Текст книги "Сезон белых плащей"

П а ш а. Чего? Из какого… принципа?

М а ш а. Что я не хуже, чем эта фря.

П а ш а, молча сопя, начинает торопливо одеваться.

М а ш а. Паша, ты что… Ты что – обиделся?

П а ш а, не отвечая, одевается.

М а ш а. Паша, не уходи… Паша!!!

Свет в гостиной гаснет и загорается в спальне. Здесь уже картина несколько иная: полуодетые, Та н я и П а н и н давно вылезли из постели и выясняют отношения, стоя друг против друга посреди комнаты и размахивая руками. Т а н я при этом периодически натягивает на себя то одну, то другую вещь, вешает бусы и крестик. П а н и н стоит в трусах и рубашке на голое тело.

Т а н я. А чего ты хотел? Чтобы я в палатках твоих рожала? А дальше что? Без денег, без жилья, без работы? Сидеть и ждать, пока ты на своих лыжах накатаешься?

П а н и н. И тут снова подсунулся этот мальчик с битловскими патлами! С отдельной квартирой и ленинградской пропиской, туда-сюда!

Т а н я. Ну, а ты-то кто такой?

П а н и н. Я-то кто такой?

Т а н я. Ты-то, ты-то… Бродяга ты, больше ничего! Нипупок!

П а н и н. Почему ты мне сразу не сказала?

Т а н я. А что бы это изменило?

П а н и н. Многое! Все!

Т а н я. Ничего бы не изменило! Ты бы и дальше бегал! А Майоров меня спас тогда! Он меня из петли вынул! Честный и добрый Майоров. Он ни о чем не спрашивал, он меня просто защитил тогда, понятно? И от тебя защитил, и от меня самой!

П а н и н. И ты ему, конечно, ничего не рассказала?

Т а н я. Я похожа на идиотку?

П а н и н. Ты – хуже!

Т а н я. А ты? У тебя уже два развода! Чья бы корова мычала… А вот для Майорова я всегда была первая! Она же и последняя! Раз и навсегда!

П а н и н. Да он слабак и пьяница, этот твой Майоров! Бездарность при должности!

Т а н я. Не бездарнее тебя!

П а н и н. Он уже двадцать лет ничего не пишет!

Т а н я. В отличие от тебя, он сразу понял, что настоящее творчество и настоящая семья – вещи несовместные.

П а н и н. Чушь! Я знаю многих ребят, сочиняющих прекрасные песни и живущих в нормальных семьях.

Т а н я. Я сказала – «настоящая семья», а не «нормальная».

П а н и н. Не вижу разницы.

Т а н я. Еще бы. Нормальная российская семья – это СССР.

П а н и н. Хватить бредить! Не смешно!

Т а н я. «Скука», «срач», «скандал». И «развод». Что, не так?

П а н и н. Не так!

Т а н я. Так вот Майоров никогда не колебался. Он сразу сделал выбор. По сути, он продал свой талант, чтобы сделать счастливыми не десяток взбалмошных баб с рюкзаками, а всего двух любимых женщин – жену и дочь. И не тебе его судить!

П а н и н. Да он не вас, он себя захотел сделать счастливым! А тебя, кстати, так осчастливил, что ты аж через двадцать лет тут же, едва меня увидела, полезла в койку!

Т а н я. Не надо хамить слабой женщине, настоящий мужчина! Офицер… двенадцатого года!

П а н и н. Это факт.

Т а н я. Это месть за его пьянство.

П а н и н. А почему он пьет, ты не задумывалась?

Т а н я. Т ы его споил.

П а н и н. Потому что он понимает, что ты его не любишь. И никогда не любила так, как меня. И вся его жертва оказалась напрасной.

Пауза. Неожиданно Т а н я всхлипывает, садится на кровать, закрывает лицо руками.

П а н и н. Поехали со мной.

Т а н я. Никуда я не поеду.

П а н и н. У меня пластинка выходит. С лучшими песнями за двадцать лет. Деньги будут.

Т а н я. А потом ты опять убежишь в свои горы. Право доказывать.

П а н и н. Я получил отдел.

Т а н я. Тысяч пятьдесят грязными?

П а н и н. Плюс гонорары.

Т а н я. Не смеши.

П а н и н. Дело не только в деньгах…

Т а н я. В них, в них…

П а н и н. Я ему скажу, что Юля – моя дочь.

Т а н я. Он не поверит, успокойся.

П а н и н. Мы пройдем тест на ДНК.

Т а н я. Он и тогда не поверит.

П а н и н. А я его и спрашивать не буду.

Т а н я (вытирая слезы). Хорошо, тогда давай так. Ты бы смог, не задумываясь, выложить двести пятьдесят тысяч евро, чтобы прооперировать мать в Германии?

П а н и н. Смог бы.

Т а н я. Никогда.

П а н и н. Смог…

Т а н я. Не-а.

П а н и н (кричит). Смо-о-о-о-г!

Свет в спальне гаснет и загорается в гостиной. Здесь тоже другая мизансцена. Одетый для улицы П а ш а, с фотоаппаратом «Зенит» на груди, стоит перед дверями, в которых, раскинув руки крестом, застыла босая М а ш а, одетая в одну сорочку. П а ш а вздрагивает, непроизвольно оборачивается на крик П а н и н а из соседней комнаты.

П а ш а. Чего это он так страшно кричит?

М а ш а. Кричит, что смог.

П а ш а. Рад за него. Пропусти.

М а ш а. Нет.

П а ш а. Я все равно уйду.

М а ш а. Нет. Я тебя люблю, дурак.

П а ш а. Я тебе не верю.

М а ш а (падая перед ним на колени, цепляясь за куртку). Пашенька, милый, родной, прости, не уходи, Пашенька!

П а ш а. Кончай кино.

М а ш а. Я умру здесь, я здесь пропаду, Паша! Я уже не смогу без тебя!

П а ш а. Да хватит уже ползать!

М а ш а (грозно-капризно). Забери меня отсюда!

П а ш а. Не истери, от тебя уже дымом несет!

М а ш а. Каким дымом?

П а ш а. Реальным дымом! И серой!

М а ш а. Серой? (Принюхивается.) Ну да, чем-то пахнет… Но это не я.

П а ш а. «Не я»… Ведьмы вы все.

М а ш а (встает с колен, по-прежнему держась за пашину куртку, принюхивается). С улицы, что ли? Или с кухни?

П а ш а. Пропусти, сказал…

М а ш а. Точно, дымом пахнет… (Неожиданно испускает крик ужаса, отталкивая П а ш у и от себя иот дверей.) Сто-о-о-ол!!! Стол горит!

П а ш а. С ума сошла!

М а ш а. Пожар! Пожа-ар! На помощь! Мама дорогая!

Не затушенная до конца сигарета П а ш и, небрежно отброшенная на письменный стол, долго тлела на его краю, пока, наконец, не добралась до кипы старых бумаг. Загорелись пожелтевшие газеты, фотографии, распечатанные конверты, квитанции. Гостиная быстро наполняется удушливым дымом. М а ш а мечется по комнате, приседает и кричит, впрочем, несколько театрально. П а ш а, не говоря ни слова, бросается на кухню за водой. На шум из спальни выбегают полуодетые П а н и н и Т а н я.

М а ш а. Горим! Валерий Дмитриевич, пожар!

Т а н я. Этого мне только не хватало!

П а н и н. Свет включите!

П а н и н хватает с дивана покрывало и начинает колотить по горящей бумаге. Из кухни прибегает П а ш а с чайником в руках, принимается поливать стол. Т а н я бросается к окну, чтобы открыть форточку. М а ш а, продолжая визжать, щелкает выключателем, гостиная, наконец, освещается ярким светом и все участники сцены предстают, прямо скажем, в натуральном и несколько комичном виде.

П а н и н. Не трогать форточку!

Т а н я. Дышать же нечем!

П а н и н. Дура, не открывай форточку! Еще воды! (М а ш е.) Не ори, соседей разбудишь!

П а ш а с готовностью бежит на кухню. М а ш а бросается за ним. Т а н я помогает П а н и н у, колотя по столу какой-то попавшей под руку папкой.

Т а н я. Вот связалась я опять с тобой!

П а н и н. Никто не просил!

Т а н я. Одни несчастья от тебя! Ничего толком не можешь!

П а н и н. Это салаги курили! Я-то тут при чем?

Т а н я. Т ы всегда не при чем. Вон еще горит! И здесь!…Дурой меня обозвал!

Борьба с огнем продолжается. М а ш а и П а ш а вносят большой таз с водой и окатывают стол. Половина таза попадает на П а н и н а и Т а н ю. Мокрые с ног до головы, перемазанные сажей, они, наконец, завершают «битву». Отряхиваются, вытираются, чем придется, снимают с себя обугленные клочки бумаги, исподволь оглядывая друг друга. Первой не выдерживает М а ш а, она фыркает, закрывая рот рукой, глядя на мокрого, грязного П а н и н а, стоящего в трусах и рубашке. Нервный смех передается и Т а н е. Наконец, сам П а н и н принимается хохотать – до изнеможения, вытирая слезы, приседая и хлопая себя по бедрам. Нервная разрядка не передается только П а ш е. Он тяжело смотрит на хохочущее общество и, спустя несколько секунд, пользуясь тем, что М а ш а от смеха падает на диван, незаметно покидает квартиру.

П а н и н. Вроде, взрослые люди. Вот же! (Показывает на обеденный стол.) Вот же пепельница, туда-сюда. Это же как постараться надо… Вы что, целились в эту кучу, что ли?

Т а н я. Странно, что они весь дом не спалили.

М а ш а. Татьяна Анатольевна, мы не нарочно. Мы увлеклись… Мы не курили!

Т а н я. Ну да. Увлеклись они. Так что искры от них полетели.

П а н и н. И разгорелось пламя.

Смешливая М а ш а фыркает. Но вскоре, все еще улыбаясь, все трое вдруг понимают, что выглядят уже не смешно, а довольно пошло. М а ш а тихонько подтягивает к себе блузку, надевает ее. Т а н я, сняв со стула сумку, направляется в прихожую, где, встав перед зеркалом, поправляет макияж и прическу. П а н и н, в смущении, берет со стола какую-то уцелевшую газету, читает ее, потом, с газетой в руке, бормоча что-то вроде «Да, с вами не соскучишься», идет в спальню одеваться.

Т а н я (из прихожей, подводя губы). Мария!

М а ш а (торопливо попадая ногой в штанину джинсов). Да, Татьяна Анатольевна!

Т а н я. Иди сюда.

М а ш абыстро идет в прихожую.

Т а н я. Этот опять смылся. Снова с крючка сорвался.

М а ш а. Самец.

Т а н я. Плохая работа.

М а ш а. Ну, Татьяна Анатольевна…

Т а н я. Ладно, почем договаривались? Пять?

М а ш а. Семь, кажется…

Т а н я. Пять, пять…

М а ш а. Уйду я с этой гребаной работы.

Т а н я. И куда пойдешь?

М а ш а. Не знаю.

Т а н я. Такси вызови.

М а ш а. Татьяна Анатольевна, «Прибрежная» тут рядом. За углом.

Т а н я. Ну, проводишь тогда. Одевайся. Как у вас тут с преступностью?

М а ш а. Все преступники спят давно.

Т а н я (протягивая М а ш е купюру). В горничные ко мне пойдешь? За дачей смотреть?

В гостиной появляется П а н и н. Он, все еще с газетой в руке, подходит к столу и начинает задумчиво перебирать уцелевшие бумаги.

Т а н я (громко). Панин, слышишь? Завтра едем стройку смотреть. В двенадцать машина придет.

П а н и н. Что смотреть?

Т а н я. Как дачу строят.

П а н и н. А я зачем?

Т а н я (входя в гостиную, уже одетая для улицы). Как зачем? Ты нам друг или не друг?

П а н и н (снова держит в руках старые бумаги). Как говорит рокер Паша, «мне не в мазу».

Т а н я. Поехали, свежий взгляд нужен.

П а н и н. После всего, что было?

Т а н я. А что-то было? Я и не заметила. Мария!

М а ш а (входит в гостиную, тоже полностью одетая). Да, Татьяна Анатольевна!

Т а н я. Разве что-нибудь было? После его концерта? На, подушись… (Протягивает М а ш е флаконфранцузских духов.)

М а ш а (прыская на себя из флакона). Что вы, Татьяна Анатольевна. В клубе посидели. Чаю попили. И все дела. Я согласна.

Т а н я. На что ты согласна?

М а ш а. В горничные.

Т а н я. На улице подожди меня.

М а ш а выходит.

Т а н я. Панин, не дури. Не надо, чтобы Майоров что-то заподозрил. Сделай это для меня.

П а н и н. А если Пашка проболтается?

Т а н я. Он слишком умный, чтобы со мной ссориться. Я уже дано купила и его, и всю его рок-банду с потрохами. Как они говорят, «не бзди, прорвемся».

П а н и н. Там же Юлька будет.

Т а н я. Ну и что? Это что у тебя? (Берет газету из рук Панина, громко читает.) «Петровский вестник». «Решения ХХV съезда КПСС – в жизнь! Открывая конференцию, первый секретарь Петровского горкома партии Александра Сергеевна Панина отметила, что…»

П а н и н. Как я теперь буду на нее смотреть?

Т а н я. Слушай, восходитель. Если бы я знала, что ты такой нервный, рта бы не раскрыла.

П а н и н. Она же моя дочь.

Т а н я. Разве я тебе сказала, что Юлька – твоя дочь? Ты это сам себе вообразил. Мнительный ты, Петруччо. Ой, мнительный. Что ты все читаешь? «В уходящем году город получил новую многопрофильную клинику. На митинге, посвященном ее открытию, первый секретарь Петровского горкома партии…»

П а н и н. Прекрати!

Т а н я. Опять на меня орать?

П а н и н. Ты сказала, что Майоров взял тебя беременной!

Т а н я. Ну, сказала. Что, в общаге, кроме тебя, других певунов не было?

П а н и н. Врешь!

Т а н я. Панин, иди к черту. Я устала. Ну, не твоя она, успокойся. Я пошутила.

Т а н я идет к выходу. У самых дверей оборачивается.

Т а н я. Не забудь – завтра, в двенадцать!

Хлопает дверь. П а н и н некоторое время смотрит в ее сторону, потом поворачивается к письменному столу. Двигает к нему стул, присаживается, включает настольную лампу, берет несколько листков и ученических тетрадок.

П а н и н (читает вслух). «Природа родного края… Поздней весной в нашем регионе нередко наблюдается возврат холодов… Погода ветреная, неустойчивая… Атлас ученика 5-а класса Панина Валерия…» «Сынок, в термосе – суп молочный, в тарелке – котлеты с макаронами. На третье – компот из сухофруктов. Кушай все, я буду поздно. Дверь никому не открывай. Мама». «Дневник ученика 3-а класса Панина Валеры». О! Надо же… «Поведение – кол. Выл на уроке пения». А это что такое? Снова записка… «Мама, за свет и квартиру я заплатил. А где платят за солнце? Ведь оно тоже вырабатывает энергию…».

П а н и н проводит по лицу ладонью, оставляя на щеках следы сажи. Продолжает просматривать бумаги. Занавес.

В качестве музыкальной интермедии звучит песня «Поздно!»

 
Я понял, что я опоздал. Стою один на перроне
Вот уже за туманом пропал свет фонаря на последнем вагоне.
Тихо дремлет полночный вокзал. Рельсы, сливаясь, летят в бесконечность.
Я понял, понял: я опоздал. Не на минуту – на целую вечность.
 
 
Поздно – сочинять романы
Поздно – строить бизнес-планы.
Поздно – строить дом в Суоми.
Поздно – пить одно боржоми
 
 
Но было время, когда мой поезд летел со свистом
И полустанки, и города считались с его машинистом.
Стойте! Оставьте хоть пару минут! Пусть так велико мое опоздание!
Просто кто-то меня обманул и подменил мне мое расписание.
 
 
Поздно – соблюдать диету
Поздно – колесить по свету.
Поздно – верить в парус алый.
Поздно – начинать сначала
 
 
Поздно везти любовь под уздой. Или на джипе цены немалой.
Взойти над землей новой суперзвездой – тоже уже не успеть, пожалуй.
Поздно держаться заданных схем. Старым идеям клясться в верности.
Поздно в себе изживать насовсем комплекс авторской неполноценности.
 
 
Поздно, уже не скроешь седин
В топку свою не добавишь жару.
И вот я тихо стою один
Со старой, старой своей гитарой…
 
 
Поздно…
 

Действие четвертое

Третьи сутки в Петровске. Вернее, не в нем самом, а километрах в ста от города, в лесу, где высится недостроенная дача М а й о р о в ы х. На сцене – одно из помещений на первом этаже, с уже вставленными окнами, сквозь которые сочится неяркий свет пасмурного дня. Стремянки, рулоны, строительные материалы. В углу красуется роскошный камин. Озираясь по сторонам, стараясь не испачкаться о свежеокрашенные двери, входят М а й о р о в и П а н и н. Оба, попеременно, попивают коньяк из фляжки П а н и н а.

М а й о р о в (осторожно поглядывая назад). Нет, все-таки бабы – они дуры.

П а н и н. И возразить нечего.

М а й о р о в. Некоторые вбили себе в головы, что в семье без скандалов не обойтись. Что это необходимо для ее здорового развития. И если скандалов нет, они провоцируют их искусственно!

П а н и н. Правда еще и в том, что для некоторых скандал – физиологическая потребность.

М а й о р о в. И, главное, попробуй… (Спотыкается обо что-то.) О, черт! Всего лишь робко попробуй – дипломатично, как бы ненароком, нежно и проникновенно, но только попробуй что-нибудь сказать супротив…

П а н и н. В девяносто девяти случаях из ста ты услышишь обязательную мантру: «Тебе никогда ничего не надо было!».

М а й о р о в. И вот это еще, это всегда: «Тебе лишь бы на диване валяться!».

П а н и н. По воспоминаниям одного знаменитого писателя, его нередко выводили из творческого вдохновения другой замечательной фразой: «Помыл бы посуду, все равно целый день дома сидишь!».

М а й о р о в. Петруччо…

П а н и н. Чего?

М а й о р о в. Я тогда слегка перебрал… Ты не заметил?

П а н и н. Трудно было не заметить.

М а й о р о в. Орал всякие непотребства…

П а н и н. Это еще мягко сказано.

М а й о р о в. Про банк, про переживания свои. Про начальство.

П а н и н. Да уж, отвел душу.

М а й о р о в (оглядываясь на дверь). Ты… это. Не говори никому, ладно?

П а н и н. Нет, дорогой. Я завтра же разобью палатку перед вашим центральным офисом, соберу майдан, возьму мегафон и начну хором скандировать: «Свободу Андрею Майорову! Руки прочь от внутреннего погорельца! Позор бездарным руководителям, которые брызгают слюнями!»

М а й о р о в. Скотина ты, Валера. Я тебе душу открыл, а ты…

П а н и н. Нет, товарищ Майоров. В пьяном, понимаешь, угаре, вы покусились на самое святое – на источник вашего нынешнего благополучия и всяких приятных вещей. Вроде этого роскошного палацика у водопадов. Между прочим, в природоохранной зоне.

М а й о р о в. Сессия заксобрания отменила…

П а н и н. Так налицо коррупционная составляющая!

М а й о р о в. Иди ты… знаешь, куда?

П а н и н. Наконец, вы оскорбили невинные образы верховных жрецов вашего банка, денно и нощно пекущихся о благе освобожденных россиян! Вы – страшно сказать – назвали их врагами народа! Либеральная пресса тут же навесит на вас ярлык ярого сталиниста, а правые присвоят вам звание безродного космополита. А ведь вам по должности полагается с прессой дружить. Нехорошо, Майоров!

М а й о р о в. Иди ты к черту!

З а кулисами слышится приближающийся голос Т а н и.

Т а н я.…Здесь у нас будет каминная!

М а й о р о в (торопливо). А перед тем, как обрушиться прямо на банкетный стол, окончательно испортив мой рабочий пиджак и второе платье вашей жены, вы принялись крушить незыблемые основы нашего процветающего общества – финансово-кредитные учреждения! Уй, как стыдно, товарищ Майоров!

Появляются Т а н я и Ю л я.

Т а н я. Представляешь, я нашла местного печника. Недорого и быстро все сделал. Майоров, не приближайся к дверям. (Подходит к камину.) Смотри, какой красавец! И не дымит, мы проверяли.

Ю л я. А где будет моя комната?

Т а н я. О, у тебя будет самая лучшая комната в доме. На втором этаже! Какой там вид! В прошлый раз я специально залезала по приставной лестнице, чтобы полюбоваться. Майоров, когда будет лестница?

М а й о р о в. Через две недели будет. (П а н и н у.) Лестницу было приказано сделать, как на резиденции К-5. Не бывал?

П а н и н. Нет.

Т а н я. Майорова пригласили на прием по поводу Дня народного единства. Я прямо влюбилась в ту лестницу. Такая вся… воздушная такая! Словно в небе парит!

М а й о р о в. Лестницу-то привезут, а вот где я здесь таких мужиков найду, чтобы собрали? Не таджиков же нанимать!

Т а н я. Не выдумывай.

Ю л я. Настоящий мужчина не задает вопросов. Он просто подгонит бригаду оплаченных мастеров, и они установят то, что выбрала женщина.

М а й о р о в. Рановато тебе еще о мужчинах рассуждать

Ю л я. Ха-ха. Ой-ой-ой.

Т а н я. А вот здесь будет выход на террасу. (Показывает.) Я заказала баварские витражи. Все будет в таком средневековом стиле.

Ю л я. Улёт!

Т а н я. Помнишь, мы с отцом ездили? Это просто чудо! И главное – недорого.

М а й о р о в. Да дело-то не в этом! Где я тебе здесь таких стекольщиков найду? Из Баварии, что ли, вывезу?

Т а н я. В лучах заходящего солнца вся обстановка будет разбиваться на цветовые сегменты. Поэтому мебель, обивка, все-все-все на веранде будет белым.

Ю л я. Супер.

Т а н я. А в углу будет стоять настоящий рыцарь в доспехах. Представляешь, я видела в «Окее», всего двести тысяч. Но оригинально! А, Петруччо?

П а н и н. Тогда и лестница должна соответствовать. Ее надо делать из мрамора. Желательно, из черного.

Т а н я (неуверенно). Вот что значит свежий взгляд.

П а н и н. Конечно! А то будет эклектика.

М а й о р о в. Ну, знаете, теоретики фиговы! Стилисты, ёлкина мать! Я разорюсь на ваших лестницах!

П а н и н. И герб нужен!

М а й о р о в. Чего еще?

П а н и н. В руках у рыцаря должен быть фамильный герб.

М а й о р о в. Так, еще и художнику плати…

П а н и н. А мне – за идею. Продаю! Сто тысяч евро. На круглом белом фоне – офицерский погон. Обязательно с майорской звездой. И по кругу – девиз: «Через тернии – к звездам!».

Т а н я (негромко). Петруччо, не надо завидовать.

М а й о р о в. А что… Мне нравится. Что-то в этом есть. Только звезда должна быть генеральской.

Т а н я. Маршальской.

П а н и н. Тогда вам всем придется сменить фамилию. (Неожиданно обращается к Ю л е.) Как вам такой вариант, девушка: «Юлия Андреевна Маршал»?

Ю л я. Как угодно, только бы не Панина.

Пауза. П а н и н бросает на Т а н ю недоуменный и злой взгляд. Та пожимает плечами. М а й о р о в, ничего не понимающий в этой сцене, спешить загладить ситуацию.

М а й о р о в. Ты ее не слушай, она просто бардов не любит. Ладно, обойдемся без звезд. Пусть тогда будет… ну, скажем, облако. А из него высовывается рука, сжимающая… Что бы ей такого сжимать?

П а н и н. Позолоченый Паркер.

Т а н я. Ну, не твой же ледоруб.

Ю л я. Валерий Дмитриевич, как выясняется, не только крупный специалист по вопросам любви и дружбы. Он еще и в средневековой геральдике разбирается. Ах, я и забыла – он же бард.

Т а н я. Он же вагант, он же – менестрель…

Снова повисает томительная пауза. На этот раз М а й о р о в тяжело и недоуменно смотрит на Т а н ю. П а н и н, нехорошо улыбаясь, едва сдерживается от ответной колкости. Как всегда неожиданно, шаркающей походкой на сцену выходит П а ш а.

П а ш а. Крутая хаза.

Все молчат. П а ш а в удивлении оглядывается. Потом подходит к камину, заглядывает в трубу, трогает пальцем сажу, принимается что-то насвистывать. Все молчат. П а ш а снимает чехол со своего «Зенита», выбирает точку для съемки.

П а ш а. Давайте, я вас у камина сфоткаю?

Ю л я. Где тебя опять носило?

П а ш а. Подвал смотрел.

Ю л я. Зачем?

П а ш а. Можно студию оборудовать.

Т а н я (словно очнувшись). Еще чего! В доме не дам! В лесу будете грохотать. В подвале я помещу коллекцию вин. Из разных стран мира.

М а й о р о в. А я планировал – бильярдную…

Т а н я. И думать забудь. Не помнишь, как я всю ночь промучилась у Михайловых? Бу-бух, бу-бух… Бу-бух, бу-бух… Бубухать будете во флигеле. Или в бане. Кстати, в бане еще не были.

М а й о р о в. Петруччо, любишь бильярд? Я обожаю!

Ю л я. Папа, Валерий Дмитриевич, как истинный демократ, отвергает ваши номенклатурные забавы. Он предпочитает ловить синеву парашютом или ставить палатки… в этом… как его… скалистом распадке. Извиняюсь за рифму.

П а н и н (срывается, наконец). А вы, девушка, станете крупным специалистом по крыжовнику. Раз в любви и дружбе не получается.

Т а н я. Панин! Остановись!

М а й о р о в. Крыжовник? Почему крыжовник?

Ю л я. Папа, Валерий Дмитриевич намекает на бессмертный сатирический рассказ апэчехова под одноименным названием.

П а ш а. Это который из себя капли выдавливал? (Сплевывает.) Пурга.

Ю л я. Наш суровый мастер высотных восхождений повествует о том, что мы, Паша, стали жертвами общества потребления.

Т а н я. Юля! Прекрати!

Ю л я. А сегодняшний невинный поход по магазинам он презрительно назвал «хитрошоппингом».

М а й о р о в. А что – смешно!

Ю л я. Обхохочешься. Мама, ты никогда не варила кашку на альпинистском примусе типа «Фебус»? Тоже очень смешно. Я слышала, как он утром втирал Машке про это искусство. Давай, продадим нашу испанскую кухню и купим примус «Фебус»?

П а н и н. Деточка, меня так и подмывает спросить: а сами-то вы что в своей жизни сделали? Денежку заработали, эту самую кашку сварили, деток накормили?

Ю л я. Подмывает обычно биде, и вряд ли, находясь в такой позиции, вы поймете мой ответ.

Т а н я. Немедленно прекрати!

П а н и н. Ну отчего же, я постараюсь понять. Валяйте!

Ю л я. Женщину вообще не должно интересовать, где мужчина берет деньги. Она не должна строить дом. Она должна быть его украшением. Это понятно?

М а й о р о в. Юля, мы потом поговорим…

Ю л я. Нет, папа! Сейчас. Вряд ли потом будет место и время. Так вот, Валерий Дмитриевич, если мужчина не может построить дом и содержать в нем такую женщину, он – не мужчина. Он… бард.

П а н и н. Вот! Найдено слово!

Т а н я. Нет ничего плохого в слове «бард».

П а н и н. «Бард» не при чем! «Содержать»! Вот они о чем все мечтают! Чтобы их «содержали»!

Т а н я. Почему бы и нет?

П а н и н. Поколение содержанок! А что-то сделать самой? Своими руками, мозгом? Не знаю… нарисовать картину! Сочинить рассказ! Помидоры вырастить!

Т а н я. Помидоры можно купить в магазине.

П а н и н. Опять «купить»! Вот ты к чему ее приучила! Вот вы все к чему их приучаете! «Купить»! Да весь смысл вашей жизни, получается, состоит исключительно в этом! «Купить»!

М а й о р о в. А чего это ты, Петруччо, взялся чужих детей воспитывать? Заведи своих и поучай.

П а н и н. «Чужих»? А ведь проблема-то – не в детях. Вернее, не только в них. Дело еще и в нас самих. Это ведь мы перестали… творить. Это мы стали покупать.

Т а н я. Так весь мир живет. Товар – деньги – товар.

П а н и н. И это говоришь мне ты? Да разве можно купить… ну, например, гору? Или улыбку твоего лучшего друга, на привале, после восхождения? Песню, способную перевернуть душу, ты тоже можешь купить?

Т а н я. А зачем покупать то, что не нужно? Только деньги тратить.

П а ш а. Зайди в интернет и послушай.

П а н и н (Т а н е). Мужа ты ей тоже купишь?

Ю л я. Опять хамство поперло.

М а й о р о в (Т а н е, расстроенно). Что это с ним?

Т а н я. Зависть.

П а н и н (не отвечая, раздраженно машет рукой). Смысл вашей жизни не созидание, нет. Вы живете, как амебы. Как протоплазма! Обмен – вот способ вашего существования. Вы деньги обмениваете на товары, которые большей частью вам и не нужны. Но их нет у других, вот в чем штука! И трепетное, такое приятное осознание своего превосходства над всеми оправдывает ваше никчемное, глупое, бессмысленное существование!

П а ш а. Обмен веществ. (Сплевывает.)

Ю л я. Чего?

П а ш а. В организме происходит обмен веществ. Человек все время перерабатывает еду, оставляя за собой горы дерьма. Это же ужас, как представишь, сколько он за собой оставляет.

Ю л я. Высказался. Ну, дурак дураком… Так все живут. Это же природа!

П а н и н. Ну, уж нет. Попрошу не обобщать. Некоторые, кроме дерьма, еще оставляют за собой великие открытия. Полеты в космос. Прекрасные стихи.

Т а н я. Это он себя имеет в виду.

П а н и н. Во всяком случае, не твоего мужа.

Т а н я. То, что оставит мой муж, тебе и не снилось, Панин.

П а н и н. Хорошо, допустим. Живите, как хотите. Но ведь свою рваческую философию вы всем другим навязываете. В первую очередь, собственным отпрыскам. Вы же засели на всех телеканалах, проникли во все радиостанции. Вы же возжелали, чтобы по вашим правилам жили все. Иначе вам неудобно. Некомфортно.

Т а н я. Спустись со своих Гималаев, Панин! Чтобы жить, как мы, надо работать, как мы. Или как он, например. (Кивает на Майорова.) Характер надо иметь, понял? Мужской характер.

П а н и н. А, триумф воли? Это мы тоже проходили.

П а ш а. Фашизм – дерьмо. (Сплевывает.)

М а й о р о в. Хватит! Ополоумели совсем! Какой фашизм? Что вы несете?

П а н и н. Да, до них вам еще далеко. У тех хоть идеология была. У вас же, кроме шашлыков и бань, ничего на уме не осталось. Впрочем, это – ненадолго.

М а й о р о в. Ну, что это за хрень такая!

П а н и н. Не хрень! А ваша установка. «Полюби себя! Полюби себя! Только себя! Ты – лучший! Ты этого достоин! И твоя дочка – самая лучшая! И твоя машина – лучше некуда!». Вы живете только для себя. И всегда жили только для себя. Вы так старались жить только для себя, что забыли и про личное человеческое достоинство, и про свои таланты, и даже про собственную родину вы забыли. Дали, в конечном счете, ее разворовать и погубить. Так про своих матерей забывают!

Т а н я (негромко). Дать тебе зеркало?

М а й о р о в. Петруччо, ты что? Рехнулся, что ли?

П а н и н. Я тебе не Петруччо, понял?

М а й о р о в. Валера…

П а н и н. И не Валера!

М а й о р о в. Ничего не понимаю. Ты что, с цепи сорвался?

Т а н я. Я же сказала – зависть.

П а н и н. Опять «зависть»! Да чему тут завидовать? Этой вашей семейке несчастной, где все друг другу напропалую изменяют и друг от друга бегают? Радостям этим вашим, дачно-огородным? Потреблядству этому вашему?

М а й о р о в. Слышь ты, придурок, утихни, наконец. Здесь женщины.

П а н и н. Кто придурок? Это я-то? Да что ты мне сделаешь, ничтожество?

М а й о р о в. Морду набью.

П а н и н. А – не выдержал! А я-то все жду, когда же ты, наконец, человеком станешь!

М а й о р о в. Идиот!

П а н и н. Жлоб! Хотя нет, ты – не просто жлоб. Ты – жлоб нового поколения. Ты – образованный жлоб. Жлоб, знающий наши пароли.

М а й о р о в. Сам ты жлоб!

П а н и н. Тебе уже мало осознания своего богатства, своей значительности. Тебе это надо постоянно демонстрировать другим. И лучше всего – твоим бывшим друзьям.

М а й о р о в. Ничего я не хочу демонстрировать!

П а н и н. Ну, конечно! Ты ведь прошел хорошую партийную школу, много читал. Пошлое хвастовство не для тебя, ты выше этого, триумфатор! Те, которым ты раньше так мучительно завидовал, остались позади. Теперь на вершине – ты! Но тебе и этого мало. Теперь ты ждешь, когда кто-то из твоих бывших друзей скиснет, оступится и рухнет. И вот тогда ты возьмешь окончательный реванш, тогда придет твое главное торжество. Ты, наверное, уже и сумму для этого припас, нет?

Ю л я. Папа, он сумасшедший.

Т а н я (М а й о р о в у). Если ты не ответишь, я перестану тебя уважать.

П а н и н. Кто – он? Да он сделает все возможное, чтобы не отвечать. Он всю жизнь только и делал, что обходил углы. Он и себя-то защитить не сможет, не то, что тебя.

Т а н я (отчаянно). Майоров!!

М а й о р о в. А ведь ты, оказывается, так меня и не понял, Валера. То, что ты здесь сейчас наговорил – это просто бред неудачника, который всю жизнь хотел кем-то казаться. Завистливый такой бред, нехороший…

П а н и н. Браво! Ну-ка, давай еще, интересно послушать.

М а й о р о в. Ты – пустышка, Панин. Ты ни в чем так толком и не состоялся. Поскольку всю жизнь только и делал, что подражал. Сильным и смелым людям. Ты вошел в этот образ и раскусил все его выгоды. Но вот незадача: теперь такое амплуа не работает, а т о г д а было почти беспроигрышно. И ты особо не заморачивался, ты убегал от проблем при первой возможности. И больше старался не думать о тех, кого предавал. Это ты всю жизнь думал только о себе. А теперь ты постарел, остался один и тебе страшно. Все в твоей жизни стало расползаться под руками, все оказалось не таким, как ты себе представлял. Ты входишь в период, когда уже пора подводить итоги, но под твоим затрёпанным плащиком нет ни рыцарских доспехов, ни кавалергардского мундира. Ты оказался в сезоне белых плащей! И, как они, твои идеалы потерты и высмеяны, твои женщины тебя бросили, твои песни интересны только старым и одиноким теткам. У тебя нет детей, ты даже денег не сумел скопить. Ты живешь прошлой жизнью, которая другими давно и прочно забыта. Знаешь, кем ты стал? Пыльной подшивкой в редакционной библиотеке.

П а н и н. Подшивкой стал?

М а й о р о в. Желтой и ненужной.

П а н и н. А что под твоим-то лощеным костюмчиком, дружок? Не тот ли самый белый плащец? Ты-то с ним вообще никогда не расставался. Ты в нем, похоже, родился! Я-то свой второпях накинул, когда к матери собрался. Куртка порвалась, схватил первое, что под руку подвернулось!