Текст книги "Ветер с Итиля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/veter-s-itilya-235680.jpg)
Автор книги: Андрей Калганов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Часть 3
Когда цветет папоротник
…И в это время радостный неожиданный крик петуха долетел из сада, из того низкого здания за тиром, где содержались птицы, участвовавшие в программах. Горластый дрессированный петух трубил, возвещая, что к Москве с востока катится рассвет.
М. Булгаков «Мастер и Маргарита».
Глава 1,
в которой рассказывается о том, как трудно найти цветок папоротника купальской ночью
Вокруг клубилась черная, как воронье крыло, купальская ночь. Огромная, белая, словно насметаненный блин, луна царствовала над ночным миром. Ее зыбкий свет падал на сочные, еще не спаленные солнцем травы, на кроны исполинских дубов, на избы, вросшие в землю бревенчатыми стенами, и умирал в пламени костров, вокруг которых неистовствовала сама жизнь.
На землях полян была теплынь, воздух словно парное молоко – ласковый, нежный. Стоял месяц Изок[5]5
Июнь.
[Закрыть] – макушка лета. Баловал чад своих.
В эту ночь нечисть особенно сильна, поэтому нельзя спать, не то пропадешь. Ведьмы, злые колдуны, водяницы[6]6
Русалки. Наиболее известный сегодня термин «русалка» возник довольно поздно. В древнеславянском быту для обозначения тех же существ использовались другие: «шутовка», «водяница», «купалка», «лоскотуха», «хитка».
[Закрыть] и оборотни вредят во всю свою мощь. Не уследишь – и коровы лишатся молока, а поля – посевов. Леший может закружить до смерти или завести в чащобу и там бросить. Говорят, что водяной в эту ночь справляет именины и потому затягивает в омут всякого, чтоб не баламутил воду, не мешал пиршеству.
И народ полянский не спал. Девки с парнями прыгали через костры, плескались в днепровских водах.
Ах, как пахли купальской ночью травы, как дурманили голову. Не оттого ли в месяце снегосее,[7]7
Февраль.
[Закрыть] щедром на бураны и вьюги, поземки да метели, нарождается столько младенцев?.. Не оттого ли колышутся прибрежные кустарники?..
По могучей реке плыли венки из полевых цветов с горящими лучинами. Если проплывет, девушка, твой венок дальше остальных, не потонет в «степном море», то счастлива будешь до самой смерти, а коли лучина твоя останется гореть, когда остальные потухнут, то жить будешь долго.
Но Лихо уж давно протоптало тропу в эти места. Ни один год без крови и горя не обходится. А тут еще, люди говорят, завелся в здешних местах оборотень, что ни день находят истерзанного человека. Совсем житья не стало!
Луна, око Ирия, бесстрастно взирала на пиршество жизни. Пусть пылают костры, пусть с прибрежных круч мчатся в реки огненные колеса – символы дневного светила, ночная владычица получит свое. И очень скоро.
* * *
Горька, как полын-трава, была для Гриди эта ночь. И пахла ночь не спелыми травами, а смертью. Он не прыгал через костры, не тискал девок. Бродил как неприкаянный по лесу, выискивал папоротников цвет. Хорошо еще, Алатор сказал, по каким тропам не ходить, не то бы угодил в яму Гридя или под самострел…
Всем известно, что животные на Купалу разговаривают, травы наполняются волшебной целительной силой, поэтому сведущие люди торопятся их собрать. Особенно в почете разрыв-трава, способная разомкнуть любой замок, и цвет папоротника – тот, кто его найдет, будет всю жизнь счастлив, и все клады откроются ему.
Искал Гридя цветок папоротника не по своей воле, а по приказу ведуна деревенского. Если найдет Гридя папоротников цвет да убережет его от сил нечестивых вроде волкодлаков да леших, то даровано ему будет прощение, а нет – так утопят его вместо Купалки. Не сегодня, так завтреча. А кинется в бега, того хуже. К чужому-то роду не прибьешься – в лесу и сгинешь, не вспомнит никто. Бедовик, он и есть бедовик. Э-эх…
Слава за Гридей утвердилась хуже некуда. Сельчане сперва перешептывались, а потом и вслух начали поговаривать, что ходит за ним по пятам Лихо. Где ни появится Гридя, там непременно что-нибудь случится. Подойдет к стаду – волки телок порежут, войдет в дом – следом вор залезет, взглянет на девку – у той чирьи по лицу поползут, женихи в разные стороны, как тараканы от метлы. Сельчане его сторонились, но зла не делали – жалели. До поры до времени, конечно…
Старики говорят, что папоротников цвет является всего лишь на миг, вспыхивает, как клинок на свету, и тут же гаснет. Если в тот самый миг, как он вспыхнет, сорвешь его, то твоим будет. А для того чтобы не пропустить миг этот, следует найти папоротник с почкой на стебле и сторожить его, до полуночи не сводя глаз.
Гридя оглянулся – вдалеке сквозь деревья виднеются огни, доносится смех. Ох, не хочется углубляться в дебри. Разная нечисть, поди, уже повыползала из нор – луна вон как таращится.
Но деваться некуда. Вблизи деревни лес сухой, хвойный. Где тут сыщешь папоротник? Придется идти к болоту. Э-эх…
Гридя еще немного порыскал вокруг, уж очень не хотелось отправляться во владения Морены и Ящера, вздохнул и зашагал по тропе.
«Главное – не бояться, – твердил он себе, – как вспыхнет цвет, сразу рви его и беги не оборачиваясь что есть мочи. А обернешься, упыри голову вмиг оторвут. И еще, нельзя пугаться. Как испугаешься, так смерть и придет».
От этих размышлений стало как-то совсем невесело. За спиной-то и дело раздавалось совиное уханье. Из-за соснового кряжа вдруг послышался волчий вой. А может, и не волчий вовсе. Мало ли кто в купальскую ночь волком может обернуться.
Через тропу что-то метнулось. Хрустнула ветка. Захлопала крыльями потревоженная ночная птица.
То ли заяц, то ли оборотившийся зайцем лесовик, пес его знает!
У Гриди перехватило дух, сердце провалилось куда-то в живот. Гридя сторожко огляделся. Кажется, вокруг спокойно – лес не шелохнется. Да только спокойствие это мнимое – под каждой корягой, в каждой яме, норе в эту проклятую ночь погибель таится.
– Трясца тебя ухвати! Паралич тебя возьми! – Пусть знают упыри поганые, что не дрожит он от страха.
Лес совсем затих. Гриде показалось, что даже луна стыдливо потупила бесстыжие очи. Деды зря болтать не станут, слова скверные против нечисти – наипервейшее дело.
– Пополам бы тебя! – на всякий случай добавил он и зашагал дальше.
Вскоре потянуло сыростью – тропинка свернула к болоту. Под ногой хлюпнула жижа. Тоненькие березки заколыхались, словно русалочьи косы. Кочки зыбкие, неверные. А он даже киек[8]8
Палка, посох.
[Закрыть] не срезал. Здесь же крепких и длинных веток вовек не сыщешь, придется молодое деревцо загубить. Гридя облюбовал березку покрепче, срезал, очистил от веток – жидковат получился киек, а другого нет. Сам виноват, надо было заранее позаботиться.
Ощупывая палкой дорогу, Гридя направился в глубь болота. Конечно, папоротники росли и вдоль бережка, но Гридя рассудил, что тот, заветный, должен прятаться от людского взора подальше, в царстве нечисти.
Примерно в пяти стрелищах[9]9
Стрелище – расстояние, которое пролетает стрела, около двухсот метров.
[Закрыть] Гридя приметил камышовые заросли, обрамляющие, должно быть, небольшое озерцо, и направился туда. Рассудил, что наилучшего места для заветного растения и не сыскать – наверняка оно предпочитает компанию водяниц и водяного компании свирепого ящера, который повелевает болотом.
Болото с каждым шагом становилось все более зыбким. Пока добрался до камышей, несколько раз провалился. Спасибо, Перунов амулет в виде колеса с шестью спицами, спрятанный за пазуху, не дал пропасть. Недаром князь куябский Истома поставил Перуна над дружиной своей – сильный Перун бог! Гридя прознал про то от десятника, за данью присланного, и когда тот, накушавшись медовухи, повалился на лавку в Родовой Избе, юноша потихоньку пробрался туда и срезал оберег… Похоже, служивый так ничего и не заметил.
Гридя пошел вдоль озерца. Камыши в лунном свете представлялись стрелами, пронзившими тела неведомых, но наверняка огромных врагов. Над черной водой вытянули тонкие шеи болотные лилии; кувшинки, словно черепахи, вжимали безмозглые головки в блины-панцири. Кое-где попадались даже кривые березы, растущие прямо из воды. А вот папоротниковых зарослей не было, хоть тресни.
С берега вдруг донесся волчий вой. Гридю бросило в жар. Перед глазами встала Вешнянка. Отправила дура мамка ее в лес за хворостом. Вешнянка слова не сказала – пошла. А кого бояться? Всем известно, что упыри по ночам промышляют. Напрасно не боялась Вешнянка… Истерзанное ее тельце нашли в овраге лишь через несколько дней, когда по нему уже ползали мухи. Повсюду были раны, оставленные огромными клыками. Люди говорили, то оборотень убил Вешнянку.
Нет, надо взять себя в руки. «Это обычные волки, – сказал он себе, – а никакой не оборотень». Стараясь ступать как можно тише, он побрел дальше.
До полуночи оставалось всего ничего – луна вот-вот наберет силу. Папоротник же цветет как раз в полночь. Пропустишь время – пиши пропало.
«Ничего удивительного, – успокаивал себя Гридя, – волшебный цвет не может дружиться с простыми собратьями, а раз знается с нечистью, собратьев при помощи оной и извел. Дело и для людей обычное…»
Под ногой что-то хрустнуло. Гридя опустил взгляд – немощный, низкорослый папоротник был прижат его босой ступней.
«Эх ты, болезный, – вздохнул Гридя, – похоже, ты и есть моя судьба».
Гридя вынул из-за пояса нож и очертил по кочкам вокруг папоротника круг, выругался над чертой, обильно грозя проклятиями, чтобы нечисть пересечь ее не смогла. Вошел внутрь и, присев на корточки лицом к растению, уставился на него. Думать ни о чем нельзя, не то упырь думку ухватит и вместе с жизнью вытянет… Изо всех сил он старался отогнать мысли, но оттого они пуще прежнего лезли в голову.
* * *
…И дернул же его тогда леший отправиться на лесное озеро рыбу ловить. У озера того дуб священный стоит, которому соплеменники Гридины часто требы приносят. Може, из-за тех треб дуб рыбарям завсегда и помогает – никто еще с пустой сетью не ушел.
Поднялся Гридя до свету, пока отец, мать и братья спали, и потихоньку улизнул. Прихватил мережу отцовскую, и айда. А кто бы его отпустил? В поле дел невпроворот, скотина ухода требует… Опосля выдрал его батька за ту вольность по первое число, да, видно, мало…
Озерцо лежало стрелищах в двадцати, если по прямой. А с обходами – все сорок. Когда пришел, уже начало светать. В воздухе – утренний холодок, по воде – туманная дымка. Поставил мережу и разлегся на бережку, ромашка в зубах.
Расположился он у самой протоки, рядом с камышовыми зарослями. Одно ответвление этой протоки вело к Днепру, а куда змеилось другое, никто толком не знал. Поговаривали, что соединяется оно с речушкой, по которой-де можно доплыть аж до самого Аварского каганата. Кто знает, может, и не врали, ведь обры и правда в их места порой наведывались…
Солнышко уже изрядно припекало, когда со стороны протоки донесся плеск. Гридя встрепенулся. Прислушался. Так и есть – кто-то плывет. Он кинулся к мереже, рванул что есть сил, вытащил на берег. Швырнул пару щук обратно в воду и, подобрав сеть, бросился к священному дубу, на ветвях которого трепетали разноцветные лоскутки.
На высоте в полтора человеческих роста в стволе дуба чернело отверстие. С кошачьей проворностью Гридя взобрался на дерево и юркнул в дупло, ствол был внутри полый. Юноша повис на кончиках пальцев, чуть подтянулся и выглянул наружу.
Ждать пришлось недолго – из-за камышей показалась небольшая лодка, обогнула заросли и направилась к берегу.
В лодке сидели двое. Оба мордастые, сытые, на поясах болтаются мечи. У одного косоворотка у плеча разорвана, сквозь дыру виднеется окровавленная тряпица, перехватившая руку.
Сперва Гридя подумал, что это дружиннички княжьи, из тех, кого за данью посылают, но, присмотревшись, понял, что ошибся. Нежданные гости были грузными, пузатыми – таких княже не то что в дружинники, в скотники не возьмет.
У мужика, что с разодранным плечом, в ногах стоял массивный, окованный железом сундук. Сундук был тяжелым, и пузан, пока вылезал из лодки, чуть не выронил его.
Напарник пузатого, упруго соскочив с носа лодки на землю, презрительно бросил:
– Пупок-то не порвал? – и вогнал заступ, который держал на плече, в землю.
– Сам попробуй, – толстяк выругался и бросил сундук. Внутри что-то звякнуло.
Владелец заступа искоса посмотрел на напарника:
– Опамятуйся, Жихан, чего лютуешь?
Бычьи, навыкате, глаза Жихана налились ненавистью.
– А как прознает Кукша, что сотник Истомин хузарин Аппах собирался покинуть князя и с малой хузарской дружиной к лютичам тайно уйти? – процедил он сквозь зубы. – Как прознает, что дары братству верный человек его вез из даней, что Куябу предназначались? С верной пятеркой воинов вез. А воинов тех стрелами побили. И ни даров, ни человека того… Что тогда?
– Мало ли кто мог их порешить? – отвел взгляд второй. – Сам знаешь, по лесам люда разбойного, что зверья. Или на нас что указывает, а, Жихан?
– Может, и указывает, – буркнул первый.
– Ты бы, чем языком чесать, лучше прикинул, где клад зароем, чтобы место верное было, а то потом укорами да подозрениями жизни не дашь, знаю я тебя.
– И то верно, – мужик с окровавленным плечом поворочал башкой. – Да вон, хоть там.
– Да уж, сей кряж не потеряется.
Крякнув, Жихан поднял сундук, и парочка направилась прямо к дубу. Гридя отпустил руки и спрыгнул вниз, благо невысоко. Береженого бог бережет.
Внутри пахло старостью. Время и многочисленные жуки-короеды подточили здоровье священного дерева. Все еще могучее и статное внешне, в сердцевине оно было дряхлым и трухлявым.
Гридя обратился в слух.
– Я чего думаю, Антип, – донесся голос Жихана, – из всех лютичей лишь у нас с тобой были родичи на княжеском подворье. Значит, если кто и мог прознать про темника, так это мы.
– Моего родича с год уж как Перуну принесли, – сквозь зубы процедил Антип.
– Нельзя нам возвращаться к Кукше, мало ли что? – гнул свое напарник. – Давай поделим золотишко и разбежимся в разные стороны, Отец Горечи вовек не сыщет. А не то и спрашивать не стану…
Повисла напряженная пауза.
– Незачем нам с тобой ссориться, как-никак вместе дельце обтяпали.
– Вот и я думаю, что незачем!
– Ты, Жихан, верно говоришь, найдет нас Кукша и на куски порвет. И впрямь надо поделить золотишко да разбежаться. Первый долю выбирай, ведь это ты вызнал, где Аппаховы гонцы поскачут, без тебя не видать бы нам добычи.
Жихан присел на колени и принялся возиться с замком. Это и решило его судьбу… Гридя услышал, как просвистел клинок и что-то глухо, как мешок с зерном, повалилось на землю.
Некоторое время было очень тихо. Вероятно, убийца осматривался, прикидывая, где лучше спрятать труп. Гридя затаил дыхание.
Cнизу донесся грубый смех:
– А не принести ли тебе требу, священное дерево? Может, поможешь когда?
Мигом позже в дупло что-то влетело, с силой ударилось о гнилую древесину и свалилось прямо на Гридю.
Липкая жижа потекла по лицу. Кровь! Гридя старался убедить себя, что в дупло влетел каменюка и поранил ему голову. Он робко ощупал темя, но раны не оказалось… Обмирая от страха, пошарил вокруг, нащупал «каменюку» и тут же с отвращением отбросил.
Перед внутренним взором появилась жуткая картина – перекошенный рот, бессмысленные рыбьи глаза, кровавый обрубок шеи…
Его замутило, дурнота подступила к самому горлу. А потом вдруг пришло какое-то оцепенение. Оно-то его и спасло – иначе бы Гридя наверняка закричал и тем выдал себя.
Сидя в стволе, он слушал, как незнакомец расчленяет труп. Это продолжалось довольно долго. Но Гридя не ощущал времени, он словно умер. Чувства притупились, мысли улетучились. Он не испытывал ни страха, ни желания поскорее избавиться от этого кошмара.
А потом Гридю накрыло градом кровавых ошметков, опутало внутренностями. Кора древнего дуба стала скользкой и липкой. Отвратительная вонь заполнила легкие…
– Ну что, угодил? – донеслось снизу. – Небось, давненько так тебя не потчевали, а, священное древо?
Заступ вошел в землю – Антип принялся копать яму. Сознание Гриди будто окуталось туманом. Он все слышал, но смысл услышанного ускользал.
«Откройся клад не черному, не белому, не вороному коню, но коню буланому. Как сойдет с коня буланого добрый молодец, как свистнет молодецким посвистом, так и спадет замок, – приговаривал Антип, – а как повадится кто незваный, так и смерть ему…»
Гридя просидел до самых сумерек. То ли умаялся убивец, то ли спешить ему было некуда, только копал он деловито, не спеша, то и дело давая себе роздых.
Наконец работа была сделана.
– Вручаю тебе этот клад, священное дерево, – торжественно произнес Антип, – а коли не убережешь, изрублю на куски и предам огню. Слово мое верное, нерушимое!
Когда Гридя пришел в себя, было уже далеко за полночь. Разбойничья лодка давно отчалила, но он все сидел, не смея пошевелиться.
Ни жив ни мертв, он выбрался из своего убежища, скинул измазанную кровью рубаху и в одних портах бросился домой.
* * *
Батька лютовал страшно, чуть дух не вышиб. Особенно пенял на мережу, впопыхах забытую в дупле.
Гридя наврал с три короба, не хотел до времени рассказывать про схрон, сглазить боялся. За то и поплатился. Получил розог, да так, что сидеть несколько дней не мог, а кроме того, отбыл трехдневное заключение в погребе. На хлебе и воде.
Ему бы и успокоиться на этом, а о приключении своем забыть поскорее. Так ведь нет! Через несколько дней опять удрал в лес, на сей раз прихватил заступ. Добрался до дуба и, лязгая от страха зубами, поминутно целуя Перунов оберег, выкопал клад. Еле приволок сундук домой, думал, заживут как люди. А вон оно как получилось…
Батька-то сперва обрадовался. А потом, как опомнился, расспрашивать стал. На сей раз Гридя рассказал все без утайки. Батька потемнел лицом, ссутулился и сказал лишь: «Беду ты принес».
И беда не замедлила явиться. Чуть ли не на следующий день пришли разгульные люди, из тех, что изгоями называют. Обобрали общину. Девиц, что милы лицом, ссильничали. И зерно, почитай, все выгребли, и скотом не побрезговали… Потом княжья ватага пришла подати собирать… Потом пожаром смело чуть ли не половину изб… Потом мор начался…
Не выдержал батька – пошел к ведуну, покаялся. Сказал, что Гридя его всему виной – позарился на клад заговоренный. Дескать, шептал тать над сундуком, заклятие накладывал. Такой клад, если открыть его, не сняв заклятия, мстить будет. Гридя же сундук откопал, да слов заветных не произнес. Вот лихо и явилось.
Ведун насупил косматые брови и решил принести Гридю в жертву. Но батька упал ему в ноги и умолил пожалеть дурака. И ведун велел на Купальское празднество отыскать папоротников цвет, коий кладами повелевает, чары с них снимает… А золотишко присвоил… Сказал, что-де богам то золото предназначено, да Гридя сильно сомневался… Зря, что ли, Азей в Куяб ездил, не иначе с ромейскими купцами рядиться…
* * *
…Болото вдруг взорвалось лягушачьим гаем, и Гридя очнулся. Он посмотрел на луну и тяжко вздохнул. Ночная владычица уже давно перевалилась через зенит, а папоротник и не думал цвести. Значит, не дожить Гриди до следующей Купалки, значит, закончит он свои дни в днепровской воде – утопит его ведун. И поделом.
Гриде-то поделом, а вот на родовичей его до скончания веков позор ляжет. С таким клеймом не жизнь. Плевать вслед будут!
Налетел ветер, всколыхнул камыши, погнал по темному небу лоскуты туч. Гридя, словно завороженный, смотрел, как огромный саван медленно накрывает землю.
Он нашел Лосиху[10]10
Большая Медведица. Созвездие Лосихи (или Лося) было одним из самых почитаемых у древних славян. Наши пращуры считали, что его свет разгоняет нечисть.
[Закрыть] и загадал: если затянет ее чернотой, то не станет он дожидаться расправы, бросится в болотное озеро, сам себя в жертву принесет. Тогда ведуну и топить будет некого, и род Гридин не пострадает. А если Лосиха останется сиять на небе – подождет Гридя, может, и передумает ведун, еще какое искупление назначит. Не станет народ мутить, на бедовика Гридю подымать.
На всякий случай Гридя достал из-за пазухи Перунов амулет, поцеловал, прошептал моление и принялся ждать. Хотя как Перун может ночью-то пособить?
Вспомнился ему рассказ про пастушка, отправившегося под вечер в лес искать пропавшую буренку, да там и заплутавшего. Как село солнце, он расположился на ночлег. Сделал все правильно – ведь даже детям малым известно, что после захода дневного светила и до первых петухов нельзя бродить по лесу, речную и озерную воду пить, в путь-дорогу пускаться, иначе нечисть всякая погубит смельчака. Ведь для нечистых ночное время – время сильное.
Улегся тот пастушок спать, а как проснулся, смотрит – взошла утренняя звезда. Он поднялся и вновь приступил к поискам. Только поиски те смертью его кончились – завел леший бедолагу в чащобу и лютых волков наслал. Те пастушка и порвали. А все потому, что ошибся пастушок, принял за звезду утреннюю другую, что называется Лжекараван, потому как путников обманывает и губит…
Пастушок-то ошибся, а он, Гридя, прекрасно знает, что время, которое отвел ему ведун для поиска, гиблое. Разве может что доброе случиться? Конечно, нечисть не даст ему удачи. А про счастливцев, которые нашли папоротников цвет и счастье получили, это все блазнь.[11]11
Обман, ложь.
[Закрыть]
Недаром о них только в быличках и сказывают. Живьем же никто не видал!
Туча медленно наползла на Лосихины рога, двинулась к шее и вот проглотила всю охранительницу. «Что ж, – подумал Гридя, – видно, судьба моя такая». То и дело проваливаясь в болотную жижу, он побрел полудне,[12]12
На юг.
[Закрыть] аккурат к камышам – там у водяного должен быть дворец из озерных камушков и ракушек.
Гридя рассудил, что сперва следует найти дворец озерного владыки. Деды говорили, что водяной любит всякие сказки и былички, а Гридя знает их несть числа. Если глянется владыке, то, может, и останется при нем сказителем – все веселее, чем с рыбами плавать.
Гридя несмело вошел в озеро, огляделся. Вокруг колыхались камыши. В просветах – те же камыши… Сделал еще несколько шагов, отметив про себя, что озерцо не стало глубже, и остановился, ожидая какого-нибудь знака, что ему делать. Но знака не было.
У Гриди начали неметь ноги, вода была студеной.
– Эй, диденько, – обиженно крикнул он, – встречай гостя-то!
Гридя ожидал, что водяной опомнится и наконец выкажет гостеприимство: из камышей медленно встанет невиданной красы терем, из терема выйдет мужичок с мокрыми волосами и бородой, в долгополой рубахе, с левого рукава которой постоянно течет вода, поклонится в пояс и пригласит в хоромы.
Но терем так и не появился. Только лягушки заворковали сильнее. Делать нечего. Гридя помялся еще немного и решил, что раз водяной не желает его видеть, надо и впрямь топиться. Поцеловал Перунов оберег, вернулся на сухое, обошел камышовую поросль и остановился на границе с открытой водой.
Луна любовалась своим отражением в озере. Вокруг нее ни единой звезды – тучи затянули все небо, не тронув лишь ночную владычицу.
Гридя опять вошел в озеро, понуро зашагал вперед. Глубина увеличивалась медленно. Прежде чем вода поднялась до шеи, ему пришлось пройти чуть ли не половину стрелища. Еще один шаг – и полетит Гридя в черную неизвестность, сгинет навсегда. Ах, как трудно сделать этот шаг.
Он зажмурился и очертя голову кинулся вперед. Пологое дно резко оборвалось, Гридя беспомощно взмахнул руками и полетел вниз. Плавать он умел. Но не посмел сопротивляться судьбе.
В его широко распахнутые глаза ворвалась чернота – абсолютная, безразличная ко всему на свете. Гриде казалось, что он летит в темь небес, и они распахиваются навстречу. Ему казалось, что тело наполняется озерной водой, превращается в ничто, сливаясь с бесконечностью.
Внезапно вокруг него закружился водоворот. Гридю с неистовой силой повлекло ко дну. Юноша обмяк. Его дотащило до самого дна, проволокло по камням и корягам, а потом выбросило на берег.
Он судорожно глотнул воздух, перевернулся на спину, размежил тяжелые, будто набитые озерным песком, веки.
Прямо над ним стоял огромный, как медведь, мужик, весь черный, со всклокоченной шевелюрой. По всему видать – упырь! Луна висела прямо над его головой – казалось, протяни руку, и можно схватить. Гридя хотел ткнуть ему пальцами в глаза и вновь сигануть в воду, но постылый, верно, нагнал какой-то морок – Гридя не то что рукой пошевелить, даже вздохнуть не мог.
Упырь наклонился и дотронулся до Гридиной головы чуть левее виска, а потом принялся тереть ему лицо и уши, крутить запястья. Гридя и рад бы вырваться, но тело не слушалось. Хотел крикнуть, но смог выдавить лишь хрип.
Наконец, собрав последние силы, он прошептал:
– Денница живота те пес поганый гонезе.[13]13
Утренняя заря жизни тебя лишит, пес поганый.
[Закрыть]
Оборотень отшатнулся, пристально посмотрел в глаза Гриди и сказал вроде понятное, а вроде и нет:
– Эк тебя, парниша, на старину потянуло!
Схватил под мышки и поволок прочь от озера… «Уж лучше бы я молчал, – прежде чем потерять сознание, подумал Гридя, – небось, по мою душу лютые воют».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?