыми вестовыми и коноводами лежала гора этого удивительного фуража. Оказалось, что русские морозы заставили тыловые подразделения вермахта плести для своей замерзающей армии огромные снегоступы-валенки. Делали их в основном из соломы.
«Ну и находчивый наш человек!» – подумал Александр и еще долго смотрел в сторону, где лошади с аппетитом жевали соломенные валенки…
* * *
Ничего не зная о судьбе жены и детей, Александр Шурепов продолжал воевать в составе войск Северо-Западного фронта, образованного сразу же после начала войны -22 июня 1941 на базе частей и соединений Прибалтийского особого военного округа.
В июне – августе 1941 года войска Северо-Западного фронта, взаимодействуя с войсками Северного, Ленинградского фронтов и с Краснознаменным Балтийским флотом, защищали Прибалтийские советские социалистические республики.
Предполагалось, что немцы начнут наступление на советскую территорию частью сил, но этого не произошло. Как говорится, легко было на бумаге, но забыли про овраги, а по ним ходить. При благоприятном развитии событий для войск, находящихся в Прибалтике, план действий РККА был несколько амбициозен.
В нем говорилось:
«Основной задачей наших войск является нанесение поражения германским силам, сосредоточившимся в Восточной Пруссии и в районе Варшавы: вспомогательным ударом нанести поражение группировке противника в районе Ивангород, Люблин, Грубешов, Томашув-Любельский, Сандомир, для чего развернуть: Северо-Западный фронт – основная задача – по сосредоточении атаковать противника с конечной целью совместно с Западным фронтом нанести поражение его группировке в Восточной Пруссии и овладеть последней.
В составе фронта иметь 8-ю и 11-ю армии…»
И опять пришла на память пословица про гладкую бумагу и забывших про овраги…
Овраги при отступлении начались сразу. По ним шли, ползли, перебегали уставшие отступающие наши воины, принимая нередко косые взгляды оставленных на поругание врагу сограждан, а иногда и прямые обвинения: «Куды же вы, соколики? Неужели так быстро навоевались? На кого нас оставляете?»
Советские войска понесли тяжелые потери из-за превосходства противника в воздухе. Командующий фронтом генерал-полковник Ф.И. Кузнецов через четверо суток докладывал наркому обороны СССР о диких безобразиях в войсках. Старший оперуполномоченный капитан Александр Алексеевич Шурепов по заданию руководства Особого отдела НКВД соединения собирал эти сведения по оперативной обстановке в войсках.
Из полученных им данных, которые легли в основу докладной командующему фронтом, она была такова:
• 12-й механизированный корпус и 5-я танковая дивизия 8-й армии в тылу противника без горючего;
командир 3-го механизированного корпуса донес открытым текстом 25 июня 1941 года: «Помогите, окружен»;
штаб и Военный совет 11-й армии пленен или погиб. Немцы захватили шифродокументы и другие секретные материалы;
соединения потеряли часть оружия… много отставших и убежавших;
отмечается рост дезертиров и членовредителей;
прошу срочно отпустить фронту 200 тысяч комплектов обмундирования и снаряжения для обеспечения отмобилизованных и для новых четырех стрелковых дивизий;
• Двинск заняли танки противника…
Война в 1941 году для Советской России началась неудачно. Поражения накладывались друг на друга до тех пор, пока пружина отступления РККА не сжалась до предела и не уперлась почти что в стены Кремля. Контрнаступление Красной армии, начавшееся 5 декабря 1941 года, повергло в прах планы немецкой группы армий «Центр» в рамках их операции «Тайфун».
После этого у советского солдата появилась уверенность, что немца можно бить, и бить сильно…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?