Читать книгу "Окрестность. Стихи из 90-х"

Окрестность
Стихи из 90-х
Андрей Иванов

© Андрей Иванов, 2016

ISBN 978-5-4483-4148-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Времена года

1

«что может лучше быть…»

 
что может лучше быть
обманутых надежд,
приспущенных одежд,
изысканных манер
в присутствии невежд,
смешенья вер
и идолопоклонства,
кровосмешенья
и смыканья вежд
 

«С крыш течёт и из носа…»

 
С крыш течёт и из носа,
городскими подснеж-
никами появляются ноги,
проходящие мимо, раскосым
вдруг становится взгляд,
и монгольское иго
исподволь проявляет себя.
 
 
Нарциссический поиск
второго припозднив-
шегося происшествия гонит
на вокзал, в рабство суетной плоти,
царство чая и смуты,
где в предчувствии встречи
безмолвна казённая утварь.
 
 
Зубоскальство словами
цель себе назнача-
ет как то: лучезарность улыбки,
предъявляя, стыдясь, между нами,
счет долгов и деяний,
позволяя прожить,
не прося у себя подаяний.
 

«Лесок белёсый, бежевый…»

 
Лесок белёсый, бежевый
ласкает кистью беличьей
покатый неба свод.
 
 
Глаза скользят по наледи
горе, горе, на заповедь
по тверди вышних вод.
 
 
Земля черна, ухабиста,
приветливо осклабилась,
зовет упасть – припасть.
 
 
В бесстыдно чистых лужицах
белья шелка и кружево
несутся быстро всласть.
 
 
Распутица, беспутица,
распущена, распутница
весна без берегов,
 
 
Беззлобная, в беспамятстве
собою не нахвалится
красна без шуб снегов.
 

2

«Дикое небо…»

 
Дикое небо
обузданое хомутом рамы кухонного окна
истекает фальшивою кровью.
К изголовью
города
скатывается краснорожая голова.
Бодрится чайник.
Вспотели стаканы.
Масло покрылось горчичной коркой.
В гранёной банке
кристаллизуется сахар.
Невидимый начальник
подаёт знак, и раны
зарубцовываются. Сворой
пахнет вдруг – не варкой.
Жарко.
Сахар растворяется в чайном мальстреме.
Ночь будет белой. Жизнь была горькой.
Вечерний обход в гареме
дрём
и фантазий. Стойкой
изъявиной небо – стройкой
вавилонского хлева:
последнее бремя
перед посмертной попойкой.
 

«Листьями шелестит лето…»

 
Листьями шелестит лето.
Ветер шерстит шевелюры.
Птицы хлопочут где-то.
Мухи повсюду – дуры.
 
 
Солнце смешит, ослепляет.
Жизнь происходит наощупь:
Кто-то по дрожи узнает —
Быть можно было попроще.
 
 
Лето не лечит – латает
Старые раны пригревом.
Что же еще не хватает,
Я повторяю припевом.
 
 
– При переброске позывов
Через червивость желаний
Так не хватает разрывов
И расстояний.
 

Из Йейтса

 
Я слышу, слышу: тихий плеск
реки, чья голубень
синее неба, рыбаки,
залатанный плетень,
сверчка настырная свирель,
летучей мыши взмах,
свечи дрожание, постель
и шарканье впотьмах,
и местный говор-говорок
журчит над тишиной,
черничных ягод туесок,
оскомина, —
порой
уже прошедшей, небылой,
грядущей иль – как знать, —
когда иду один домой,
чтоб беспробудно спать.
 

3

«На мокром месте день…»

 
На мокром месте день,
унылый и невзрачный,
как утренняя тень
прозрачный,
оплакивает ночь
любовью безответной,
исчезнувшую прочь
бесследно,
и ждёт и ждёт конца
и смерть ему что счастье,
предчувствуя гонца
ненастье.
 

«Облака обложили зев неба…»

 
Облака обложили зев неба,
Осенью осенили нас боги,
Исповедаться хочется, где бы
Подкоситься, усталые ноги,
Вам, носившим по весям хозяйку,
Дуралейку, вертлявую бабу,
Добывая, где пайку, где шайку,
Где пинок, где плевок… только кабы
Разогнуться потом вам, лихие,
Быстробегие спутники ветра, —
Дотоптать бы все пяди земные,
Да поди не придётся наверно…
 

«гололёд…»

 
гололёд
запотело окно
восемь
ровно
осень
прошла
зима
не идёт
твои пальцы
и запах
лимон горько-кислый
полумрак
ожиданье повисло
шум воды
время
близость
 

4

«Затвори же ты дверь, подойди-ка к окну…»

 
Затвори же ты дверь, подойди-ка к окну,
Посмотри: снег опять, снег идёт, снег с дождём,
Долго-долго, и будет идти поутру,
Когда мы непростительно просто уснём.
Но сейчас, но сейчас – словно белая нить
Прошивает покой голубого белья,
И чем дальше идёт, чтобы в вечер вступить,
День, настойчивей тем шов внахлёстку былья, —
Сочетания бед и весёлых деньков,
Сочленения, соединенья, сопутья.
Снег с дождём – наверху, на земле – был таков,
На земле только слякоть, следы, словоблудье,
Перепутанность мыслей и заспанность лиц,
И волос, не заплетшихся в косу, лохматость,
Языка заплетанье, неясность границ,
И кругом – беззапретность, бесчинство, чреватость.
И кругом – вкруговую обходит нас ночь,
Обнимая, обманывая, дико образясь.
Снег с дождём – для зимы воду в ступе толочь
Проку нет. Только ради предчувствия разве…
 

«С морозцем румянится и молодится…»

 
С морозцем румянится и молодится
По фрунту бессчетных своих номеров
Расхристанный сыростью город и лица
Цветут без зазренья румянцем носов.
 
 
На стёклах раскинулись оранжереи,
А сверху приколота кнопками синь,
В спирали закружены вихрем аллеи,
И колокол звонко на весь окрест – Дзинь!
 
 
Смирившись с вихрастой белёсой прической,
Течёт неприметно немая река.
И где-то вдали восседает неброско
Примерзший ко льду силуэт рыбака.
 

«и силы приходят, и радость приходит…»

 
и силы приходят, и радость приходит,
в вечернем фокстроте тоски,
и воздух так лёгок, пьянит и заводит,
и кровь приливает в виски.
 
 
Христос жил на юге, средь солнца и зноя,
не ведая русской зимы,
но в здешней природе есть что-то такое —
тут вера… предчувствия… сны…
 

Нечаянная любовь

«В коммунальной квартире, за дверью с замками…»

 
В коммунальной квартире, за дверью с замками
Мы встречались, и время текло мимо нас,
Мы сидели, обнявшись как дети и знали,
Что находимся в вечности; только твой глаз
Различал очертания мебели в зале:
Всё тонуло в свету, как во сне; – где-то там
В глубине под сурдинку бесстыдно стучали
По причинен завода часы, по пятам
Догоняя нас, но не догнали.
 

«Стань моей, хоть на миг, хоть на вздох…»

 
Стань моей, хоть на миг, хоть на вздох,
Хоть на вздрог, на удар поддых;
Если в мире бывает бог,
Он сейчас – среди нас двоих.
 
 
Стань моей, прикоснись ко мне,
Обернись – это снова ты;
Греют кости в аду на огне,
А на небе поют псалмы.
 
 
Двух миров прободенье, двух сфер,
Проникающий сердца бой;
Оживают пророки вер,
И бесчинствует тел прибой.
 
 
Стань моей, моя кровь, моя песнь,
Голос мой, исступленье дня;
Посмотри – мы одни, мы здесь,
По бессмертия грани скользя.
 

«Очень глупо твердить «люблю…»

 
Очень глупо твердить «люблю»
за глаза.
Пересолену воду пью —
как слеза.
Накрахмаленный мир хрустит —
снег, мороз.
Пропусти меня, отпусти,
царство грёз.
Накалилася добела
лампа. Свет.
Тебя не было, ты была —
это бред.
Очень глупо твердить «люблю»
про себя,
Убеждать: «захочу – убью» —
только зря.
 

«листва ленивая трепещет…»

 
листва ленивая трепещет
от шепотанья ветерка,
трамвай грохочет, но не блещет,
качаясь, пьяная река
на ушко небу что-то плещет,
 
 
жизнь нескончаемо легка,
как долгий-долгий бой часов,
изображающий кукушку,
погрязшую во тьме лесов,
 
 
детишки, раздобыв хлопушку,
бабахают, дверной засов
беззвучно лязгает, конечно,
здесь слишком тесно, среди слов
 

«Я любил тебя как-то особенно сильно…»

 
Я любил тебя как-то особенно сильно
Во второй половине зимы.
Нива неба лежала, снегами обильна,
И дома превратились в холмы.
 
 
Беспредел небывалый – застыла погода,
И казалось – барометр спит.
Мрачноватый проект високосного года:
Ни тоски, ни надежды, ни зги…
 
 
Флаги окон приспущены, крыши всё ниже,
Равнодушнее спешка домой,
Всё отчетливей звуки, отчаянней, тише —
Упоение песней немой.
 
 
Безрассудно хотелось горячего тела:
Поплотнее прижаться и жить.
В январе ты на юг навсегда улетела,
Не допряв эту зимнюю нить.
 

«Мрамор неба обманчив…»

 
Мрамор неба обманчив,
и темнит и туманит,
Ветер песнями нянчит
пустоту меж домами,
Клоповидность прохожих
на белье колыбели,
То ли одр, то ли ложе
застилают метели,
Ломкий привкус металла
и придержанность вдоха,
Безответно пропала
в перспективе дорога,
Оголилось светило
заплывающим взглядом,
Не беда то, что было,
а что будет – не надо,
Утончённые формы,
символ – недолговечность,
Не указаны нормы
на беспечность.
 

Каникулы

«как ленно безразмерно лето…»

 
как ленно безразмерно лето,
и неразменный золотой
висит над томною водой
в благоуханьи от рассвета
и до заката; – боже мой! —
какая странная примета:
бредя знакомой стороной,
такой усталой и родной
услышать ясно кастаньеты
и с растревоженной душой
спешить вернуться до обеда
под кисею, на печь, домой
 

Встреча 1

 
На последнем слове
костью встал порог.
Как всегда не внове
зазвенел звонок.
 
 
С Ильина дня – вода холодна;
Купаться не след, и лету конец.
 
 
Не договорили,
не дошли до – всласть.
Напустили пыли
козырными, вмасть.
 
 
Осени срок – уж недалёк;
Золотится даль – разлилась печаль.
 
 
Ну так что же, Боже!
недодал ума
написать на роже,
чем душа полна.
 
 
Распластался день – до дождя всё лень;
Неймётся листве – разнестись молве.
 
 
На последнем вздохе —
как с гуся вода.
Разве мы пророки?
– Как когда…
 
 
Подряд облака – бела ноша легка;
Свет слепяще рад – не подхватишь взгляд.
 

Встреча 2

 
На кладбище трахались, между могил,
Под пологом пышно заплаканной ивы.
Подвыпивший сторож кругами ходил:
Движения были резки, торопливы.
 
 
На плитах гранитных, под буйство цветов,
В безводном, безжизненном мареве полдня
Жужжанье и шелест скрывали твой стон,
Безвыходно мир нетерпением полня.
 
 
На кладбище, где расположены в ряд
Останки фамилий и инициалы,
Дрожа безымянно, спеша почем зря
Успеть до того, как настигнут анналы,
 
 
Мы трахались. Стелы нагой силуэт
Взметнулся – блестящая похотью сабля.
Земля содрогалась в извивах и след,
Слепя, оставляла на плоскости капля.
 

«Отрыдав, облегчилась душа и, очнувшись…»

 
Отрыдав, облегчилась душа и, очнувшись,
Взмыла вверх, трепеща;
Я лежу на полу, от озноба свернувшись
Калачом, как праща.
 
 
Ветерок еле слышно колеблет игриво
Занавесок форпост.
Птичий щебет, живущий легко, торопливо,
Мне понятен и прост.
 
 
В сборе люд.
Стол распятый молчаньем. Минута —
И преломят хлеба.
Что за странное чувство находит, как будто
Не минует беда.
 

Письма с понтом

С серого севера…

В. Набоков

3. Юрию

 
Привет тебе! Может быть нету нужды обращаться
К перу и бумаге, но – знаешь наверное сам —
несравнимы
Невнятная пылкость речей
и письма горделивая поступь,
Поэтому я и пишу (кстати, жаль, что ты бросил
И сам это делать.
– Неисповедима, могу я утешить
Тебя и себя, божья воля, и молча закрыть эту скобку)
Приподнято, тяжеловесно, подстать твоему
положенью и рангу
И прочим вещам, каковых изобилием полон
Твой склад, гостем частым куда я являться
охотник.
Глядеть на живое стекло толстобрюхих
заморских бутылок,
 
 
Глотать запах дыма табачного самого разного сорта,
Любуясь рядами коробок и надписей многоязычьем,
Болтать беспредметно с твоими людьми,
замолкая при счете
Тугих упаковок купюр, деловых разговорах, визитах,
Вдруг видеть тебя: по-хозяйски окинув пространство
Владений, порядок и прочие прибыльной жизни приметы,
Молчанье хранишь и достоинства видную тяжесть
Проносишь во взгляде и снова по делу уходишь;
А ропот и шорох стоит, и работа идет, с оборотом —
добыча,
А значит и деньги, и в обществе место, и в будущем
слава.
Привет мой прими и жене передай, и собаке, и сыну,
Сестрицу жены не забудь, поуважь. Будь удачлив!
 

4. Ладе

 
Привет мой сердечный тебе – сладострастный,
Что делать, коль вечность дыханием властным
Коснулась меня – волоса брысь с макушки,
Счастливого дня обломались верхушки.
 
 
И память сквозит и резвится – садистка,
(Последней подружкой была онанистка),
Подкралася старость и смерть слишком близко.
 
 
Как нынче дела? – Улеглось, развязалось?
Поведай жила как и что с тобой сталось,
С девчонкой, что звать поэтически – Лада,
Скрипит ли кровать, полон рот шоколада?
 
 
Забота-уродка, мне в жены все метит,
И столько ещё беспросветного в свете,
А кроме того – как посыпятся дети!..
 
 
Я прежний такой, как и был неустанно,
Но только покой и пустое пространство
Люблю (плюс любови), бреду безудержно,
Течение крови – увы! – безмятежно.
 
 
Чудесные дни – упоение волей —
В огне, за стеной, не подступишься боле,
А здесь уж диета, отсутствие соли…
 

6. Игорю

 
Здравствуй, друже, говорят, стреляли в тебя – боже!
Как там, жив ли, рисковал хоть с толком, или
Ты по глупости нарвался, непотрафил рожей
(Извини уж – рифма), – всё непрочно в этом мире.
 
 
Я по-прежнему не нужен никому и неприкаян,
Вот пишу и в жопе ковыряюсь пальцем.
Человек коль человеку брат, выходит – Каин,
В доме бытия нескромным эхом, постояльцем.
 
 
А в сподручные тебе Фортуну призываю, блядью:
Пусть и изменяет, но да не оставит вовсе только.
Если встретимся, то выпьем не по малу другорядью,
На Обуховском станцуем – не канкан, так польку.
 

11. Безымянному

 
Здравствуй, друг мой ближайший – тишайший,
Безотказный, любезный – полезный,
Мой божественный, чудный, дражайший,
Обожаемый, дивный, прелестный!
Влаги страстный поклонник глубинной,
Беспокойный ходок – проходимец,
То лежишь – неземной, голубиный,
То восстанешь – желанный убивец.
Сколько раз ты мне лавры и славу
Безмятежно снискал, мой огромный, —
Благодарность воздам ли по праву,
Отплачу ли хоть толикой скромной?
Пред тобой я повинен, что часто
Подменял твой предмет – в томной лени —
Неумелой рукою и властно
Добивался твоих откровений.
Но как только случайность дарила
Мне возможность тебе проявиться —
Упрекнуть меня не в чем – царила
Твоя гордая сила, как птица,
С олимпийских высот низвергаясь
Благодатью любви и полёта; —
В те минуты я жил, не пытаясь
От себя присовокупить что-то.
Здравствуй! Друг мой всесильный – обильный,
Мой невиданный, верный – примерный,
Оставайся как есть – семимильный,
Ты – мой бог, я – монах правоверный.
 

12. Музе

 
Память девичья коротка, что кольчужка —
Меч забвения под сердцем ёкнет;
Жизнь легка твоя и ты легка – пичужка,
По любому поводу пиздёнка мокнет.
 
 
Я б убил тебя, да только дрожь в руках
благоговейная
Останавливает, разжимает пальцы вожделение.
Всему миру отдана душа ничейная
Исключением из правил неделения.
 
 
Ты – как бабочка, но я не энтомолог, за коллекцией
Не сиделец в омертвяющем экстазе обладания, —
Путешественник не чуждый вивисекции,
Исполняющий заветные желания.
 

P.S.

«Дождь залил твое лицо…»

 
Дождь залил твое лицо.
Пресные потрескавшиеся губы
Спят, прижавшись одна к другой.
Веки подрагивают.
На осеннюю убыль
Пошло лето.
Уныло машет метлой дворник,
задавая ритм влюбленным.
Сверкают под лучами нахлынувшие лужи.
Простуженный голос, откашлявшись,
Берет высокую ноту.
Как хочется, открыв глаза, увидеть «i» с точкой,
Но ни на йоту
Не изменяется мир
Махнувшей мышиным хвостом строчкой.
 

«ах, любовь моя бледная…»

А.Г.

 
ах, любовь моя бледная
небо осеннее
едва слышно, безветрено
воскресение
 
 
не слепящая, блёклая
в чём раскаяться
сердце часто заёкает
и не справиться
 
 
горьким лиственным запахом
невзначай как занозою
лицо утром заплакано
чьими слёзами
 
 
пеленою молочною
даль разлитая
камерой одиночною
необжитая
 
 
ах, любовь моя белая
неслучайная
несказанная, смелая
как молчание
 

Рок-н-ролл колыбельная

Н.В.

 
Осень. Груши. Портвейн.
Тёрпкий вкус на губах.
Пей, красавица, пей!
Воздух грустью пропах.
Мир от солнца шальной
Сыпет золото в грязь.
Пой, красавица, пой!
Как там в Грузии, ась?
Неба злая лазурь
Горло холодом жжет.
Брось, красавица, дурь!
Что и будет – пройдёт.
Кто, откуда взялась, —
Бесполезный вопрос.
В пляс, красавица, в пляс!
Распусти сеть волос.
Головни фонарей,
Да в луны мутный глаз.
Ну, родная, смелей!
Не увидят здесь нас.
Липкий грушевый сок.
Жгучий белый портвейн.
Материнский сосок.
Пей, мой маленький, пей!
Эти ясные дни —
Затаённый упрёк.
Спи, мой миленький, спи!
Сон – от смерти зарок.
Терпкий вкус на губах.
Ночь крепка как вино.
Осень. Окна в домах
Погасили давно.
 

«Эта юность водою в песок…»

 
Эта юность водою в песок
средь дворов проходных, не немых
где из окон покой и тоска
небо как гробовая доска
 
 
Тут проходят, кто с целью, кто так
ссут в углах, мнут о стенку бычки
следопыт захлебнется в следах
подозрительно пусто и страх
 
 
У собак настороженный вид
мусор вынесла бабка в ведре
вот уж благо, всё видя, смотреть
только бы не забыться успеть
 
 
Бесконечной и скрытной ходьбы
юность, разных провидческих встреч
в этих темных колодцах вода
и вверху скудным светом – звезда
 
 
А любовь растрепалась бельём
по балконам и по закуткам
я брожу, чтоб тебя отыскать
тень твою в лабиринте узнать
 
 
Но запуталась нить в узелок
сквозь игольное арки ушко
не пройти, не вернуться домой
ветер носит песок часовой