Текст книги "Сезон белых плащей"

П а н и н. Паранойя.

М а й о р о в. Это – для нас с тобой. А для них – самый цимус.

П а н и н. Ладно, забудь. Ты – в отпуске. Тяпнем, наконец.

М а й о р о в (как бы говоря сам себе).…Ты просыпаешься за час до подъема и начинаешь тоскливо ждать, когда же закукарекает твой будильник. Потом в полусне бреешься, возвращаешься в спальню, где так сладко спит Танька. И Боже – как тебе хочется снова упасть в это нежное любимое тепло. Снова забыться, отключиться от этой ненавистной, изматывающей суеты. Но нет! Ты знаешь, что твой водитель уже под окном, что ему тоже тошно, но он уже приехал, чтобы отвезти тебя на твою проклятую Голгофу. И ты снова встаешь, и идешь в прихожую, и одеваешься, и крестишься в дверях, и приклеиваешь к лицу обязательную табельную улыбку… При виде которой умолкают даже бродячие собаки.

П а н и н. Так встает на работу девяносто процентов народонаселения. И что?

М а й о р о в. А ничего. А я держусь. И буду держаться! (С силой бьет кулаком по столу.) Плевал я на них! Никто меня не выгонит, понял?

П а н и н. Никто, никто… Твой тост!

М а й о р о в (грустно). У тебя был тост гусарский, а у меня – банковский: «За нас, за вас и золотой запас!».

Мужчины выпивают. Ю л я, пожав плечами, отходит от двери и снова садится за компьютер. С кухни приходит Т а н я, оценивающе оглядывает М а й о р о в а, молча забирает бутылки и снова выходит. У двери оглядывается, выразительно смотрит на П а н и н а, кивком показывая на мужа.

М а й о р о в. За десять лет только одну песню написал. Про скалу.

П а н и н. Тоже решил альпинистский значок получить?

М а й о р о в. Нет, меня так один шишкарь прозвал. Ты, мол, у нас Андрюша – скала! Все стерпишь, все выдержишь. Дай гитару.

П а н и н. Держи.

М а й о р о в берет гитару, с трудом, фальшивя, часто сбиваясь в аккордах, поет.

 
Я – скала! Я гранитный утес среди моря
Одинокий мой пик задевает лишь чайка крылом.
Я – скала! Не страшны мне ни буря, ни горе!
Проходящим судам я мигаю своим маяком.
 
 
Я – скала. Полумертвый, я каждое утро встаю на работу,
Спящим окнам завидуя в утренней хмари своей.
С пониманьем того, что копейку не сделать без пота.
В ожиданье бича и истерик в погоне за ней.
 
 
Я – скала. Не богач, не бедняк и уж точно – совсем не бездельник,
Я в туннеле недели все верю про свет впереди.
Выпьешь в пятницу, глядь – словно старая б…., понедельник.
Он опять загоняет в тупые свои колеи.
 
 
Я – скала! Я – гранитный утес среди моря!
Одинокий мой пик задевает лишь чайка крылом.
Я – скала! Не страшны мне ни буря, ни горе,
Проходящим судам я мигаю своим маяком!
 
 
Я – скала. Двадцать лет беспрерывного, честного, глупого стажа
Боли в сердце, отвисший живот и футбол в выходной.
Жизнь, похоже, прошла, и, похоже, такую пропажу
Не заметит никто, не поймет, и пройдет стороной.
 
 
Но ведь я пошутил, как пел Визбор в своей старой песне.
Я – плохая скала, но стоять – это в нашей крови.
Только все-таки, если уж быть окончательно честным,
Нет защиты другой у моей беззащитной любви
 

П а н и н. Не слабо.

М а й о р о в. А петь-то кому?

П а н и н. Ну, раз скала – пой водопадам.

М а й о р о в (заговариваясь). Танька все унесла. Ну и дура. Все, пить нечего.

П а н и н. Огорчает такое скоропалительное и некомпетентное заявление. У вас в гостях сегодня серьезные люди.

П а н и н достает из кармана пиджака фляжку, быстро наливает М а й о р о в у почти полный стакан. Себе доливает немного.

М а й о р о в. Ну, тогда за победу!

П а н и н. Тише, Штирлиц: за н а ш у победу!

Выпивают.

М а й о р о в (занюхивая рукавом). Петруччо, ты знаешь, что такое эффект выгорания?

П а н и н. Не знаю.

М а й о р о в. Это когда начинаешь ненавидеть труд. Любой труд.

П а н и н. Ты – скала под названием «Мизантроп».

М а й о р о в (пьяно махая перед собой пальцем). Каждый понедельник…

П а н и н.… как и тысячи постсоветских людей…

М а й о р о в.… я всхожу на костер. Не, не как советские… Как Джордано Бруно. Только я выгораю изнутри. Понял?

Входит Т а н я. Останавливается в дверях, скрещивает руки на груди, смотрит на М а й о р о в а почти с ненавистью.

П а н и н (глядя на нее, подозрительно трезво). Понимаешь, Андрюша, ты сам позволяешь себя обижать. Насколько я знаком с обстановкой, и в банках есть нормальные люди. Вот приехали к

нам в аэроклуб два таких банкира: парфюм, галстучки, глазки маленькие, остренькие. Все тихонько осмотрели и исчезли. А на другой день смотрим – волокут к нам новый пепелац… ну,

самолет такой спортивный, несколько медуз, это такие парашюты, чего-то еще по мелочам. Оказалось – у каждого за спиной по шестьсот прыгов. Такие вот мужики. Настоящие оказались мужики.

М а й о р о в. Я тоже прыгну.

П а н и н. Ну, да. Ты же хотел жизнь отдать. За руку. И за коленку.

М а й о р о в. Таня, иди к нам. (Встает, шатаясь.) Таня…

Неожиданно М а й о р о в падает прямо на стол, со стола скатывается на пол, увлекая за собой вместе со скатертью остатки ужина. Т а н я вскрикивает, хватается руками за щеки. Дальше П а н и н и Т а н я говорят очень быстро, захлебываясь словами.

П а н и н. Готов.

Т а н я. Зачем ты его напоил?

П а н и н. Не умеешь пить – не пей.

Т а н я. Ты и раньше таких подпаивал. Школяров бывших. Помнишь, в общаге?

П а н и н. Я их терпеть не мог, сосунков. Крутились под ногами, лезли, куда не просят. Пришли на все готовое, жизни не знали. Корчили из себя бардов!

Т а н я. Вы тоже корчили. Лишь бы первокурсниц склеить. А мы велись, дуры…

П а н и н. Все равно, Майоров – это ошибка. Это не для тебя.

Т а н я. А где тебя носило? Где тебя, черта, носило последние двадцать три года?

П а н и н. Для таких, как твой муж, на наших «Ан-2» крупно пишут: «Воздух не портить!».

П а н и н встает, брезгливо перешагивает через М а й о р о в а, подходит к Та н е, берет ее за безвольно висящие руки.

П а н и н. Я – твой муж. Был, есть и буду. А он – салага. Слюнтяй.

Т а н я. Нет.

П а н и н вдруг принимается целовать Т а н ю. Она не сопротивляется несколько секунд, но вдруг сама начинает отвечать П а н и н у с такой же, можно сказать, яростью. В соседней комнате удивленная Ю л я подходит к дверям и прислушивается.

П а н и н. Пойдем… ко мне.

Т а н я. Ты с ума сошел!

П а н и н. Не могу я больше притворяться. Сил моих больше нет!

Т а н я. Тихо, там же Юлька.

П а н и н. Вот и пойдем отсюда.

Т а н я. А он?

П а н и н. Ничего с ним не случится. У вас тут тепло. У вас тут апартаменты.

Неожиданно из кармана П а н и н а доносится песня-позывной «Без каких-нибудь особенных затрат…». П а н и н нервно достает телефон и, бормоча, «Прости, мама, сейчас не до этого» не отвечая, отключает аппарат.

Т а н я. Может, он что-нибудь себе сломал…

П а н и н. Сейчас еще не поймешь. Сейчас он вообще… под общим наркозом. Даже если… (Что-тошепчет Т а н е на ухо, она хихикает.)

М а й о р о в стонет, переворачивается на бок, снова затихает. П а н и н с трудом отстраняется от Т а н и, берет с канапе подушку, подкладывает П а н и н у под голову.

П а н и н. Все, уходим. А вас, Штирлиц, я попрошу остаться.

П а н и н и Т а н я, на цыпочках, как нашкодившие дети, выходят из комнаты и из номера. Пауза. М а й о р о в по-прежнему что-то мычит, делая на полу бессмысленные движения. Тихо открывается дверь из соседней комнаты и на пороге появляется Ю л я. Она машет рукой, недовольно разгоняя табачный дым, потом идет к окну, чтобы проветрить помещение, но натыкается на М а й о р о в а и вскрикивает.

Ю л я. Та-ак… Ничего себе!

Пробует расшевелить М а й о р о в а, тот отмахивается.

Ю л я. Вставай. Вставай, слышишь?

М а й о р о в мычит.

Ю л я. Это же надо было так ужраться.

М а й о р о в мычит.

Ю л я. Мне же тебя не поднять, борова такого. Вставай немедленно!

Ю л я пытается поднять отца, но вскоре бросает бесполезные попытки. Идет на кухню, возвращается с недопитым коньяком, стаканом и яблоком. В это время М а й о р о в, проявляя невероятное усилие воли, встает на четвереньки, что-то бормочет и раскачивается.

Ю л я. Прогресс!

Наливает себе коньяк, пьет его так, как следует пить коньяк, с хрустом жует яблоко, наблюдает за отцом.

Ю л я. А твоя Танюшка ушла с Паниным!

М а й о р о в издает невнятный возглас и на четвереньках ползет к шкафу.

Ю л я. Певун-то ваш оказался ходок. И маменьку на приключения потянуло! Ползи, ползи. Может, еще догонишь.

М а й о р о в достигает шкафа и, мыча, пытается открыть его дверцу, принимая ее, видимо, за входную дверь. Ю л я подходит к нему со стаканом и яблоком, следит за неуклюжими движениями с возрастающим интересом.

Ю л я. Оп-па! Ну-ка, давай еще разок! Оп-па! Ах, какая дверь нехорошая. Не хочет открываться. Давай сделаем ей «на-на». Оп-па!

М а й о р о в, стоя на четвереньках, упрямо дергает дверь шкафа, потом пытается подняться на ноги. В это время тихо открывается балконная дверь и в комнату входит, отряхиваясь от снега, П а ш а.

Ю л я. Ать! (Смеется, следя за нелепыми попытками отца). Ать! Не выходит. Плохая какая дверь, давай ее накажем. А-тата! А-тата!

М а й о р о в бьет ладонью по двери, у него начинается что-то вроде пьяной истерики, со слезами и воем.

Ю л я. Вот уже и слюнки у нас потекли, у маленьких. Ать! Не выходит. Ать! Что ты будешь делать. Посмотрели бы сейчас на тебя твои подчиненные.

П а ш а. Стремно над папиком изгаляться.

Ю л я (вздрагивая). Стремно по пожарным лестницам лазать. Иди, откуда прилез.

П а ш а. Там холодно. Снег пошел.

Ю л я. Вали, я сказала. Урод.

П а ш а. Давай его поднимем, человек же.

Ю л я. Сволочь ты, Паша. Опять Машку в каптерке лапал, кобелина?

П а ш а. Ладно, расслабься. В городе был.

Ю л я. Я, как дура, сижу тут целый вечер одна, пьяный этот бред слушаю, а его носит где-то, не пойми, где.

П а ш а (садясь на корточки рядом с М а й о р о в ы м). Выпил ты, дружок, прямо скажем, неудачно. Вставать-то будем?

Ю л я. Сопли еще ему подотри.

Залпом допивает коньяк, со злостью швыряет в угол огрызок яблока, с размаху садится в кресло матери.

Ю л я. Почему в музей не поехал?

П а ш а. В напряг мне все эти ваши музеи.

Ю л я. Бабло из отца трясти – не в напряг.

П а ш а. Бабло – это на развитие творчества культуры. Надо же страну с колен поднимать, как твоего папашу. (Тормошит М а й о р о в а.) Нет, это надолго. Это облом.

Ю л я. Где ты опять шлялся, сука? Последний раз спрашиваю.

П а ш а. Ну ты достала уже! В филармонии был. В воркшопе местном. И в этом… как его… Центре культуры и спорта.

Ю л я. Зачем?

П а ш а. Справлялся насчет чёса.

Ю л я. В этой дыре выступать собрались? И что?

П а ш а. Ноль процентов. Им неинтересно. Андрей Иванови-и-ич! Пора просыпаться!

Ю л я. Я и не сомневалась. Кому вы тут вообще на фиг нужны, панки доморощенные?

П а ш а. Искусство принадлежит народу.

Ю л я. Этого Петруччо к себе возьмите, фигляра престарелого. Сбацает вам про нипупка.

П а ш а. Наших такое не цепляет. Не тот формат. Но стоит подумать.

С трудом поднимает М а й о р о в а на ноги, подставляет под него плечи, ведет к кровати.

П а ш а. Помоги давай, в нем центнер, не меньше!

Ю л я. Давай, давай… Поработай со спонсором.

П а ш а (укладывая М а й о р о в а на кровать). Папаня твой, между прочим.

Ю л я. Вот перестанет ваш дурацкий тусень прайсовать, куда вы все денетесь? Ты ему еще ботинки сними.

П а ш а. Это – задача любимой жены.

Ю л я. Ага. Была охота. Прикинь, ее этот нипупок увел.

П а ш а. Да ты что!

Ю л я. Сейчас у них, вероятно, вечер студенческих воспоминаний. «На кровать присяду я, ты подвинешься». Как он тут надрывался…

П а ш а. Ничего коньяк?

Ю л я. Франция. Будешь?

П а ш а. Респект.

Ю л я наливает ему в свой стакан. П а ш а обнюхивает напиток, с удовольствием жмурится и медленно выпивает. Потом берет гитару П а н и н а и садится на подлокотникЮлиного кресла, кивает на стол.

П а ш а. Убрать бы надо. (Наигрывает рок-н-ролльный риф из песни «Дым над водой».)

Ю л я. Их срач, пусть сами и убирают.

П а ш а. А как его фамилия, не помнишь?

Ю л я. Чья?

П а ш а. Ну, этого… Петруччо.

Ю л я. Зачем тебе? Ты что – всерьез? Вроде, Санин. Или Панин.

П а ш а. О, точно – Панин. Я его афишку видел, в этом самом Центре. Оказывается, он тут у них птица известная. Родоначальник клуба авторской песни.

Ю л я. Виноградная косточка. Достал просто.

П а ш а. Не хочешь завтра сходить?

Ю л я. Иди ты в… попу!

П а ш а. А я схожу, послушаю.

Ю л я. Тебе делать нечего?

П а ш а. А чего тут сидеть опять?

Ю л я. Никто тебя сюда насильно не тянул. Не хочешь – проваливай.

П а ш а. Не пойму я тебя. И гёрла ты, вроде, правильная, но флэтовая какая-то Зачем я тебе? Замуж предлагал – не пошла. А чуть что – «Паша пропал, Паша пропал…»

Ю л я. Дурак ты, Паша. Ну и дурак, хоть и рокер.

Встает и идет к двери в их комнату. На пороге останавливается и оборачивается.

Ю л я. Долго так сидеть собираешься?

Занавес. В качестве музыкальной интермедии звучит песня «Все совпадения случайны».

 
Шуты, шаманы, демиурги
Властители волшебных снов…
Себя спасают драматурги
От пересудов и судов
 
 
Чтоб в сказках их необычайных
Никто не смог себя узнать —
«Все совпадения случайны»,
Все совпадения случайны?
Да!
И можно пьесу начинать.
 
 
Но в жизни таинство свиданий
Уже не драма или скетч.
Никто не знает заклинаний
От каверзы случайных встреч
 
 
От взглядов страсти и отчаянья,
От грешных сумасшедших строк…
«Все совпадения случайны».
Все совпадения случайны?
Да!
И лишь любовью правит рок.
 
 
Пр.: Случайная встреча —
Срываются пломбы,
И счастья поток
Крушит все и калечит.
 
 
Случайная встреча —
Взрыв атомной бомбы,
Когда понимаешь,
Что время не лечит…
 
 
О, мои мудрые коллеги!
Мы нервы сбережем свои.
Но есть ли в жизни обереги
От странной прихоти любви?
 
 
Нам не понять высокой тайны
Ее внезапной простоты…
«Все совпадения случайны».
Все совпадения случайны?
Да!
Когда в любовь не веришь ты.
 
 
Пр. Но вдруг забываешь
Премудрые речи,
И разума стон,
И библейскую волю,
Когда бьют наотмашь
Случайные встречи,
И мы получаем
Опасные роли!
 

«Все совпадения случайны!» – в конце песни эта фраза многократно повторяется на разные голоса.

Действие третье

Вторые сутки в Петровске. Ночь, после концерта П а н и н а в местном КСП. На сцене – старая двухкомнатная квартира М а т е р и с мебелью семидесятых годов прошлого века. Слева – спальная комната с широкой кроватью. Полумрак, но вполне различимы многочисленные узнаваемые артефакты того времени, в том числе и ковер над кроватью. На стене – портреты маленького Валеры Панина и еще молодой М а т е р и, часы. В кровати – П а н и н и Т а н я. Справа – гостиная, на разложенном диван-кровати – П а ш а и М а ш а. Здесь – обязательная стенка с книгами и сервизами, старомодный телевизор, торшер, два кресла, большой письменный стол, заваленный бумагами, газетами, какими-то вырезками и фотографиями. В центре стоит обеденный стол с остатками ужина. Здесь тоже царит полумрак. Свет в комнатах включается в зависимости от диалогов героев. Молодые прикрыты каким-то случайным покрывалом, зрелые персонажи расположились по всей форме – под теплым одеялом.

Т а н я. Панин… Третий час.

П а н и н. Угу…

Т а н я. А ты еще ничего. Солдат живой.

П а н и н. Да ладно…

Т а н я. Не то, что некоторые.

П а н и н. У него выгорание случилось. Как было объявлено.

Т а н я. Сегодня весь день в гостинице провалялся. Пьянь чертова.

П а н и н. А у нас еще говорят – у товарища произошло поморожение отдельных частей тела.

Т а н я. Вот что я ему теперь скажу? Уже раз пять звонил, я не отвечала.

П а н и н. В казино была.

Т а н я. Я не люблю рисковать, он знает.

П а н и н. Да? А здесь-то ты как оказалась? У, женское коварство!

Т а н я. Подлый дон Жуан задурил девушке голову. Ты сегодня так пел… Все тетки были твои.

П а н и н. Я тут не при чем. Это следствие демографических провалов на местах. Машка меня давеча просветила. Одинокие девушки за сорок здесь пойдут за кем угодно.

Т а н я. Все равно придется чего-то врать.

П а н и н. На дискотЭке была.

Т а н я. В сорок три года?

Из гостиной доносится отчаянный скрип, хихиканье, что-то падает.

Т а н я. Отвыкла я от такой любви. Черт знает что. Как в общаге.

П а н и н. Все-таки в отдельной комнате, не сравнивай…

Т а н я. Вы оба – разнузданные развратники. Привели и разобрали по койкам.

П а н и н. «Вот такая, блин, вечная молодость…»

Т а н я. А Пашка-то, каков? Тихая сапа!

П а н и н. Выбор Паши одобрен. Зачетная вершина, как у нас говорят.

Т а н я. Юлька с ума сойдет.

П а н и н. Это – вряд ли.

Т а н я. Тебе-то откуда знать?

П а н и н. Сколько я успел заметить, девушка держит удар с достоинством тяжелого танка.

Т а н я. Это, в каком смысле?

П а н и н. Да не нужен он ей. Так, для статуса возит.

Т а н я. Петруччо – он и есть Петруччо.

П а н и н. Он для нее, примерно, как запасной парашют. Страховка.

Т а н я. Дурак, у них отношения.

П а н и н. Катета к гипотенузе.

Т а н я. Сам ты катет.

П а н и н. В какое время мы живем! Самое прекрасное, светлое, чистое, что может быть между мужчиной и женщиной, называют примитивным, убогим и канцелярским словом «отношения».

Т а н я. Да как ни называй, суть-то одна. А как я?

П а н и н. В каком смысле?

Т а н я. Как женщина.

П а н и н. Божественно.

Т а н я. Как ты на меня набросился… Как коршун. Почему?

П а н и н. Я твой взгляд поймал. Особый.

Т а н я. Это как?

П а н и н. Есть у вашей сестры такой особый взгляд. Я у некоторых замечал.

Т а н я. Да уж. Если приспичит, посмотреть мы умеем.

П а н и н. Нет, это все-таки особый взгляд. Неискусственный, нечастый. Это неуверенный взгляд полувлюбленной женщины.

Т а н я. Сложно как.

П а н и н. Это странная смесь. Надежда на сильную и настоящую любовь, к которой примешивается страх, что этот парень такую любовь не потянет. И хочется начать, и страшно.

Т а н я. Ты, как всегда, все усложняешь. Просто замужние бабы так смотрят на видных мужиков. Ей хочется его заполучить, и при желании она его получит, уж будь уверен. Но в душе у нее скребут кошки, потому что за таким взглядом следует измена, а женщины, если хочешь знать, больше всего измен и боятся…

П а н и н. Танька…

Страстные объятия. Свет в спальне гасится и загорается в гостиной.

М а ш а. Все, не могу больше! Отдых! Отдых!!

П а ш а. Пусси-капутти.

М а ш а. Говори по-нашему!

П а ш а. Я разбит, чува.

М а ш а. Где это мы?

П а ш а. У Панина.

М а ш а. Какое-то тут все… трухлявое.

П а ш а. Какая тебе разница?

М а ш а. Не знаю. Нафталином несет, короче.

П а ш а. Сейчас загасим.

Свесившись с дивана, поднимает с пола куртку, вынимает из нее длинную сигарету, зажигалку, закуривает, ложится на спину.

М а ш а (гладя его по плечу пальцем). Красивое тату. Где делал?

П а ш а. В Сэнкт-Пи.

М а ш а. Симпатичный олешек. А почему он в треугольнике?

П а ш а. Знак такой. Типа, рокерская метка.

М а ш а. Теперь какой-то химией понесло… (Принюхивается.) Ой! Пашка! Это что – наркотик?

П а ш а. Что ты орешь?

М а ш а (вполголоса, заговорщицки). Дай курнуть!

П а ш а (отводя в сторону руку с дымящейся сигаретой). Окосеешь, дурында.

М а ш а. Чего это я – дурында? Ну, разочек!

П а ш а великодушно дает ей затянуться. М а ш а садится на диван по-турецки, покрывало сползает и зритель может в полной мере насладиться красотой молодости. П а ш а смотрит на нее с удовольствием.

М а ш а. Кайф! У тебя телефон звОнит.

П а ш а снова склоняется с дивана, берет с пола джинсы, достает телефон.

П а ш а. О. Снова она. Тринадцатый вызов.

М а ш а. Переживает, бедненькая. Крутой у тебя телефон. Тысяч тридцать, небось?

П а ш а. Пятый айвонь. Подарок Иваныча. Ну, чего ей все от меня надо?

М а ш а (передразнивая Ю л ю). «Тут мой не пробегал?» А я, такая: «Скорее, проползал». Короче, обломала твою леди-бледи.

Пауза.

П а ш а. Косячок – цурюк.

Забирает у М а ш и сигарету, снова ложится на спину, курит.

М а ш а (устраиваясь рядом). А тебе Панин понравился?

П а ш а. Винтажный дядя.

М а ш а. А это хорошо или плохо?

П а ш а. Ништяк. Стартапну с ним. Ретро нынче в моде.

М а ш а. Иногда мне кажется, что он и Майоров – один и тот же человек. Или как две стороны монеты. Только на одной – сумма прописью, а на другой – какой-нибудь памятник.

П а ш а. Они оба – из одного теста. Только жизнь слепила из них разные коржики. М ы пойдем другим путем.

М а ш а. Но Панин – душевный, короче. Некоторые на концерте так даже всплакнули.

П а ш а. Что-то есть. Тексты драйвовые. Играет неплохо. У нас такие древности иногда проходят.

М а ш а. И тещеньку твою будущую оприходовал.

П а ш а. Не канают ваши намеки обидные.

М а ш а. Она в него втюрилась по самое «не могу». Вообще… Дают старички!

П а ш а. Да похоже – давно у них.

М а ш а. Бывает же! Сама вся в золоте, муж – реальный олигарх, дочка – цветик-семицветик, а вот, поди ж ты, – любовь… Вообще…

П а ш а. Иваныча жалко. Он нормальный мужик, не нищеброд какой-нибудь.

М а ш а. Смотри – не проболтайся… Паша?

П а ш а. У?

М а ш а. Пашка!

П а ш а. Ну, чего?

М а ш а. А давай еще?

П а ш а. Я разбит, чува.

М а ш а. А мы – потихонечку. Отдавай сигарету! (Отнимает у П а ш и сигарету, слюнит ее дымящийся конец, не глядя, отбрасывает в сторону обеденного стола, но попадает на стол письменный.) Потихонечку! Мы потихоньку! (С криком кидается на П а ш у.)

Свет в гостиной гаснет и загорается в спальне.

Т а н я (сидит в постели, говорит по телефону). Твое-то какое собачье дело? Можешь не переживать. Да. А так. Пить надо меньше. Ну, с ним. И что? В ночном клубе. Сначала пошла на концерт. Потом в казино. Ой-ой-ой… У тебя их много, не переживай. Не обеднеешь. Почему тихо? В туалет вышла. Тебе воду спустить?

П а н и н, дурачась, издает шелестящий звук и прочие шумы спускаемой воды. Т а н я быстро затыкает ему рот.

Т а н я. Не знаю я, где ваш Павел. Ну. Ну, достала уже. Дай ей снотворное. Все. Все, я сказала. Спи дальше.

Раздраженно отключает телефон. Передергивает плечами, оглядывается.

Т а н я. Это матери квартира?

П а н и н. Да.

Т а н я. А где она?

П а н и н. В больнице.

Т а н я. Ты не рассказывал. И что с ней?

П а н и н. Все плохо.

Т а н я. А… Это мы проходили.

П а н и н. Предстоит сложная операция.

Т а н я. Здесь?

П а н и н. Ну, а где же…

Т а н я. У меня было точно так же.

П а н и н. У тебя?

Т а н я. Не у меня, у матери. Думали, все – конец. У нас такие операции не делают. Если бы не Майоров…

П а н и н. Он у тебя что? Еще и хирург?

Т а н я. Что? Какой хирург… Просто вывез ее в Германию. Двести пятьдесят тысяч евро. Теперь мамуля сидит у нас в коттедже и правнуков дожидается. О чем ты с ней говорил?

П а н и н. С кем?

Т а н я. Но ты же ее навестил, я надеюсь?

П а н и н. А, ну да. Поговорили, конечно.

Т а н я. О чем, балда?

П а н и н. Да о разном. Например, о внуках. Вернее, об их полном отсутствии.

Т а н я. Так и не обзавелся?

П а н и н. Не входило… в народнохозяйственные планы.

Т а н я. Уж куда тебе. Как известно, «вот это для мужчин – рюкзак и ледоруб».

П а н и н. Уместна ли здесь ирония?

Т а н я (тихонько напевает). «И нет таких причин, чтоб не вступать в игру».

Пауза. За стенкой продолжается скрип, оханье и разнообразные вскрики.

Т а н я. Ну, отыскал ты ее?

П а н и н. Здесь сегодня всю ночь говорят загадками. Кого «ее»?

Т а н я. «Победу над собой». (Напевает.) «Отыщешь ты в горах победу над собой».

П а н и н. Опять признаки нездорового сарказма со стороны широких мещанских масс.

Т а н я. Все еще не нашел… А ведь тебе уже под пятьдесят.

П а н и н. Вам, строителям отпадно-водопадных дач, этого не понять.

Т а н я. Ну, ладно, на третьем курсе я еще верила в эти твои заклинания. Что, мол, только там, в горах, познаешь себя так, как никогда бы не познал на равнине. Самому не смешно?

П а н и н. Нет.

Т а н я. Ты что, не видишь, что происходит?

П а н и н. А что происходит?

Т а н я. Жизнь давно стала другой.

П а н и н. Ах, вот так вот…

Т а н я. И Майоров прав. Ты сейчас смотришься, как журнал «Кругозор» с дыркой посередине. Лежащий на компьютере с интернетом.

П а н и н. Представь себе, меня абсолютно не волнует, как я смотрюсь. Гораздо важнее, как я слушаюсь. Сегодня, кстати, на концерте получаю записку: «Господин Панин, сыграйте нам что-нибудь из шансона. Нас аПсолютно не волнуют ни Чечня, ни Афганистан». Так и написано – через «П». Мне что – напялить смокинг, капусту начать рубить вагонами? А что, я бы смог. Жизнь… «В горах я доказываю свое умение постоять за право на эту самую жизнь».

Т а н я. Какая плакатная и громоздкая фраза.

П а н и н. Это не я сказал, это Визбор написал где-то.

Т а н я. Тогда зачем так далеко?

П а н и н. Что далеко?

Т а н я. Ехать так далеко? Ты постой за это свое право, стирая грязные пеленки в три часа ночи. В общежитской душевой. Или бегая по выходным на подработки. Или, там, перебиваясь на полставки в заводской многотиражке.

П а н и н. Не понял прикола, как говорит рокер Паша.

Т а н я. Скоро поймешь.

Пауза.

П а н и н. «И тишина раздалася»…

Т а н я. Я ведь тогда, в универе, с ума по тебе сходила. Ты ведь меня тогда всю переломал, всю измочалил, восходитель. Ведь я же девчонка еще была, еще ничего не знала, ничего не умела. Приехала с золотой медалью, такая правильная, чистая, романтичная девочка. И тут – он, опытный, бывалый, талантливый. Такой юморной, такой надежный. Такой свой.

П а н и н. И у тебя случилась большая принципиальная любовь.

Т а н я. Я разогнала всех своих прыщавых поклонников. И Майорова прогнала. Бедный мальчик так и не понял, за что.

П а н и н. Он и сейчас ничего не понял.

Т а н я. А ты… Ты каждый раз куда-то смывался. По утрам. Ни привета, ни ответа. Как этот самый Паша. Копия твоя, только еще сопливая.

П а н и н (зло). Я уходил тихо, чтобы тебя не разбудить!

Т а н я. Не ори!

П а н и н. Я не ору!

Т а н я. Орешь! На свою третью жену будешь орать!

П а н и н приподнимается, с удивлением смотрит на Т а н ю. Она лежит, глядя в потолок.

П а н и н. Ни фига себе.

Т а н я. Что тебя так удивило?

П а н и н. Эта не диалог любовников. Так на кухне развлекаются супруги с многолетним стажем.

Т а н я. Ты же сам сказал, что мой муж – это ты. Употребил метафору. Но, увы, это только метафора.

П а н и н. Бред какой-то. Но ведь это ты, ты первая – сама! – перестала тогда отвечать на мои письма. А потом позвонила на почту и заявила, что выходишь за Майорова. Что, не так было?

Т а н я (тоже садясь в постели, напротив П а н и н а). Ах, письма! Он про свои каракули вспомнил! На сигаретных пачках! Которые мне его дружбаны в общагу приносили! Вместе с бутылками! Ах, скажите, какие мы были заботливые! А я потом от его кобелей бородатых у девчонок пряталась…

П а н и н. Я не мог приехать, у меня были обстоятельства!

Т а н я. Какие обстоятельства? Очередное «солнышко лесное»? Т ы же тогда, едва с меня слез, опять на все лето укатил. К своим чертовым репшнурам и альпенштокам! И ни строчки! Ни звука! Ни шелеста!

П а н и н. Это были всесоюзные соревнования. Потом практика на Алтае. Ну, не мог я к тебе тогда приехать!

Т а н я. Через месяц я поняла, что беременна.

П а н и н. Что?

Т а н я. Это была Юлька.

Пауза.

П а н и н. «Спасибо. Не ожидал».

Из кармана панинского пиджака, висящего на стуле, доносится телефонный вызов – песенка «Без каких-нибудь особенных затрат». Впервые она играется довольно долго, потом обрывается на полуслове. Ни П а н и н, ни Т а н я не двигаются с места. Свет в спальне гаснет и загорается в гостиной.

М а ш а. Все равно мы все когда-то умрем.

П а ш а. Мысль невероятно своевременная.

М а ш а. Нет, правда. Будет апоплИксис.

П а ш а. Апокалипсис.

М а ш а. А еще один священник сказал: «Будет то, что и нас не будет». Здорово, да?

П а ш а. Чего это тебя на философию пробило?

М а ш а. Рыщем все, выгадываем. Скидки по магазинам выискиваем… Мужей почище. А потом – раз! И нету.

П а ш а. Чего нету?

М а ш а. Ничего нету.

П а ш а. Душа бессмертна.

М а ш а. Да знаю я. Но это же скучно – просто так летать, незнамо где, без любви и страсти.

П а ш а. Там самая любовь и будет. Там все – любовь.

М а ш а. Пашка, ты такой умный.

П а ш а. В земле же останутся лишь монеты, украшения и оружие.

М а ш а. Откуда ты все это знаешь?

П а ш а. Книжки читаю.

М а ш а. А я не люблю. Скукота. Вот Юлька твоя…

П а ш а. Она не моя.

М а ш а. Ну, будет. Она же богатая, как я не знаю.

П а ш а. Ну, Юлька. И что?

М а ш а. Она тоже умная. Она тоже все читала, читала. А счастья нет. И не будет.

П а ш а. Почему это?

М а ш а. Не готова к реальной жизни. Папа с мамой ей с детства втирали, что она – самая-самая. Лучше ее никого нет. Как ты говоришь – «зе бест». Самая красивая, самая нежная, самая-пресамая. Она и повелась.

П а ш а. Говорят, так и надо воспитывать девочек. Читал на каком-то форуме. Чтобы избавить их от комплексов. Чтобы росла настоящая чувиха.

М а ш а. А она потом вырастает и – бац! Кругом – грубая жизнь. И никто, кроме тебя, не верит, что ты – самая-пресамая. Особенно мальчишки. Тогда эта принцесса начинает родителями крутить. Их во всем обвинять. И при этом – обслуживайте ее! Одевайте ее! Женихов ей подыскивайте! Сама работать не хочет. Злится потом на весь мир. Мне ее иногда даже жалко.

П а ш а. Называется – доминирование детей в конфликте с отцами.

М а ш а. И ты тоже.

П а ш а. Что я?

М а ш а. Вроде любимой куклы. Надоешь ей – и тут же по ходу выбросит.

П а ш а поднимается на локте, впервые смотрит на М а ш у с неподдельным интересом.

П а ш а. Машка. Ну вот скажи… Ну, ты ведь тоже все-таки женщина.

М а ш а (с достоинством). Да. (Пауза.) Не, лучше так: «О, да!».

П а ш а. Она всюду меня за собой таскает. Но даже в отелях… Ну, там, в Париже или Берлине —без разницы. Мы спим с ней отдельно. В разных кроватях. Почему это?

М а ш а. И давно это у вас?

П а ш а. Год или два… Какая разница?

М а ш а. Фигня вопрос.

П а ш а. А все-таки?

М а ш а. Девушке в ее возрасте нельзя быть одной. Чтобы не думали, что она втихаря мастурбирует. Опять же статус. А ты бы взял и – туту! Свалил на крыло. Чего тебя держит-то?

П а ш а. Я и сам не знаю. (Снова ложится на спину.) Иногда думаю – все, не могу больше. Надо срываться. А она позвонит – то да сё, как дела, не хочешь ли на выставку Малевича? Меня, скажет, очень твоя последняя песня цепанула. Особливо музон.

М а ш а. Теперь понятно.

П а ш а. А мне вот – непонятно.

М а ш а. Не может девушка определиться. Подходишь ты ей или нет. Зато ее маман давно определилась.

П а ш а. Танюшка? Ей-то что?

М а ш а. Она тебя терпеть не может. Ты ей кого-то напоминаешь.

П а ш а. Откуда знаешь?

М а ш а. Она и сейчас свою принцессу оберегает. Козни плетет и рогатки вставляет.

П а ш а. Что-то не замечал…

М а ш а. Какие же вы все, мужики, тупые! Она мне деньги предлагала, чтобы я с тобой переспала. И про концерт панинский сказала. Чтобы я с тобой пошла.

П а ш а. Зачем?

М а ш а. Чтобы вас рассорить. Насовсем.

Пауза. Потом П а ш а резко садится на диване.

П а ш а. Выходит, ты сейчас что? На мне зарабатываешь?

М а ш а. И не думаю. Нужны мне ее тыщи. Ха! Я отказалась. Если хочешь знать, я здесь из принципа.