Текст книги "Сезон белых плащей"

П а н и н. Все хором орали: «Клянусь!» На все это самое Марсово поле бУхали. Чехи, негры, наши – все хором. Даже израильтянин один. А потом переглядывались и посмеивались. Как-то неудобно было. Только я-то, братцы, клялся на два года раньше, чем вы. Я уже был «дедушка». А вы были «салаги».

Ю л я. Теперь остается только понять, при чем тут коммунистическая партия. Вы же ходили на Марсово поле. Так?

М а й о р о в. Ну, да.

Ю л я. А ведь там захоронены «жертвы февральской революции». «Кэк бе» демократы. Не стыкуется.

Т а н я (словно опомнившись). Сразу видно нашу золотую медалистку! (Гладит Ю л ю по плечу.)

П а н и н. А мы и были демократы.

М а й о р о в. Были и остались.

П а н и н (оглядев его с иронией). Ну да, ну да…

Пауза.

М а й о р о в. Вот, Юля, познакомься: это Панин, Валерий Дмитриевич. Наш с мамой студенческий друг. Журналист, альпинист и визборист.

Ю л я. Последнее не поняла.

П а н и н (торопливо). Да мы уже познакомились.

Т а н я. Валерий Дмитриевич замечательно поет песни Визбора. Был такой знаменитый бард.

М а й о р о в. Валерий Дмитриевич и сам прекрасно пишет. Лауреат всевозможных фестивалей.

Ю л я. А.

П а н и н. Мы уже выяснили, что Юля не любит бардов.

Т а н я. Просто она не слышала, как ты поешь. Ей попадались не лучшие… экземпляры.

Ю л я. Мама!

М а й о р о в. Петруччо, покажи ей сегодня класс! Как надо на гитаре играть.

Ю л я. Не желаю я никакого класса!

М а й о р о в. Ты же хотела научиться. (П а н и н у.) У меня с ней терпения не хватает.

Т а н я. Юля у нас прекрасная пианистка.

Ю л я. Слушайте, родители, мне не нравится этот жанр!

М а й о р о в. Ну, так просто посидишь.

Ю л я. Мазы нет.

П а н и н. Чего нет?

Т а н я. Это означает – нет настроения. Кстати, а где Павел?

Ю л я. Не знаю я, где Павел. Пропал. Испарился. Свинтил.

Т а н я. Юля, иди в машину, скажи Сереже, что мы сейчас будем. Что-то я хотела в номере… А, ладно. Ну, иди.

Фыркнув, Ю л я выходит из гостиницы. Повисает пауза. Что-то бормочет М а ш а, говоря по телефону. Где-то включили радио, стукнула дверь наверху.

М а й о р о в. Чего ты ее услала? Подумаешь, фифа. Не хочет она.

Т а н я. Валера, мы тут на озеро собрались, Майоров тур заказал. Здесь есть уникальные петроглифы. Такие каменные письмена.

М а й о р о в. «Киса и Ося здесь были».

Т а н я (отмахиваясь от мужа). Давай с нами? А потом – в музей. Здесь есть отличный краеведческий музей.

М а й о р о в. О, правильно. Поезжайте! А я – в магазин, все равно все не поместимся. Здесь есть уникальные местные настойки. Петруччо, на клюковке! А?

Т а н я. Тебе что врач сказал?

М а й о р о в. Так они же лечебные!

П а н и н. Лечебные можно. И я бы подлечился! Но, Танюш, сейчас бы просто в душ забраться. И поспать. Пять суток на поезде, подо мной еще пол качается.

М а й о р о в. Давай отсыпайся тогда, а вечером – к нам. Там, на втором этаже, увидишь – апартаменты, там мы и обретаемся.

Т а н я. «Апартаменты»…

П а н и н. Предстану.

Т а н я. Ничего с собой не бери, только гитару.

П а н и н. Есть!

С улицы доносится автомобильный гудок.

М а й о р о в. Вот секунды не подождать. Провинция!

Т а н я. Да это Юлька хулиганит.

М а й о р о в. Ладно, по коням. Мне еще в местный филиал надо.

Т а н я. Майоров, ты – в отпуске!

М а й о р о в. Ты вывески здешние видела? Срам один. Облезлые, побитые… Придется кое-кому хвост накрутить.

П а н и н (подмигивая Т а н е). Начальничок стал!

Т а н я. А то! Ну, стало быть, до вечера. Отдыхай!

Майоровы удаляются. П а н и н подходит к стеклянной двери, смотрит им вслед. Неожиданно открывается дверь кафе. Из нее осторожно появляется П а ш а, неслышно подходит к П а н и н у, тоже смотрит в стеклянную дверь. Паша одет в красивую куртку с капюшоном, джинсы, модные ботинки. На голове у него вязаный берет, из-под него торчат длинные волосы. На груди висит фотоаппарат «Зенит».

П а ш а. Убыли. «На свете счастья нет, а есть покой и воля».

П а н и н (вздрагивая от неожиданности). Это вас тут все искали?

М а ш а. Его, его…

П а ш а (кивая на панинскую гитару). Гибсон? Фендер-стратокастер?

П а н и н. Изделие Бобровской фабрики музыкальных инструментов.

П а ш а (сплевывая). Ништяк.

П а н и н. Не жалуюсь. (Кивает на фотоаппарат.) «Зенит»?

П а ш а. Клевая камера. Патриарх российской светописи.

П а н и н. Скорее, советской. Есть еще одноименная замечательная команда.

П а ш а (протягивая руку). «Всех на свете победит ленинградский наш «Зенит». Паша. Рокер Паша.

П а н и н. Валера. Просто Валера.

П а ш а. А Петруччо?

П а н и н. Псевдоним. Для своих.

П а ш а. А в чем прикол?

П а н и н. Был у нас студенческий театр. Как-то поставили Шекспира. С туристскими песнями. Я там строптивую укрощал, с помощью вот этой самой гитары. И когда исполнил для Катарины бессмертный сонет про нипупка, ползущего по гребню горы, зал полег. В прямом смысле. Вот с тех пор и Петруччо.

П а ш а. Получилось?

П а н и н. Что?

П а ш а. Укрощение?

П а н и н. Она сама меня укротила. Впрочем, ненадолго.

П а ш а. Это они любят. Хлебом не корми.

П а н и н. Поэтому вы и прячетесь?

П а ш а. Танюшка хочет, чтобы я обхайрАлся.

П а н и н. Странное какое желание у Татьяны Анатольевны.

М а ш а. «ОбхайрАться» – это у них «постричься».

П а ш а. А мне – в лом.

П а н и н. Понятно.

П а ш а. Давай на «ты», мне западло выкать.

П а н и н. Так перешли, кажется…

П а ш а. Юлька – дура, Йосича не знает. (Оглядывается на М а ш у.) Сэнкс, бэйб.

М а ш а. Не за что, приходите еще. Он, Валерий Дмитриевич, тоже ничего поет. Только непонятно.

П а ш а. Нет человека, но есть стиль. Пойду, пройдусь. «Хочется побыть среди людей».

Паша натягивает капюшон прямо на шапку и берется за ручку двери. На мгновение поворачивается к М а ш е.

П а ш а. Если опять будут искать, я – в воркшопе.

М а ш а (прыскает). В чем-чем?

Но П а ш а не слышит, он уже за дверью. П а н и н по-прежнему стоит, глядя на улицу.

М а ш а. Валерий Дмитриевич, в чем это он будет, не знаете?

П а н и н. Кажется, это лекторий. Впрочем, могу ошибиться.

М а ш а. А-а… Надо записать.

Падает занавес. В качестве музыкальной интермедии звучит песня «Она мечтала».

 
Она мечтала о колье. И чтоб в глубоком декольте.
И в стразах.
И в бутиках искать новьё и получать от мужа все —
И сразу.
Она мечтала жить в шелках,
Совсем не думать о деньгах:
Дворец в Эмиратах,
И грудь – в каратах,
И в центре гостиных – сама.
Любое желанье… На том основанье,
Что так и должна жить жена!
 
 
А он все верил в этот бред
Он был поэт, и в этом нет
Сомнений.
В своих стихах он был неплох,
Ему твердили, что он – бог
И гений.
Но для нее стихи – «бла-бла»,
А гений не давал бабла.
И с легкостью странной
Он продал талант свой
За долг настоящих мужчин.
По общему мненью,
Карьерой стал гений,
А богом назначился чин…
 
 
И он обрел тугую стать, он может все «на раз» достать
И выбить.
Теперь у них и впрямь все есть,
Есть, что надеть, и что поесть
И выпить.
Но ей к психологу пора.
А он все чаще пьет с утра…
 
 
Банальная драма!
Лишь кардиограмма
Заменит собой эпилог.
И занавес дрогнет
Она и не вспомнит,
Что рядом жил проданный бог.
 

Действие второе

Все те же первые сутки. На сцене развернуты апартаменты Майоровых. Слева – полутемная комната Юли и Паши, с двумя кроватями. За письменным столиком сидит Ю л я и работает в интернете, дверь в соседнюю комнату закрыта. В центре – ярко освещенная гостиная, где живут супруги М а й о р о в ы. Здесь тоже есть две кровати, внушительных размеров шкаф и признаки некой гостиничной роскоши. На заднем плане – большое окно и балконная дверь. Справа – небольшая кухня, коридор с дверью санузла, выходная дверь. У канапе в средней комнате богато накрытый стол с экзотическими бутылками и фруктами, изящным букетом цветов. Весьма просто одетый П а н и н, в пиджаке с альпинистским значком, сидит, держа гитару, на канапе. Напротив, в подвинутом кресле, устроилась Т а н я в вечернем платье и с уложенными волосами, в середине, лицом к зрителям, восседает М а й о р о в. Он без пиджака, в расстегнувшейся на животе потной рубашке, встрепанный, со съехавшим на бок галстуке. Все хором, с самозабвением, допевают песню про нипупка, причем М а й о р о в стучит вилками по бокалам, а Т а н я хлопает в ладоши.

П а н и н, Т а н я и М а й о р о в (хором). А нипупок!

А нипупок!

А нипупок ползет по гребню!

Повторяют припев дважды, после чего радостно смеются и аплодируют сами себе.

М а й о р о в. Как мы пели ее в спектакле! Как пели!

П а н и н. Помнится, к негодованию декана, разухабистый мотивчик был дружно подхвачен залом.

Т а н я. А Петруччо потом привлекли по комсомольской линии. За строчку из самиздата и издевательство над классикой!

П а н и н. Не скрою, высокая идея и главный герой были взяты автором из незабвенной «Сказки о тройке». Но все дело в том, что автор-то – не я. Пострадал я тогда, братцы, совершенно напрасно!

М а й о р о в. Да ладно. Все знали, что это ты сочинил.

П а н и н. Впервые я услышал этот шедевр при странных и, можно сказать, трагических обстоятельствах. Потом я его просто записал. По памяти.

Т а н я. Ты не рассказывал.

П а н и н. Дело было на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря, после одного восхождения. Мой замечательный друг Аркадий сломал ногу, к тому же внезапно испортилась погода, и нашу палатку – здесь важно отметить, что, к счастью, без нас – сдуло в пропасть со всем ее содержимым. Связи нет, еды нет, даже примуса нет. А я, ко всему прочему, еще и горняшку прихватил.

М а й о р о в. Прямо на горе прихватил? Однако… А как она там оказалась?

П а н и н. Таких, как ты, Андрюша, у нас ласково называют «экскурсантами». «Горняшка» – это такая горная болезнь в легкой форме.

Т а н я. Ужас какой.

П а н и н. Положение – хуже некуда. У меня – вялость, апатия, башка трещит, не вижу почти ничего. Аркаша уже со своим рюкзаком разговаривает. Словом – кранты. И тут сквозь вой ветра, образно выражаясь, слышу я загадочную песню про этого самого товарища.

М а й о р о в. Это были спасатели.

П а н и н. Какие, к черту, спасатели! Я же говорю – рацию унесло, внизу про нас знать не знают. А песня откуда-то доносится. И тут, в полуобморочном состоянии, я начинаю размышлять профессионально: кто же он такой, этот самый «нипупок»? На что указывает нам неведомый автор? А главное – откуда доносится столь мощное произведение?

Т а н я. И ты…

П а н и н. И я, влекомый естественным любопытством, захваченный, будем говорить так, высокой поэзией, встаю и принимаюсь тащить своего друга в сторону неизвестного нам вокалиста. Причем так увлекся, что даже принялся ему подпевать. Но вот что любопытно: Аркадий тоже услышал сию героическую песню, и даже начал – правда, несколько немузыкально – подтягивать мне вторым голосом.

Т а н я. Т ы никогда про это не рассказывал…

П а н и н. А теперь вообразите лица ребят из базового лагеря, все-таки вышедших на поиски, когда они увидели двух полумертвых и обмороженных восходителей, одного – лежащего, другого – практически на карачках, во все горло орущих песню про нипупка. Впрочем, это нам тогда только казалось, что мы орем. Как впоследствии выяснилось, это был едва различимый шепот.

П а н и н красиво закуривает.

М а й о р о в. Вот как рождались шедевры, которые и поныне живут на славном факультете журналистики. Если верить моим студентам.

Т а н я. Так что же это было? Слуховая галлюцинация?

П а н и н. Не знаю. Аркаша потом меня уверял, что так нас спасал Черный Альпинист.

М а й о р о в. Впервые легенду про этого чувака я услышал на пятом этаже нашей общаги, в знаменитой комнате номер девять.

П а н и н. Это не легенда.

М а й о р о в. Девчата внимали, затаив дыхание.

Т а н я. До сих пор не пойму, откуда они узнавали, что Петруччо поет у нас.

М а й о р о в. Набивались так, что на полу сидели, на подоконнике. Новые песни обязательно записывали на магнитофон, и эти бобины ходили потом по всему универу.

Т а н я. На столе – бутылки, окурки, таз с винегретом. Девки все поголовно курят.

М а й о р о в. А ты сидишь с ногами на своей койке, в лыжных штанах и свитере. И на меня – ноль внимания. А рука у тебя так небрежно свисает с коленки. А я стою у окна, курю, смотрю на ленинградскую метель и в стекле вижу твое отражение. И думаю: вот жизнь бы за эту руку отдал. И за коленку. И за все остальное!

Т а н я. Болтун! Пошла за горячим.

Т а н я встает и уходит на кухню. М а й о р о в торопливо разливает коньяк.

П а н и н. Таки отдал?

М а й о р о в. Что?

П а н и н. Жизнь.

М а й о р о в. Как видишь. В известном… смысле. Давай, пока она ходит.

П а н и н и М а й о р о в быстро чокаются и выпивают. М а й о р о в шумно нюхает рукав, П а н и н спокойно закусывает.

П а н и н (жуя). Мне всегда казалось, что в таких случаях жизнь отдают – и все. Без всякого смысла.

М а й о р о в. Валера, я ведь тогда тоже гитарку терзал. Извлекал из нее нечто душераздирающее.

П а н и н. Да, припоминаю.

М а й о р о в. С твоими вещами, конечно, не сравнить.

П а н и н. Не скромничай.

М а й о р о в. Но ведь что-то там тоже было… Такое, настоящее. До сих пор, когда встречаемся курсом, народ требует те песни. С трудом, но пою.

П а н и н. Почему с трудом?

М а й о р о в. Отвык. Пальцы болят. Слова забываю.

П а н и н. Клади перед собой листочки.

М а й о р о в. Да дело не в этом. Друзья просят уже скорее по традиции. Так елочные игрушки с антресолей достают. Один раз в году, на праздник. Потом убирают и забывают. А нового ничего нет.

П а н и н. Что же ты не развил… дарование?

М а й о р о в. Семья, дом, работа… Карьера, будь она проклята.

П а н и н. Это все отговорки. Шукшин писал на кухне, по ночам. Визбор любил длинные перелеты, потому что в самолетах ему лучше сочинялось.

М а й о р о в. Черт его знает, как оно получилось. Очень тяжело вырастала Юлька, все время болела. Потом наши старики стали уходить. Один за другим. Денег вообще не было. Пришлось, понимаешь, выбирать дорогу понадежнее.

П а н и н. Да, рассказывали. Про твой выбор.

М а й о р о в. Не надо думать, что в парткомах были одни идиоты и палачи.

П а н и н. Да нет, странным было другое: узнать, что такой романтик, и вдруг в «пиджаки» подался. К таким авторам пропадает вера. А для нашего жанра это почти… необратимо.

М а й о р о в. Да? Пожалуй… Но я тогда как-то не задумывался. Было некогда. Работал, по командировкам мотался, пытался что-то исправить. Жизнь постепенно налаживалась. Но тут разваливается Советский Союз…

П а н и н. Разваливают.

М а й о р о в. Что? Да, ты прав, это точнее. И опять я – на дне. Да еще с клеймом коммуняки, гнусного аппаратчика. И опять надо подниматься. Ты мне скажи: сколько же можно? Сколько раз за жизнь человек может подниматься?

П а н и н. Просто не надо опускаться. Просто нипупку надо все время ползти вверх по гребню.

Пауза. М а й о р о в задумывается, П а н и н продолжает неторопливо закусывать. С кастрюлькой входит Т а н я, начинает что-то раскладывать по тарелкам.

Т а н я. Есть два вида женских страхов: когда в соседней комнате затихает ребенок или когда в другой умолкают пьющие мужики.

М а й о р о в. Так выпьем же за тебя, дорогая моя, несравненная моя и вечная моя подруга жизни!

П а н и н. Только почему – сидя? За дам – исключительно стоя!

М а й о р о в. Товарищи офицеры!

Т а н я, подыгрывая, садится, закидывая ногу за ногу, откидывает в сторону руку с бокалом вина. Мужчины встают, причем П а н и н сгибает руку в локте, ставит рюмку на два сдвинутых пальца и одним махом выпивает. Т а н я в удивлении от такой прыти ставит бокал на стол и, смеясь, аплодирует.

П а н и н (напевает). «Красотки, вот и мы – кавалергарды! Наши палаши – у! – чудо хороши!»

М а й о р о в. «Кавалергарда век не долог»…

Т а н я. А почему – на два пальца?

П а н и н. Это старинный офицерский тост. Образца двенадцатого года!

П а н и н нахлобучивает на голову диванную подушку как треуголку, и, щелкнув каблуками, прикладывает два пальца к виску, как бы отдавая честь.

П а н и н. Жизнь – царю и Отечеству, честь – никому! Ура!

Т а н я смеется и аплодирует.

Т а н я. Господи, оказывается, не перевелись еще на Руси настоящие мужчины!

М а й о р о в. Эх! Были когда-то и мы рысаками!

Отбирает у П а н и н а подушку и водружает ее на свою лысину.

Т а н я (испуганно). Майоров, нет!

М а й о р о в. Нервных просят удалиться.

П а н и н (садясь на свое канапе, слегка развалившись). Да пусть попробует, чего ты.

М а й о р о в, глупо улыбаясь, неловко ставит полную рюмку на два трясущихся пальца, что-то восклицает и пытается выпить. Однако рюмка тут же сваливается на стол, прямо в салат, за ней, в горячее, следует и подушка. Брызги летят во все стороны.

Т а н я (вскакивает, пытается отряхнуться). Идиот!!!

П а н и н (хладнокровно, тоже отряхиваясь и снимая пальцем со щеки фрагмент салата). Рысак не по возрасту взбрыкнул.

М а й о р о в (виновато). О, черт… Таня, прости. Дай, я вытру.

Т а н я. Дурак безрукий! На новое платье… Ну, не твое это, Майоров, не твое!

П а н и н. Солью надо присыпать.

М а й о р о в. Таня, извини…

Т а н я. Чудак на букву «м»! «Ёлкина мать»! Панин, не наливай ему больше!

Т а н я выбегает в соседнюю комнату, Ю л я от компьютера оборачивается на шум.

Ю л я. Что случилось?

Т а н я. Отец напился и забрызгал меня жиром. А ты тут в игрушки играешь!

Раскрывает шкаф, достает другое платье, быстро переодевается. Зрители по достоинству могут оценить, как великолепно для своего возраста выглядит эта женщина.

Ю л я (снова поворачиваясь к компьютеру). Можно подумать, он не забрызгал бы тебя в моем присутствии. Еще бы и мне досталось.

Т а н я. В конце концов, это просто невежливо.

Ю л я. Это невыносимо скучно. Какой-то старый и потасканный дядька явно подбивает к тебе клинья. А вы сидите и подвякиваете.

Т а н я. Глупость какая. Это очень интересный человек. Он много видел, много знает. У него, между прочим, больше пятисот прыжков с парашютом! Он мастер спорта по альпинизму!

Ю л я. Это – вполне типичный нищий неудачник. К тому же, из провинции. Вы, слава Богу, вовремя повзрослели, а он так и остался в этой вашей прекраснодушной юности.

Т а н я. Пусть так. Но он – наш друг. Где Павел? Опять сбежал?

Ю л я. Не знаю я, где ваш Павел.

Т а н я. Вообще-то он не наш, а твой.

Ю л я. Достал меня уже этот ваш Павел.

Т а н я. Тогда зачем было его сюда приглашать? Ведь я же тебе говорила…

Ю л я. Для понта.

Т а н я. Ну, знаешь… Это ведь не игрушка. Это, вообще-то, живой человек, с которым у тебя, между прочим, отношения. Допустим, он мне тоже не очень нравится, но…

Ю л я. Задрот.

Т а н я. Юля, что это за выражения? Ты вообще как с матерью разговариваешь?

В то время, как мать с дочерью принимаются за рутинные объяснения, в гостиной продолжают пить М а й о р о в и П а н и н, причем в отсутствии Т а н и уже по полстакана.

М а й о р о в. И тогда Танька говорит: «Хочу дачу, где водопады». Ладно, хорошо. Нашли мы на карте твой Петровск, прикупили участок, все дела. Тут местные зеленые подняли шум – мол, куда лезете, здесь заповедная зона.

П а н и н. Они правы.

М а й о р о в. Да плевал я на них, если Танька хочет. Решил вопрос. Не спрашивай меня, как, но решил. Ведь они, бабы, что говорят: настоящий мужчина не ноет, а решает вопросы, которые ставит женщина. Вот ты скажи: гитарой я бы столько заработал?

П а н и н. Ты – нет.

М а й о р о в. И никто бы не заработал. И ты бы не заработал. Но если моя жена что-то хочет, она это получает. Поехали завтра с нами, увидишь. Там речка, скалы… петроглифы! Очень красиво.

П а н и н. Как ты завтра за руль-то сядешь?

М а й о р о в. За руль? Зачем за руль?

Входит Т а н я.

Т а н я. Его теперь возят, паразита такого!

М а й о р о в (вскакивая). Таня, прости!

П а н и н. Ах, извините, я и забыл. Подержите пиджачок, гражданин начальничок.

М a й о р о в. А ты не смейся!

П а н и н (с удовольствием глядя на Т а н ю в новом платье). Что ты, я и не думаю.

М а й о р о в. У меня здешний управляющий – хороший друг. Все, что хочешь… Надо – даст микроавтобус. «Мерса» даст, все влезем. И Пашка… Кстати, где опять Пашка? Ты знаешь, как он играет? У-у-у! Профи!

Т а н я (садится, закуривает). Панин, спой еще.

П а н и н с готовностью берет гитару.

П а н и н. Чем буду потчевать?

Т а н я. Визбора спой. Или свое. Все равно.

П а н и н берет аккорд, но М а й о р о в неожиданно кладет руку на струны.

М а й о р о в. А вот интересно…

Т а н я. Чего тебе интересно?

М а й о р о в. Если бы Визбор вдруг воскрес.

Т а н я. Все, мужу больше не наливать.

М а й о р о в. Нет, правда. Воскрес – и очутился бы среди нас.

Т а н я (указывая сигаретой на П а н и н а). Так вот же он сидит. Он и есть Визбор. Только двадцать первого века.

П а н и н (серьезно). Льстите, сударыня.

Т а н я (тоже серьезно). Нет, Валерка. Ты – гений.

М а й о р о в. Ну, какой же это Визбор! Это – наш Петруччо.

Т а н я (нетерпеливо). Ну, воскрес он. И что?

М а й о р о в. Вот как бы он себя повел сейчас? Что бы пел? Так же ходил бы в горы, катался бы на горных лыжах? Снимал бы фильмы про отважных полярников?

П а н и н. Андрюша, к чему ты клонишь?

М а й о р о в. К тому, дорогой Валера, что его время ушло вместе с ним. Со своим романтизмом он бы здесь не ужился.

П а н и н. «Смывает сантименты тревожных лет поток. Прагматики в чести у поколенья. А я держусь за этот московский говорок. Как за канат, повисший над ущельем».

Т а н я. Неплохо… Сам?

П а н и н. Сам. Отвечаю по пунктам. Вел бы он себя так же, как и всегда. Оставался бы самим собой. Приспосабливаться бы не стал. Он уже тогда показал, что человеком можно оставаться в любую эпоху.

Т а н я (очень тихо). Ты неисправим.

П а н и н. Во-вторых… То, что с нами со всеми произошло, случилось не вдруг. И он уже тогда, в семидесятые, догадался, что происходит.

М а й о р о в. А что происходит?

П а н и н (отвечая не ему, а Т а н е). «Теперь толкуют о деньгах в любых заброшенных снегах». Видите ли, Татьяна Анатольевна, он уже по первым снегопадам понял, что скоро сойдет страшная лавина. Которая погребет под собой все то чистое и святое, что человека делает человеком.

М а й о р о в. Очень пафосно.

П а н и н. Так вот она сошла, эта лавина. (Неожиданно резко повернувшись к М а й о р о в у всемкорпусом.) Ваши победили, товарищ Майоров. И уже без всякого пафоса.

Т а н я (почему-то торопливо). Трагедии уж, во всяком случае, с ним бы не случилось.

П а н и н. Трагедии?

Т а н я. Три развода, четыре жены.

П а н и н. Ах, это… Развод, уважаемая госпожа Майорова, это всего лишь аварийное отступление на личном фронте. Издержки жизненного процесса.

М а й о р о в. Очень обидные ваши слова, товарищ Панин.

Т а н я. Андрей!

М а й о р о в. Что это значит – «ваши победили»? А кто я тогда для тебя?

П а н и н. Ну, раньше ты был молодым строителем коммунизма. «Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым». Когда это перестало двигать карьеру, ты стал немолодым строителем капитализма. Карьера понеслась дальше. Вот и вся недолга.

М а й о р о в. А твой любимый Визбор?

П а н и н (раздельно, чеканя слова). Не трогайте, пожалуйста, Юрия Иосифовича Визбора своими жирными лапами.

М а й о р о в. Нет, ну как же. Разве не он написал пьесу о тех же молодых строителях? Вот названия не упомню.

П а н и н. «Автоград – ХХ1» вы имеете в виду?

М а й о р о в. Вот-вот. А ведь его, Автограда, и не было вовсе.

П а н и н. Автоград был. Это – Набережные Челны, к сведению некоторых.

М а й о р о в. Брось ты, Валера. Может, Челны и были. Они и сейчас есть. А Автограда не было.

Т а н я. Майоров, это такая метафора.

М а й о р о в. Конъюнктура это, а не метафора. Я хоть и «пиджак», как тут некоторые выразились, а уже тогда допер, что ваш Юрий Иосифович просто выполнял партийно-комсомольский заказ.

П а н и н. Ничего себе, договорился! Да ты хоть знаешь, что его чуть из партии не выгнали за этот самый «заказ»?

М а й о р о в. Значит, он был романтиком в рядах КПСС. Значит, ему ты это разрешаешь, а другим – извините, подвиньтесь…

П а н и н (обращаясь к Т а н е). Что за ахинею несет твой муж…

Т а н я (очень тихо). А ты бы наливал ему больше…

М а й о р о в. Ну, начинается. А почему твой Визбор-ХХ1 не может мне ответить на один такой маленький вопросик?

П а н и н (глядя на Т а н ю). Ну?

М а й о р о в (тоже обращаясь к Т а н е). Если, как он утверждает, Автоград был, то почему его строители уже через каких-то тридцать лет все спились на хрен или охранниками в банках расселись? Так ничего и не построив?

П а н и н. Насчет банков – это вам виднее, уважаемый. И почему не построили – тоже к вам. Вы же тогда при власти обретались.

М а й о р о в. Пока вы в горах отсиживались. А я тебе скажу, почему…

Т а н я. Андрюша, успокойся.

М а й о р о в. Я тебе отвечу! Просто системе нужен был пиар. Который тогда назывался пропагандой и агитацией.

П а н и н. Ну и что?

М а й о р о в. А то, что твой Автоград – это самый тривиальный пиар тогдашней системы. За долю – и весьма немалую – этим занимались и большие… драматурги. Им ты, стало быть, разрешаешь, а нам, «пиджакам», и думать не моги.

Т а н я (внимательно посмотрев в глаза П а н и н у). Ну, честно сказать, пьеса получилась так себе. Все это потом признали. Все всё поняли. Чего ты разошелся-то?

М а й о р о в. Правильно! И пьеса провалилась, и коммунизм. А наш Петруччо все сидит в этом придуманном Автограде и песни про мужество поет.

П а н и н (делая вид, что встает). Я ведь могу и уйти.

Т а н я. Слушайте, вы, оба! Быстро заткнулись! Решили мне вечер испортить?

М а й о р о в. Да ты не обижайся, Валер. Ну, не обижайся… Ну, бред пьяный. Прости дурака. Давай выпьем!

Пауза.

П а н и н. Как раз в те годы я с ним познакомился. Школьником еще, приезжал к отцу на каникулы. И бывал на их репетициях.

Т а н я. Даже так…

П а н и н. Так вот однажды к ним в театр пришел один чин из Минкульта. Посмотреть на прогоне, чего они там опять замутили. Сидел и все дулся, как сыч. А у них не получалось что-то. Ну, не шло, так бывает. И вдруг этот дядя встает и начинает их поучать. Устроил форменный разнос, как у себя на планерке. Все молчат, чего уж там – самый главный вещает. А Визбор, на глазах у всех артистов, осветителей, рабочих вдруг подходит к нему, легко так подходит, берет за шкирку и негромко говорит: «Я к вам прихожу на совещания? Я вас учу, как надо и как не надо?». Он тихо говорил, но так, что по всему театру было слышно. И вдруг как гаркнет во весь голос: «Что вы здесь вообще делаете? Вон отсюда!». И я, сам не знаю почему, начал хлопать. И за мной все, кто там был.

Пауза. Т а н я молча встает и собирает грязные тарелки. Потом уносит их на кухню. Сразу после этого М а й о р о в наливает почти по стакану себе и П а н и н у, залпом выпивает. П а н и н в задумчивости делает только маленький глоток и отставляет стакан. В соседней комнате Ю л я подходит к двери и прислушивается, скрестив руки на груди. На кухне Т а н я отвернувшись от всех, смотрит в темное окно.

М а й о р о в. И чем дело кончилось?

П а н и н. А ничем. Дядя сдулся и выбежал. Юрий Иосифович сел и закурил. А остальные поняли, что ведь рабами-то можно и не быть. Оказывается, это совсем не обязательно.

М a й о р о в тяжело встает, заправляет рубашку в брюки, начинает, слегка пошатываясь, ходить по комнате.

М а й о р о в. Объясни это моим девкам.

П а н и н. Не понял.

М а й о р о в. Они думают, что деньги растут в тумбочках. Они полагают, что ради денег мужчина должен пойти на все. Они даже его унижения оправдывают, в случае получения денег.

П а н и н. Женщины знают, как достаются деньги. Но никогда тебе в этом не посочувствуют. Здесь они непреклонны и безжалостны. Это их сущность.

М а й о р о в (почти кричит). А они знают, каково это – молчать и терпеть, когда на тебя, взрослого человека, орут и визжат так, что слюни до лица долетают? И так – почти каждый день! Я прихожу с работы и валюсь мордой в подушку. От страшной усталости, от отвращения к себе, от собственного бессилия! От ненависти к тому, в кого я превратился!

П а н и н. Послушай, Андрюша. Но ведь так было всегда. Просто тогда многое решали партбилеты, а сегодня все определяют деньги. А слюни… Хочешь преуспеть в жизни – терпи.

М а й о р о в. Тебе легко… философствовать. Ты подхватил свой рюкзак и… только тебя и видели.

П а н и н. Сменились инструменты жизненного успеха. А люди остались прежними – хамы при власти, стервы на кухнях. Правда, и тех, и других сегодня все же больше.

М а й о р о в снова садится за стол, очень близко к П а н и н у, опирается щекой о руку.

М а й о р о в. Знаешь, до чего я дошел? В свои сорок три года?

П а н и н. До начальника управления. (Показывает, разведя руки в стороны.) Вот с таким окладом!

М а й о р о в. До чего я докатился, чтобы терпеть все это?

П а н и н. До дачи у водопада.

М а й о р о в. Не смейся. По утрам, залезая в персональную машину, я представляю себя Штирлицем.

П а н и н. Кем?

М а й о р о в. На задании. Или Иоганном Вайсом. С особым секретным поручением. Я, понимаешь, в тылу врага добываю деньги на правое дело.

П а н и н. Была еще такая очень смешная комедия – «Питкин в тылу врага». Не пробовал?

М а й о р о в. Не смейся. Это враги народа, я их всех ненавижу. Я сам себя ненавижу. А мог бы стать… Макаревичем. Или Гребенщиковым.

П а н и н. Прости, но ты никогда не был великим актером. Скоро они тебя раскусят и арестуют. Посадят в подвал, начнут пытать, чего доброго…

М а й о р о в. Пускай! Я ничего не скажу.

П а н и н. И правильно. (Подливает коньяку М а й о р о в у и себе.)

М а й о р о в. Визбор, да. Хорошая история, поучительная. А я тебе про другое скажу.

П а н и н. Сначала дернем.

М а й о р о в. Погоди. Вот проводил я у себя в банке день здоровья.

П а н и н. Ты еще и этим занимаешься?

М а й о р о в. Чем я только не занимаюсь. Но не суть. Закупал я, к примеру, форму для команд. Для каждого филиала – свою форму.

П а н и н. Так вот куда уходят деньги налогоплательщиков!

М а й о р о в. И для руководства – тоже форму закупил. Подороже, конечно. В экипировку входили бейсболки. С эмблемами банка на лбу. Ну, закупил, раздал перед парадом, и спать лег. Вдруг среди ночи – звонок. Срочно прибыть в штабной номер. Так, думаю, опять кто-то из моих ребят накосячил. Прибегаю. Там – дым коромыслом, шум, гам, бутылки. И мне – с ходу: «Я вас уволю, банк позорите, что это за убожество!» И кидает мне в лицо эту самую бейсболку. При всех. Сдерживаюсь, вспоминаю Штирлица, рассматриваю чертову шапку. Ничего не понимаю. Бейсболка как бейсболка, логотип нанесен правильно, ошибок нет. А они орут, понимаешь, мол, Майоров опять обгадился, облажался, гнать таких надо. При всех. Из этого ора я понял только одно – эмблема была напечатана.

П а н и н. Ну и что?

М а й о р о в. Вот и я, наивный: «Ну и что? Что тут такого? Это же шапка „на раз“, так – потеха…» А мне: «Вы что, не понимаете, что эмблема для руководства должна быть… вышита?».