Текст книги "Все, способные держать оружие… Штурмфогель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vse-sposobnye-derzhat-oruzhie-shturmfogel-295294.jpg)
Автор книги: Андрей Лазарчук
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Год 2002
Михаил
26.04. 19 час. Константинополь. Площадь Каракёй, ресторан «Азич»
Говорят, «Азич» стоит на крыше утонувшего в земле византийского дворца. И все залы и комнаты дворца – теперь подвалы этого ресторана. Будто бы там иногда… для особо посвященных… но тсс! Никому ни слова!.. Не знаю, не знаю. По-моему, в этом городе нельзя скрыть ничего. То есть нет: скрыть можно. Но об этом все равно будут знать все.
Так или иначе, благодаря ли неимоверным подвалам или особой конфигурации стен, но акустика там хороша, а потому и музыка в «Азиче» исключительная. В этом зале любят выступать приезжие, но и собственный ресторанный оркестрик никому не позволит заткнуть себя за пояс. Сюда приходили не столько пить и есть – хотя и без этого не обходилось, – сколько слушать музыку и танцевать до утра.
Когда мы вошли, как раз играли «Ночь после долгого дня», свет был приглушен, пары покачивались, Керем душу вынимал из своей гитары и тянул: «…все, что уйдет со мной… все, что со мной… все, что уйдет…» Мы нашли свободный столик и сели. Подошел кравчий со своей тележкой. В «Азиче» вообще не подавали вино в бутылках, только в кувшинах и только из своих бочек. Бокалы здесь были огромны: литое зеленоватое стекло. Их можно было потом взять с собой как сувениры. Мы попросили «Черные глаза», по обычаю слили первые капли на пол. Я махнул полбокала залпом, вкус пыли изо рта исчез. Зойка пила мелкими глотками, озираясь в поисках знакомых.
– Посмотри, – сказала она, – какое платье.
Я посмотрел. Платье было ничего себе. На эстраде Керем вытягивал уже совершенно нечеловечески: «…И никогда не зови то, что ушло со мной… то, что ушло со мной… то, что ушло… ты никогда не зови…»
Глаза только успели привыкнуть к полумраку, как свет набрал силу, Керем громко выдохнул: «Антракт – двадцать минут», танцующие побрели к столикам. За соседний с нами села чуть знакомая компания, три парня и две девушки, я их не знал по именам, но помнил лица; они были с факультета журналистики. У них тут же возобновился прерванный танцем разговор.
– …Слова «позор» я употреблять бы не стал, но что-то от позора во всем этом есть…
– …Совершенно никакого этического наполнения. Это вообще лежит вне плоскости этики. Вопрос качества работы. Все равно что строгать доску…
– …Чуть иначе. Этично ли быть богатым, когда существуют бедные? Наслаждаться жизнью, когда кто-то не очень далеко – на соседней улице – не может позволить себе лишний кусок хлеба? Этично? Справедливо?
– Нет. Но…
– Но именно отсюда методом последовательного приближения мы выведем: «Любое богатство неправедно» и «Грабь награбленное». Так или нет?
– Об этом я и пытаюсь сказать – и если бы меня не перебивали постоянно…
– Ты очень долго пытаешься это сказать. А по-моему, когда чья-либо хорошая работа сама по себе приводит к этически провальному результату, следует усомниться в самих принципах этой работы.
– Ого!
– Ого. И тем не менее: именно благодаря блестящей работе видеорепортеров война, кровопролитие, смерть превратились в спортивное состязание. Ты за кого болеешь: за японцев или за немцев? И так далее…
– Мальчики, дайте я скажу…
– Молчи, женщина. Видишь: мужчины спорят. Мысли делят. Не каждый день. Явление.
– Нет, вы все правильно говорите. Но – что взамен?
– Не знаю. Но мы потакаем смертному греху: любопытству. Причем, как правило, праздному любопытству. И это повод пораскинуть мозгами.
– Я понял. Ты хочешь перевестись на другой факультет и готовишь речь перед деканом.
– Я не хочу переводиться. Я люблю эту работу. Я ее делал уже и буду делать. Но сомневаться…
– Вкладывать персты в раны.
– Да нет никаких ран! И Христа тоже нет перед нами, вот в чем беда…
Так они могли до бесконечности. Они – и еще философы.
Подошел официант. Зойка заказала долму, и я тоже заказал долму. Мне было все равно, что есть.
Тедди не появлялся и не звонил.
– Вот такой он, – сказал я.
– Да. – Она развела руки, будто выпускала птицу. – Я уже обратила внимание.
– Тебе налить еще?
– Налей. Очень хорошее вино. Здесь оно всегда хорошее. А что у тебя все-таки случилось дома?
– Ничего особенного. Не хочу мозолить матери глаза, вот и все. После… нет, все это чушь. Все это чушь, Зойка. Jazz. Все это jazz. Пойдем потанцуем?
– Мне нужно съесть вот это. А это выпить. Иначе из меня танцор как из мыла затычка. Зря ты не собираешь антикву. Этот кувшин очень украсил бы твою комнату. Давай я тебе его подарю.
– Он будет очень глупо смотреться в каюте.
– Он будет замечательно смотреться в каюте! Ты просто ничего не понимаешь в таких вещах.
– Тогда подари, – сказал я.
– Вот, – сказала она. – От всего сердца.
– Спасибо…
Мы доели долму. Порции были небольшие: чтобы не перегружать танцоров. Если вы хотели здесь именно поесть, надо было предупредить официанта, и тогда принесли бы настоящие порции. Как полагается, мы посидели несколько минут неподвижно и выпили еще по полбокала «Черных глаз». Вернулся оркестрик, вышел Керем. Они заиграли «Скорый поезд опаздывает навсегда».
– Пойдем?
– Пойдем… – Я встал, подал Зойке руку.
– Уже легче? – спросила она потом.
– Да.
– Это пройдет. Это всегда проходит.
– Сложно мы живем, – сказал я.
Тедди так и не пришел. Мы прождали его до десяти. Зойка больше со мной не танцевала, ее подхватили ребята-журналисты. Я сидел, медленно пил вино и медленно пьянел. Становилось все жарче. На всякий случай (вдруг мне не захочется возвращаться?) я оставил на столе десятку и отошел к выходу покурить. Здесь была маленькая выносная стойка для таких, как я, или для тех, кто просто проходит мимо. Таких было много. Я как-то пытался обойти за вечер все рестораны, ресторанчики, кофейни и подвальчики на Каракёй, но у меня ничего не получилось. Было очень светло, отовсюду неслась музыка. В пивной «Медведь» хором пели немцы. Две полицейские машины стояли посередине площади. Наряды скучали. На Каракёй редко что-либо происходило.
Медленно проехала извозчичья пролетка. В ней стоял Ганс Айсман, знаменитый комик, и что-то произносил в пространство. Его облепили четыре девушки. Он возвышался над ними, будто выныривал из волны.
Мне остро захотелось искупаться. С наступлением темноты совсем не посвежело, даже наоборот. Возможно, близилась гроза.
– Хотите стаканчик, эфендим? – предложил бармен за выносной стойкой. – Чем возвращаться в темень и духоту – смотрите, какое небо!
Я посмотрел. Неба не было видно совсем.
– Давайте, – согласился я. Напьюсь. – Ваше здоровье, эфендим.
– И ваше, и всех ваших близких…
Стаканчик был мизерный, но виноградная водка в нем – очень крепкая. И очень ароматная.
Потом я вернулся. Скулы у меня одеревенели. Зойка сидела за столом журналистов. Кто-то еще подсаживался. Она, как всегда, стягивала народ.
– Хочешь потанцевать? – спросил я одну из отодвинутых журналистских девочек.
Она согласилась. Ее звали Тина. Она приехала недавно из Симферополя.
– Зоя с вами? – спросила она.
– Скорее наоборот, – сказал я.
– Вот как?
– Да. Я ее раб… – Я врал, но даже как-то не слишком врал. По-настоящему соврать не получалось. – Я проиграл ей два месяца личной свободы.
– Проиграли?!
– В карты. Она слишком хорошо играет в карты. Я не знал. Не думал, что так вообще можно играть.
– А… э-э…
– У нее есть друг. Если вас интересует именно это. Он скоро придет сюда и разрушит ее чары.
– А у вас? Кто-то есть тоже?
– Не знаю. Кажется, нет.
– Разве можно этого не знать?
– Иногда так получается. Вот у вас – есть?
Она оглянулась через плечо.
– Кажется, я вас понимаю…
– Нет, – сказал я. – Вовсе не то, что вы подумали.
Год 1961
Зден
31.08. 20 час. 45 мин. База «Саян». Ракетный капонир
Я не сразу понял, что именно вижу перед собой, и с минуту, не меньше, всего лишь тупо всматривался в открывшуюся мне картину. Перед глазами была зеленого цвета заиндевевшая металлическая стена в строчках точечных сварных швов, в стене зияли люки, к люкам тянулись разноцветные шланги, вздрагивающие от внутренней пульсации. Висели гроздья проводов. В промежуток между концом трубы, из которой я очень осторожно высовывался, и зеленой стеной – неширокий такой промежуток, рукой не дотянуться, но не дотянуться совсем чуть-чуть – слева врезался безумно белый свет. Пар от дыхания пылал в этом свете… Я лежал и смотрел и пытался понять, что же я перед собой вижу такое странное и что вообще мне дальше делать. Наконец дошло: это была ракета, но не лежащая в лотке на спине транспортера, как ей положено, а стоящая вертикально, в позиции готовности к пуску. Я понял это и внезапно успокоился.
Сзади меня тронули за сапог. Капитан. Отлично.
Я высунулся до плеч и огляделся. От трубы вниз шел ряд железных скоб, окруженных крупноячеистой предохранительной сеткой. Точно такая же лесенка вела и вверх. Я перевернулся на спину, взялся за скобу над трубой – она была мертвенно-стылой – и осторожно вытянул свое тело наружу. Отцепил от ноги тросик. Передвинул кобуру со спины на живот. Проверил, как ходят в ножнах ножи. Сумку с автоматом, гранатами и патронами оставил пока в трубе: капитан спустит.
Скоб оказалось двадцать четыре. Они оканчивались метрах в двух над полом. Я повис на последней и носками ботинок дотянулся до бетона.
Теперь можно было осмотреться.
Ракета покоилась не на полу, а на массивном треножнике, выкрашенном в красный цвет. Нижний край ее дюз, черных снаружи и золотистых изнутри, находился на уровне моего плеча. Под дюзами лежала решетка, закрывавшая широкое отверстие в полу. Похоже, что называемое мною «полом» было всего-навсего нешироким выступом, круговым балкончиком над еще черт знает какой бездной…
Из дюз в эту бездну медленно тек, клубясь, рыжеватый пар. Обросшая густым инеем труба выходила оттуда, из бездны, и поднималась вверх. Свет прожектора не позволял увидеть, где и как она там соединялась с ракетой.
Не вызывало сомнений, что людей здесь, кроме нас, нет.
Было вроде бы не шумно, но как подошел капитан, я не услышал. И в разговоре приходилось почти кричать. Из-под респираторов речь звучала гнусаво. От дыхания образовывался густой пар. Здесь было, наверное, минус десять. Без ветра.
– Вот кое-что и встало на места, – сказал капитан. – Потайная пусковая установка. Прямо из-под земли. Остроумно, ничего не скажешь…
– Будем взрывать? – предложил я.
– Ну, судя по шлангам, они ее еще не заправили, – сказал капитан. – Думаю, где-то рядом должна быть еще одна такая же. Та может оказаться в большей готовности. Вообще-то, я бы предпочел ничего не взрывать, а захватить пост управления. Как вы на это смотрите?
– Было бы нас человек двадцать…
– Суворов Александр Васильевич нас как учил?
– Правильно учил: после бани укради, но выпей!
Капитан хмыкнул. Спустился Поротов. Он был только в респираторе, без очков. Подал нам наши сумки.
– Все, Вася?
– Все. Костя пытался, но сразу застрял. Выволокли за штаны.
– Наденьте очки, курсант, – сказал капитан.
– А давайте-ка мы ее все-таки заминируем, – сказал я. – Мало ли что.
– Резонно. Действуйте, прапорщик.
Поротов посмотрел на меня, значительно покачал головой и чуть подмигнул. Вынул из кармашка изолирующие очки, натянул. Теперь мы все были неотличимы.
Я подлез под ракету. Здесь было тяжело дышать даже в респираторе. Быстро, как мог, впрессовал десяток брикетов «МЦ» в какую-то нишу рядом с двигателями, а потом в этот пластилин вдавил противопехотную мину «Гвоздь». Снял колпачок и тихо-тихо выполз из-под ракеты. «Гвоздик» – мина слабая, ранящая. Их никогда не извлекают, потому что они чрезвычайно чувствительны. Это их достоинство быстро переходит в недостаток: они детонируют даже от слабых сотрясений – скажем, от проходящего метрах в десяти танка. Когда заработают двигатели ракеты… или если кто-то не в меру добросовестный заглянет сюда…
Двигатели оторвет к чертовой матери. Топливо полыхнет. Я даже не в силах представить, как оно полыхнет. Бог его знает, есть ли другие каналы отвода пламени (наверняка есть, и наверняка в ту же самую шахту, только ниже), но и в трубу, по которой приползли мы, дунет как следует.
Простите, ребята…
Капитан протянул мне автомат. Я повесил его на шею и стал прилаживать боевой пояс. Это такой нагрудник на лямочках с широкой стальной пластиной, по идее защищающей сердце, карманами для магазинов и подвесками для гранат.
Я только-только закончил это делать, как в стене шахты – вернее, в железных воротах, отделяющих ее от каких-то соседних помещений (как-то же они втаскивали сюда и устанавливали эту ракету… даже если и по частям), открылась маленькая овальная дверца с кремальерой, и в шахту вошли двое в темно-серых комбинезонах и немецкого образца противогазах. Наверное, секунды три или четыре они не замечали нас…
Схватка была короткой. Теперь Поротов растирал ушибленную кисть. Один из «серых» был мертв (сдуру схватился за пистолет), а второй покамест не пришел в себя.
– А вы заметили, что стало тише? – спросил капитан.
Пожалуй, он был прав. Все еще что-то гудело, но уже не так многоголосо.
– Заправка закончилась, – предположил Вася. – Наверное, эти ребята должны были отсоединить шланги.
– Боюсь, мы не сумеем их заменить на этом благородном поприще, – сказал я. – Не слишком ли сильно ты ему вмазал?
– Как мог, – сказал скромный Вася.
В ранней молодости он был очень известным боксером-мухачом, метил в профессионалы, выступал в подпольных боях с тотализатором – но однажды его хитрым образом подпоили, и очнулся он с размозженными запястьями. С тоски он и подался в провизоры, в семейное дело.
– Желательно отсюда уйти, – сказал капитан. – И – не переодеться ли нам?
– Там темно, – сказал я. – А без света не отличить – зеленый ты или серый.
– Возможно…
Он открыл дверцу, посмотрел. Сделал приглашающий жест. Я вздохнул, подхватил языка (пока еще совершенно бесполезного) на плечо и шагнул вслед за ним. Вася прикрывал.
Здесь были одни, а через десяток шагов вторые ворота. Тамбур, высокий и широкий. Мостовой кран под потолком. Пожалуй, теперь понятно, как устанавливали в шахте ракету. К тому же пустая ракета, очевидно, весит не так уж много.
За вторыми воротами открывался… я бы сказал: ангар. Если без трибун, то футбольное поле вполне можно было разместить на этом пространстве. Разве что мешала бы игре шеренга колонн посередине…
Четыре гусеничных транспортера «геркулес» стояли в два ряда носом к выходу. Ракеты с тянущимися к ним из-под земли трубами как-то очень внушительно лежали в лотках. Мерное гудение насосов здесь казалось тихим, бархатным. Конусы света упирались вершинами в высокий потолок. Белесый туман окутывал ракеты, медленно сплывал вниз.
И – никого.
Мы стояли и смотрели на это. Кадр из кино. Происходит не с нами.
Не бывает.
Язык дернулся и застонал. Потом его вырвало в противогаз. Я опустил его на пол и сорвал маску.
Во всех смыслах.
Да, Зденек. Ты совсем утратил чутье. Носил на руках и ничего не понял. Умотала тебя война.
Женщина.
– Капитан, – позвал я.
Он секунду раздумывал.
– Кляп. И вперед. Все равно – только вперед. Иметь глаза на затылке…
Первый мертвец попался нам у самого входа в туннель. Он лежал в тени, и лишь краем глаза я успел заметить его. У меня вообще сумеречное зрение очень неплохое, а сегодня, очевидно, со страху включились и все резервы.
– Сюда!
Мужчина лет тридцати, с бородой. Все в том же сером комбинезоне. Глаза страшно раскрыты. Убит ударом ножа под лопатку. Судя по разрезу – очень широкое обоюдоострое лезвие. Я приложил свой нож. Да, совсем не то.
– Так… – Капитан нагнулся над ним и тут же выпрямился. – Все страньше и страньше.
– Вон еще, – сказал Вася.
На пути к бункеру нам попалось шесть мертвецов.
– Это не нож, – вдруг на ходу сообщил Вася. – Это копье. Саатанг. Я видел такие.
– И где же?
– В Африке. Когда служил действительную…
– Как ты мог действительную служить в Африке?
– Не всю, конечно. Но в Абиссинию нас посылали.
– Не болтать! – распорядился капитан, и Вася немедленно прекратил распространять секретную информацию. У него даже глаза стали оловянные. Хотя капитан просто призывал нас к тишине и повышенному вниманию. Но мы, кажется, уже перешагнули в себе какой-то порог.
Огромное подземелье было кем-то тщательно обезлюжено. Это было странно. Более чем странно.
В бункер нас вез бронированный лифт. На случай отключения электропитания лифт был снабжен ручной лебедкой. Я представил себе, как придется ее накручивать, чтобы поднять на свет божий такую тяжесть…
В бункере было как на скотобойне. Даже не сразу поймешь, сколько тел. Расчлененка. Кто-то лупил в упор из чего-то скорострельного. Как бы не из чешского «брабеца». Весной на вечерних стрельбах нам его показывали. Калибр шесть и тридцать пять, вращающиеся стволы, ленточная подача. Пятьдесят выстрелов в секунду.
Я еще по наивности подумал тогда: зачем столько?..
– Вот этот мне знаком, – сказал капитан. Голос его (со странной интонацией; и я вдруг подумал, что капитану приходится прилагать немалые усилия, чтобы сохранять самообладание) доносился как будто издалека. – Если не ошибаюсь, бывший полковник Русского территориального корпуса Юрий Давыдович Меретин, он же Августин, он же Зильбертодт, он же Тополь. Легендарнейшая в своем роде личность. Кхама, Шошонг… Расцвет карьеры – Вторая бурская война, пятьдесят седьмой год. Классик диверсионной работы. Изучал его деяния в академии, так что – польщен, крайне польщен…
Я свалил свою ношу в угол и сел сам. Поспешно натянул респиратор. Но кажется, и сквозь все фильтры пробивался незабываемый запах.
– Она приходит в себя, – сказал Вася.
– Меня не интересует, кто вы, сколько вас и каковы ваши цели, – сказал капитан. – Просто постарайтесь понять, что вы уже проиграли. Ракеты заминированы. Достаточно одного неловкого движения, и все взлетит на воздух. Мои люди контролируют ситуацию. Я представляю здесь контрразведку округа и готов дать любые гарантии, что все вы будете в целости и сохранности доставлены туда, куда пожелаете. Хоть на Каймановы острова. Вы меня поняли? Если поняли, кивните.
Кивок. В глазах, однако, только ненависть.
– Выньте кляп, прапорщик.
Развязываю тесемки, выдергиваю мячик. Громкий чпок, как при откупоривании бутылки.
– Боже, – хрипит она, – боже, боже… Как вы сюда попали? И… где Шмель?
– Ваш спутник?
– Да. Где он?
– Мертв.
– Вы… убили его? Вы? Господи, что же… да вы все ногтя его не стоите, ногтя! Что же вы наделали, сволочи! Теперь все пропало, вот теперь все по-настоящему пропало…
– Замолчите. И – быстро: кто вы? Откуда? Гепо? Курои-тебукуро? Си-ай-эй?
– Что? А… Нет. Это не важно. Подождите… да помогите же мне встать.
– Нет, леди, вам придется встать самой. Я не хочу давать вам шанс. Если это вы разобрались с теми, в коридоре…
– Да, я! И с этими ублюдками тоже! Я и Шмель! У нас уже все было в руках, все сделано, и вдруг ниоткуда, из ничего возникают три дебила…
– Врете, леди. У вас не было в руках того оружия. Есть кто-то третий? И – повторяю: кто вы?
– Я не смогу объяснить быстро, а на подробности нет времени. Ладно… – Она тяжело поднялась. Левая сторона лица ее покраснела и оплыла, глаз уже не смотрел. У Васи хорошо поставлен удар… – Нет никого третьего. Просто внизу живых не осталось. Вот Шмель и бросил алебарду. Чтоб не мешала. А в «брабеце» кончились патроны… Дура, надо было догадаться, что какие-нибудь козлы просочатся в щели. Не догадалась. Все. Та-ак… – Нагнулась над пультом, капитан сделал мне знак: не мешай. – Ни черта не выйдет. Тополь запустил программу. До первого пуска тридцать четыре минуты, до второго – час двадцать. Хотела бы я знать, где он взял коды…
– Это как раз можно выяснить, – сказал капитан. – Но сейчас нам нужны коды отмены.
– Нам много чего нужно…
– Вы их знаете?
– Откуда? Откуда я, едрена мать, могу знать это? Никто не удосужился мне их сообщить…
– Зден Рышардович… – перебил ее капитан. – Попробуйте что-нибудь сделать.
Я уже думал вовсю. Мозги военных кибернетиков устроены одинаково, и нет разницы, как называется то, на чем (или над чем) они работают: вычислитель, компутер, рико-на хако или «курильщик» (который на самом деле, конечно, «счетное-автоматическое-универсальное-помогающее-одно-устройство»; просто аббревиатура звучит как «курильщик» и пишется почти так же: RAUHER). С военными вычислителями мне регулярно приходится иметь дело, и не могу сказать, что я хотя бы раз получил от этого удовольствие. Тупые и упорные в своих намерениях машины, такие же программы… чего, впрочем, не скажешь об авторах программ. Будем хотя бы справедливыми.
Так. Все забыли. Нигде никого и ничего нет.
Сам вычислитель, надо полагать, для нас сейчас недоступен. Он или под полом, или за стеной, за бронированной дверью… а даже если и под пультом (я слышал, есть такие маленькие) – прикасаться к нему опасно. По самым очевидным причинам. Если вывести из строя центральный вычислитель или прервать его связь с ракетами, те переходят на полностью автономный режим. Я не знаю, какая именно у них программа, но вполне может статься, что параноидальная. То есть вплоть до самоподрыва. Поэтому забудем о вычислителе. Перед нами пульт. Девяносто шесть клавиш. Американский стандарт. На наших сто девять. Явный перебор. Зеленый экран, по которому бегут два ряда белых чисел. С пульта отдается команда на маленькие и еще более тупые вычислители самих ракет.
Коды вводятся магнитным способом – просто нажатием клавиш. А могло ведь и с помощью перфокарт. Вот было бы весело…
Думай, обезьяна.
Тополь – террорист – знал коды запуска. По идее, их мог знать только президент. И начальник штабов. Даже наш знакомец, командующий базой, знать их не должен. В действительности, конечно, их знает несколько десятков человек – всякие техники, программисты, криптографы…
Не о том думаешь.
Да. Это коды пуска. Коды пуска совершенно секретны. Но коды отмены должны знать и на базе. Из самых общих соображений. Уж этот хренов генерал – точно…
– Господин капитан! А не попробовать ли нам позвонить американскому президенту и прямо у него спросить коды отмены пуска?
– З-зараза… поймет ли он мой английский?
– Я могу перевести.
– Ну так звоните сами, – сказал капитан с каким-то непонятным облегчением.
Красная трубка в гнезде. Судя по весу и прохладности – металл. Никаких кнопок – зуммер в наушнике должен звучать сразу. Горячая линия.
Тишина.
– Связи нет, – сказала наша… пленная. – Тополь велел перерубить кабель.
– Перерубить? Когда?
– Рано утром. Почти сразу.
– А с кем же тогда?.. – Капитан замолчал. Все было и так предельно ясно – с кем. С дядей Федей… – Вообще какая-нибудь связь с внешним миром оставлена? Радио?
– Думаю, что нет. Тополь – он… был… сумасшедший. Ему казалось, что… что по телефону или по радио можно отдать такой приказ… ну, которому человек не в силах сопротивляться. Он всегда уничтожал все линии связи.
– Которая ракета стартует первой? – спросил я. – Та, к которой вы шли? Где мы вас взяли?
– Да.
– Ну что ж… Даже если ничего не получится, она взорвется, когда заработают двигатели. Вряд ли американцы такие идиоты, чтобы не обеспечить защиту боеголовки при аварийном старте… – Это я говорю только для того, чтобы успокоить себя. Чтобы перестали дрожать руки. Хотя, скажите мне, какая разница – сгореть в атомном пламени или в керосиновом? Или как там называется эта дрянь, что налита в баки? Но вот поди ж ты…
Все, меня нет.
Думай, обезьяна, думай….
Двадцать пять минут.
– На что вы рассчитывали? – спросил капитан где-то вдали.
– Шмель намеревался вскрыть компутер ракеты и перепрограммировать его. Он знал, как это делается.
На это нет времени, подумал я. Пожалуй, ни на что уже нет времени. Даже чтобы удрать…
Будем надеяться, что просто рванет топливо.
Ребята сгорят там, в шахте. В каморе.
И мы, вполне возможно, сгорим здесь.
Забыл об этом. Раз… два… забыл.
Пароли отмены. Должно быть что-то очень простое.
Как огнетушитель. Понимаете? На случай внезапного нежданчика. Перевернул, штырем об пол…
Двадцать четыре.
«Скажи пароль? – Пароль. – Проходи…»
Старый анекдот.
Что-то очень простое. Известное всем. Чего нельзя забыть. В горячке, в аварии. Что вот оно – протяни руку…
Вашингтон. Линкольн. Эйзенхауэр.
Нет. Это все агрессия, нападение.
Символ сдержанности —?..
Какой-нибудь индейский вождь?.. Ой не знаю. Вряд ли.
Думай, обезьяна.
Думай.
Отмена. Символ отмены. Ну? Самое простое.
Стоп. Вот оно – рядом. Чувствую…
Скажем, из истории: сорок первый год, «Ниитака-яма агате е кудасаи» – и следом: «Хана га саку, хана га саку…» И эскадра адмирала Нагумо разворачивается на запад, домой, бомбардировщики сбрасывают бомбы в море и на последних каплях бензина садятся на палубы авианосцев…
Нет. Малоизвестный эпизод несостоявшейся войны.
Сейчас… проблеск…
Вот оно! Сорок шестой год. Последняя попытка Германии продвинуться на восток – и ощутимое желание Сибири (с Америкой за спиной) подраться с давним врагом. До сих пор спорят: а что было бы, если?..
Силы сторон примерно равны, танки на рубежах атаки, бомбардировщики посменно дежурят в воздухе, шестьсот Б-29 перелетают в Сибирь и размещаются на аэродромах, американская и канадская пехота выгружается во Владивостоке…
«Слово Твердо» – сигнал отмены всяческих военных приготовлений. Две недели жуткой балансировки на грани столкновения, две недели паузы в переброске мобильных американских соединений в Сибирь – генералы седели, кто-то даже застрелился, чтоб не мучиться… две недели нечеловеческой сдержанности… и – секретный прилет Геринга в Томск, быстрые переговоры…
Двадцать две минуты.
Так. «Ввод».
«Знаете ли вы пароль?» – «Да».
«Введите пароль».
Рука трясется.
«Слово Твердо» – латинскими буквами. «SLOVO TVERDO».
«Пароль принят».
Дружный ах за спиной.
«Отменить программу активизации взрывателей боеголовок?»
«Да».
«Программа активизации взрывателей отменена. Отменить программу запуска?»
«Да».
«Для отмены программы запуска введите специальный дополнительный пароль».
Так… Я вдруг понял: финита. Исчезает воздух. Я выдал все, что мог. Мозг отжат. Сухое вещество.
Команда на пуск поступит. Тут же рванет моя бомба, и десяток тонн жидкого огня наполнят подземелье. А потом – еще сто тонн…
Мы уцелеем. Наверное. Скорее всего. На пожар бункер должен быть рассчитан. Но…
Я оглянулся. Будто хотел что-то увидеть. Только забыл, что именно.
Карта на стене. План базы: капониров, аэродрома, городка…
– Капитан… Овидий Андреевич…
– Что? – бледен.
– Посмотрите сюда. Туннель – видите? Ведет от капониров к административному корпусу городка. Когда ракеты рванут, все пламя будет там. Нужно закрыть вот эти ворота. И если успеете, вот эти.
Он невыносимо долго всматривается в план.
– Да. Вы… будете продолжать?.. – Кивок на пульт.
– Есть смысл попытаться.
– Тогда… ни пуха.
– К черту.
– Я… восхищен вами. Даст Бог… Курсант, за мной.
Масляно закрывается тяжелая дверь. Крутится кремальера – нас заперли снаружи. Забота…
Зашумел, поднимаясь, лифт.
Остаемся вдвоем с… пленной? Какая уж она пленная…
Забыли.
«Хана га саку».
«Пароль неверный. Введите правильный пароль».
Ах, черт… Откидываюсь на спинку. Просто слышно, как трещат мозги. Надо сказать, это очень больно.
Отмена… отмена пуска ракет… Вот они стоят частоколом, и запальщики с длинными факелами в руках – ждут команду. «Товьсь… пали!» Но в последний момент: «Отставить пали!»
Нет, конечно. Это слишком примитивно.
Хотя… Ввожу: «Отставить».
«Пароль неверный. Введите правильный пароль».
Попробуем. Ввожу: «Правильный пароль».
«Пароль неверный. Введите…»
– Не хотите развлечься? У меня пропало вдохновение.
Встаю. Она смотрит, то ли не понимая, то ли понимая неправильно. Для наглядности – указываю ей на креслице.
– Ах, вы об этом… – Качает головой. У нее короткая стрижка и светло-каштановые волосы. Этот цвет имеет какое-то свое название, но я его забыл. – Вряд ли от меня будет толк. Шмель бы… да.
– Поскольку нет гербовой, пишем на пипифаксе. Попробуйте, мы уже ничем не рискуем. Я пуст, как дирижабль. – И добавляю улыбку.
Она смотрит на меня очень странно, да я и сам чувствую себя странно. Меня ведет вбок, я хватаюсь за пульт и кое-как удерживаю тело на ногах. Все пробковое.
– Дерзайте, – говорю я. Голос чужой и доносится черт знает откуда.
Она садится.
«Пасифик».
«Пароль неверен. Введите правильный пароль».
В углу экрана возникает число 1000. И тут же – 999… 998…
Шестнадцать минут.
«Слово Твердо».
Молодец, я не сообразил, что может быть дубль.
Нет. «Пароль неверен…»
Что-нибудь библейское. Это же американцы…
Оглядывается на меня. Я сказал вслух? Не заметил…
«Авраам».
«Пароль неве…»
«Исаак».
«Пароль…»
«Десять праведников».
«Пароль неверен. Введите правильный пароль. У вас осталось три попытки».
919… 918…
Помяни царя Соломона и всю мудрость его, помяни царя Давида и всю кротость его…
Стишки из американских хрестоматий. Каждый должен знать… Кто там? Братец Лис? Никого больше не знаю.
– Я… не могу…
Тишина давит.
Я тоже не могу. Три попытки. 700… 699…
Отменил. Удержал. И тем прославился. Кто?
Мог, но не сумел – Понтий Пилат.
«Понтий Пилат» – появляется на экране. Чтение мыслей? Все может быть при таком напряжении.
«Пароль неверен…»
Зациклились на Библии. Что может быть еще? Детские стишки (которых мы не знаем), строчка из национального гимна, исторический персонаж… герой анекдотов… фильмов…
Стоп. Первым паролем был сигнал, не допустивший рецидива мировой войны. Символ. Но были и конкретные люди, подавшие и принявшие этот сигнал. Геринг, Сальников, Тагуэлл, Тодзио…
Две попытки, да?
– Попробуйте «Тагуэлл», – шепчу я.
Она не слышит. Снимаю маску и повторяю. Жуткий смрад. Сырое мясо, кровь, дерьмо.
Она набирает… Смотрю на экран: 110… 109… 108…
«Пароль принят».
Цифры перестают мигать и замирают: 101.
«Отменить программу запуска?»
Она смотрит на меня, и глаза ее…
– Просто скажите «да». Не надо меня пока обнимать…
«Да».
«Программа запуска отменена. Начать слив топлива?»
Не успеваю сообразить. А сообразив, не успеваю крикнуть.
«Да».
Команда уходит на исполнительные органы. Где-то метрах в трехстах от нас за толщей грунта и бетона начинаются переключения контактов, останавливаются одни насосы и стартуют другие, и вот сейчас…
Леди в сером медленно встает из-за пульта. Она, кажется, тоже все поняла. Поздно.
Там, далеко, срабатывают клапаны высокого давления. Струя сжатого азота идет на лопатки турбины. Экстренный слив топлива осуществляется тем же насосом, который питает двигатель. Турбина набирает обороты, и вот частота ее вращения попадает на короткое время в резонанс с корпусом. Вибрация, дрожь…
Звук взрыва не доходит, но пол доносит далекий удар. Какая-то жуткая пауза. Мы вцепляемся друг в друга. И – нас сплющивает безумным ревом, бьющим отовсюду. Когда-то меня, мальчишку, такие же – чуть постарше – идиоты засунули в железную бочку и стали в десять рук колотить по ней досками и кусками труб. Такая была игра…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?