Читать книгу "Искупление"

Глава 2

Через три дня они пришли снова. К тому времени температура уже не поднималась выше тридцати семи, рана очистилась, а врач разрешал мне ненадолго вставать с постели. Правда, после нескольких шагов начинали дрожать ноги, сердце колотилось так, словно я пробежал с полной выкладкой несколько километров, а пижама сразу промокала от пота. Аппетит почти не вернулся, зато я уже мог держать кружку одной рукой и не расплёскивать половину воды на одеяло.

На этот раз Климов и Лебедев принесли пишущую машинку и потребовали составить подробный отчёт о рейде. Не короткое объяснение, а полное изложение событий: получение задачи, переход линии фронта, обнаружение позиций противника, бой возле самолёта, осмотр убитых, найденные документы, алмазы и дипломат с деньгами, дальнейший отход, преследование, потеря машины и выход к своим.

Я диктовал почти три часа. Они постоянно останавливали меня, требовали уточнить время, расстояние, порядок движения, положение людей возле самолёта и даже то, какой стороной лежал дипломат на капоте. Особенно подробно расспрашивали о нескольких минутах после боя. Кто находился рядом, когда я заглядывал в самолёт, сколько времени провёл внутри, какие сумки осматривал, открывал ли дипломат после ухода и мог ли незаметно спрятать что-нибудь в рюкзаке.

Ответы оставались прежними. Других денег я не видел. Никаких чеков, сертификатов или документов на банковские счета не находил. С поляны мы ушли сразу, насколько это вообще было возможно после тяжёлого боя. Всё обнаруженное я доставил командованию и передал полностью.

Климов несколько раз возвращался к предполагаемому весу денег. Лебедев снова предлагал версии, по которым основная сумма могла находиться в отдельной сумке, ящике или скрытом отсеке самолёта. Я снова объяснял, что у нас не было времени на тщательный обыск, а вынести больше центнера наличных незаметно не смог бы ни один человек. Тем более раненый и находящийся под непрерывным наблюдением остальных.

Когда отчёт напечатали, я внимательно прочитал каждую страницу. Несколько формулировок пришлось исправить. Вместо моих слов «не исключаю, что в самолёте могли остаться скрытые предметы» там оказалось написано, что я «допускаю наличие дополнительной валюты». В другом месте фраза «точное количество свёртков не помню» превратилась в «не смог установить количество изъятых ценностей». Лебедев раздражался, но я настоял на исправлениях.

– Смысл не меняется, – сказал он.

– Меняется. В вашем варианте выходит, что я что-то изымал и не смог посчитать. Я сказал, что подобрал лежавшие возле капота свёртки и не считал их в боевой обстановке.

Я подписал каждую страницу и отдельно указал, что отчёт составлен в госпитале, во время лечения после малярии, ранения и тяжёлого истощения. Это тоже им не понравилось, но заставить меня убрать приписку они не смогли.

Ещё через два дня состоялся третий допрос. И на этот раз никаких новых вопросов у них не появилось. Они лишь меняли формулировки, переставляли события местами и пытались заставить меня уточнять то, чего я не мог помнить. Сколько именно минут прошло между последним выстрелом и осмотром самолёта. Кто первым увидел мешочки с камнями. В какой момент дипломат оказался в рюкзаке. Отходил ли я один хотя бы на несколько метров. Открывал ли рюкзак во время привалов. Оставался ли возле машины после того, как она остановилась.

Я отвечал так же, как в первый и второй раз. К концу разговора Климов сам начал раздражаться.

– Вы понимаете, Серёгин, что три одинаковых рассказа ещё не доказывают их правдивость?

– А три одинаковых допроса не делают деньги существующими.

– Алмазы стоимостью около двенадцати миллионов существовали, валюта в дипломате тоже и разница между ними тоже существует.

– Разница в оценочной стоимости и количестве найденной валюты. Это не доказательство того, что рядом лежали ещё деньги.

– Вы слишком уверенно рассуждаете.

– Потому что видел поляну своими глазами.

– И осматривали её только вы.

– Значит, вам придётся либо поверить моему отчёту, либо доказать обратное.

После этого Климов закрыл папку и сказал, что материалы будут переданы руководству. Никаких решений мне не объявили. Они ушли, оставив ощущение, что вопросы закончились только потому, что из меня больше нечего было вытянуть.

Следующие дни прошли спокойнее. Температура окончательно спала, анализы улучшились, рана затягивалась без осложнений. Я начал выходить в коридор и на открытую веранду. После госпитальной духоты даже луандский воздух казался почти свежим, хотя жара за стенами стояла такая, что мокрая пижама прилипала к спине уже через несколько минут.

На десятый день врач объявил, что держать меня дальше нет смысла.

– Малярия подавлена, рана чистая, угрозы заражения нет. Но вы ещё далеко не здоровы. Минимум две недели без нагрузок, солнца и любой самодеятельности. Желательно постельный режим.

– Тогда зачем вы меня выписываете? – Не понял я.

– Да, вам ещё следовало бы лежать. Но за вами уже прислали машину. – Врач виновато развел руками.

– Кто?

– Аппарат Главного военного советника. Требуют явиться немедленно после выписки. Ну и выписать вас соответственно сегодня. У меня есть распоряжение главного врача и я не могу ничего сделать.

Форму мне выдали со склада госпиталя. Такую же ангольскую, как у меня и была. Моя трофейная, в которой меня доставили в госпиталь, давно превратилась в грязные, пропитанные кровью лохмотья. Новые брюки висели мешком, ремень пришлось затянуть на две дополнительные дырки. Рубашка скрывала повязку на плече, но лицо скрыть было невозможно. В зеркале на меня смотрел измождённый мужик с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами.

У выхода ждал серый «УАЗ» и Серов. Он даже не поздоровался, а только хмуро смотря на меня поинтересовался чего я так долго возился. Я в ответ попенял ему, что он не поднялся и не помог мне одеться. Ну там шнурки завязать, ширинку застегнуть… Серов вспыхнул, но сдержавшись только сквозь зубы прошипел, чтобы я садился в машину, потому что мы уже куда-то там опаздываем.

Вскоре он отвёз меня к аппарату Главного военного советника, размещённому в большом охраняемом здании недалеко от советской миссии. На пропускном пункте у меня забрали документы и выдали временную карточку без фамилии.

Меня провели на второй этаж и оставили ждать возле кабинета. Через несколько минут дверь открылась, и дежурный офицер кивнул:

– Заходите.

Кабинет оказался просторным, прохладным и почти лишённым украшений. Большой стол, карта Анголы на стене, несколько телефонов, сейф и шкаф с длинным рядом папок. За столом сидел генерал-лейтенант лет пятидесяти пяти. Справа от него находился незнакомый полковник, слева – Климов. Я остановился возле двери.

– Младший лейтенант Серёгин по вашему приказанию прибыл.

Генерал посмотрел на меня и указал на стул.

– Садитесь. Пока вы не упали и не добавили госпиталю ещё один повод ругаться с нами.

Я сел, стараясь не показывать, насколько ослабли ноги после подъёма по лестнице. Генерал открыл лежавшую перед ним папку.

– Материалы вашего выхода я изучил. Начну с результата. Переданные вами координаты артиллерийских позиций, расположения бронетехники и баз снабжения противника подтвердились полностью. Кубинцы нанесли по ним удар. Противник был вынужден отвести часть подразделений для перегруппировки и пополнения, уцелевшие батареи гаубиц тоже передислоцировали, перестроив всю систему огня на этом направлении.

Он перелистнул страницу.

– Документы, найденные возле самолёта, тоже оказались ценными. Установлены несколько офицеров УНИТА, двое южноафриканцев и иностранные посредники. Получены сведения о маршрутах снабжения, использовании легкомоторной авиации и каналах вывоза алмазов. Для одного разведывательного выхода результат более чем серьёзный.

Я молча слушал, не понимая, к чему он ведёт.

– Кубинское командование высоко оценило ваши действия, – продолжил генерал. – Они направили официальное представление к награждению вас и остальных участников группы. Отдельно указали, что полученные сведения позволили избежать значительных потерь при последующих боях.

– Служу Советскому Союзу – По-уставному ответил я.

Генерал закрыл папку и положил на неё ладонь.

– Теперь поговорим о другом. – По изменившемуся голосу стало понятно, что похвала закончилась. – Вам был доведён прямой запрет советским специалистам участвовать в боевых выходах за линию фронта?

– Так точно.

– Вы этот запрет нарушили.

– Обстановка изменилась. Ангольская группа не могла выполнить задачу самостоятельно.

– Не вам было решать, что она могла, а что нет.

– На месте решать было больше некому.

Полковник справа нахмурился, но генерал остановил его коротким движением руки.

– Вот именно это меня и беспокоит, Серёгин. Вы решили, что можете самостоятельно отменить приказ, определить необходимость операции, подобрать людей, перейти линию фронта и несколько суток вести боевые действия в глубоком тылу противника.

– Мы выполнили задачу.

– Выполнили. И едва не погибли все до одного.

– Риск был оправдан.

Генерал резко ударил ладонью по столу.

– Не вам определять, какой риск оправдан! Вы советский офицер, а не командир банды махновцев. Вам поставили задачу готовить ангольские подразделения и помогать в планировании. Не лично ходить в рейды, не принимать решения за всё командование и не устраивать собственную войну.

– Если бы мы остались на позициях, разведданных никто бы не получил.

– Возможно. Тогда ответственность лежала бы на тех, кто ставил задачу и не обеспечил её выполнение. Вы же взяли ответственность на себя, хотя никто не давал вам такого права.

Я промолчал.

– Вы вообще понимаете, что произошло? – продолжил генерал. – Советские специалисты тайно ушли за линию фронта, участвовали в боях, получили ранения, потеряли проводника и вернулись с алмазами на двенадцать миллионов долларов. Теперь мне приходится объяснять в Москве не только результаты операции, но и почему подчинённые мне люди решили, что приказы для них существуют лишь до тех пор, пока они с ними согласны.

– Я не мог послать на смерь не подготовленных людей.

– Не прикрывайтесь красивыми словами Серёгин. Вы нарушили приказ сознательно. Не в горячке боя, не под внезапным обстрелом, а заранее. Всё обдумали, подготовили и сделали именно то, что вам запретили.

Возразить было нечего, именно так всё и произошло. Генерал немного откинулся в кресле.

– Я не ставлю под сомнение вашу храбрость. И профессиональные качества тоже. После того, что вы сделали, это было бы глупо. Но храбрость без подчинения приказу превращает офицера в вооружённого человека, который сам решает, где ему воевать и кого считать противником.

– Я принимал решения исходя из обстановки.

– В этом и проблема. Вы до сих пор считаете, что были правы.

Я посмотрел на него.

– Другого выхода не было, если бы пришлось повторить всё снова при тех же условиях, я поступил бы так же.

Полковник справа тихо выругался. Климов поднял глаза от папки. Генерал несколько секунд молча смотрел на меня.

– Вот теперь вы окончательно подтвердили то, что я собирался сказать дальше. В силу сложившихся обстоятельств ваша группа в полном составе возвращается в Советский Союз. Все советские специалисты, участвовавшие в выходе. Задача выполнена. Почти все получили ранения, часть нуждается в дальнейшем лечении. Продолжать работу здесь в прежнем составе вы всё равно не можете.

– Нас заменят?

– Это вас больше не касается.

Я почувствовал, как холодный воздух кондиционера пробирается под рубашку.

– Это из-за проверки по деньгам?

– Не только. – Генерал поднял перед собой лист. – Вы нарушили прямой приказ. Остальные пошли за вами. Никто не попытался остановить, никто не доложил командованию, никто не отказался выполнять заведомо незаконное решение. Более того, судя по показаниям, вы все до сих пор считаете свои действия единственно правильными.

– Потому что они были правильными.

– С военной точки зрения – возможно. С точки зрения управления и дисциплины – недопустимыми.

Он положил лист обратно.

– Вы показали, что являетесь хорошо подготовленной, спаянной и крайне опасной группой. Но одновременно вы показали, что в критической ситуации признаёте только собственное мнение. Вам поставили ограничения, вы их проигнорировали. Вам запретили участвовать в рейде, вы ушли. После этого вы несколько суток действовали без связи и контроля. Людям, которые однажды сознательно нарушили приказ и добились успеха, особенно трудно доверять снова. Они начинают считать, что результат оправдывает всё.

– Мы спасли людей и добыли разведданные.

– Я уже сказал, что результат признаю. Кубинцы представили вас к наградам, и я поддержал представление. Но награда не отменяет ответственности.

– Мы под следствием?

Климов едва заметно пошевелился, но генерал ответил сам:

– Нет. Пока нет. Вы полетите обычным гражданским бортом.

– Когда вылет?

– Как только врачи разрешат перевозку всех участников группы. Предположительно через несколько дней.

Я посмотрел на Климова.

– А проверка?

– Будет продолжена в Советском Союзе, – ответил генерал. – Там имеются специалисты, документы и возможности, которых здесь нет. Вас снова опросят, сопоставят показания, изучат происхождение алмазов и обстоятельства передачи валюты. После этого примут решение.

– То есть нас могут обвинить?

– Вас просто проверяют. Не путайте проверку с обвинением.

Генерал встал и подошёл к карте. Несколько секунд рассматривал район Квито-Куанавале, затем повернулся ко мне.

– Поймите одну вещь, Серёгин. Я мог бы закрыть глаза на нарушение приказа, если бы речь шла только о нём. Война редко укладывается в инструкции, и иногда люди действительно вынуждены принимать решения самостоятельно. Но к этому добавились алмазы, деньги, погибший проводник и иностранцы возле самолёта. Слишком много обстоятельств для одного несанкционированного рейда.

– Алмазы я специально не искал.

– Знаю.

– Деньги не присваивал.

– Это предстоит установить.

– А если установят, что я говорю правду?

– Тогда останется нарушение приказа.

– За которое кубинцы представили к награде.

– Да. Именно поэтому ситуация выглядит настолько нелепо. – Он вернулся за стол. – Вы получите награду за то, что сделали правильно. И можете получить наказание за то, что сделали без разрешения. Одно другому не мешает.

– Понятно.

– Нет, – покачал головой генерал. – Вам пока ничего не понятно. Вы считаете, что вас наказывают за успешную операцию. На самом деле вас убирают отсюда потому, что после произошедшего вам нельзя доверить новое задание. Вы снова поступите так, как сочтёте правильным, даже если получите противоположный приказ.

Я не ответил.

– Кроме того, вы все ранены, истощены и, выражаясь простыми словами, находитесь не в самом нормальном состоянии. После нескольких суток погони, боёв, малярии и потерь это объяснимо. Но объяснимо не означает допустимо. Вам требуется лечение, отдых и серьёзная оценка того, способны ли вы дальше служить в подразделении, где приказ должен выполняться независимо от личного мнения.

– Мы не вызывались добровольцами ехать в Анголу, нас призвали и отдали приказ. А уже здесь, без всякой подготовки нас кинули на передовую и поставили задачу, которая была практически не выполнима имеющимися силами ангольской армии. Задачу мы выполнили, а теперь нас считают неадекватными?

– Я считаю, что человек, который едва вышел из госпиталя и заявляет генералу, что снова нарушил бы тот же приказ, сейчас не вполне способен объективно оценивать собственные действия.

С этим тоже было трудно спорить, хотя соглашаться я не собирался.

– Что мне делать до вылета?

– Находиться при миссии. Режим свободный в пределах территории. За ворота без разрешения не выходить. Об обстоятельствах операции ни с кем не говорить. Подпишете обязательство о неразглашении.

– С остальными участниками группы можно общаться?

Климов ответил раньше генерала:

– Нет.

– Почему?

– Чтобы не возникло подозрения в согласовании показаний.

– Мы несколько лет служим вместе. Вы думаете, нам нужно заранее договариваться?

– Я думаю, что вы слишком хорошо знаете друг друга и привыкли действовать как единое целое. Именно поэтому разговоры между вами до завершения проверки нежелательны.

Генерал кивнул.

– До отправки вас разместят отдельно. Это не арест, а мера предосторожности.

– А очень похоже на арест.

– Мне неинтересно, на что это похоже. Мне важно, чтобы в Москве получили неискажённые показания каждого.

Он нажал кнопку на столе. В кабинет вошёл дежурный офицер.

– Отведите младшего лейтенанта в комендатуру. Пусть сдаст документы, подпишет обязательство и получит комнату.

Я поднялся. После долгого разговора ноги снова ослабли, но удержаться удалось.

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите вопрос?

– Задавайте.

– Неужели мы заслужили всего этого?

– Я уже объяснил. Ваши действия позволили нанести противнику серьёзный ущерб и получить важные сведения. Этого никто не отрицает. Вы хорошие бойцы, но сейчас плохие подчинённые. А здесь мне нужны не герои, которые каждый раз сами решают, какой приказ выполнять. – Он выдержал короткую паузу. – Идите лечитесь. В Союзе разберутся окончательно.

Я вышел в коридор. Получалось почти смешно, если бы не было так грустно. Нас представляли к наградам и одновременно отстраняли от работы. Хвалили за добытые сведения и объявляли, что больше не доверяют. Мы выполнили задачу, вернулись живыми, принесли ценнейшие сведения и документы, сорвали сделку УНИТА с со своими кураторами, добыли деньги и алмазы, но именно успех операции теперь становился нашей главной проблемой. Ещё утром я думал, что после госпиталя немного отдохну и вернусь к работе, спокойно отслужу свой сроки и поеду домой, а теперь выяснилось, что моя командировка уже закончилась. Впереди был Союз, новая проверка по которой решение будут принимать люди, которые видели буш и заболоченные поймы Анголы только на карте и фотографиях. А ещё были проклятые двенадцать миллионов долларов, которых никто не видел, но которые уже начали менять мою жизнь.

Глава 3

Следующие дни потянулись медленно и удивительно однообразно. Комнату мне выделили в одном из корпусов советской миссии. Небольшая, с железной кроватью, шкафом, письменным столом и потолочным вентилятором, который лениво гонял горячий воздух по кругу. Окно выходило во внутренний двор, где росли несколько пыльных пальм, а по вечерам громко стрекотали цикады. Кондиционера не было, и к полудню в комнате становилось почти так же жарко, как на улице.

Формально я был свободен. Никто не запирал дверь, не выставлял часового возле комнаты и в открытую не сопровождал меня по территории. Но ощущение свободы исчезало сразу, стоило сделать несколько шагов.

Стоило мне выйти из корпуса, как через несколько минут где-нибудь неподалёку обязательно появлялся кто-нибудь из офицеров комендатуры или незнакомый прапорщик. Иногда они делали вид, что просто идут по своим делам, иногда останавливались покурить неподалёку, иногда неожиданно оказывались в тот же час в столовой или возле спортгородка. Слишком часто, чтобы считать это совпадением. Учитывая, что вряд ли в советской миссии был огромный штат особистов, чтобы менять их каждый день, они быстро мне примелькались.

Первое время я даже проверял себя. Сворачивал не туда, где обычно ходили, задерживался возле клуба, потом неожиданно возвращался обратно. Через несколько минут за моей спиной всё равно возникали знакомые лица. Значит, генерал не обманул. Это действительно был не арест. Просто меня ни на минуту не выпускали из поля зрения.

Каждое утро я ходил в санчасть. Медсестра обрабатывала рану, меняла повязку, давала лекарства и ставила уколы, врач слушал лёгкие, измерял давление и терпеливо повторял одно и то же:

– Никаких нагрузок. Организм ещё не восстановился.

Я соглашался, выходил на улицу и всё равно пытался заниматься. Сначала просто ходил по дорожкам вокруг миссии. Потом начал понемногу ускорять шаг. Через несколько дней попробовал подтягиваться на турнике.

На четвёртом подтягивании потемнело в глазах, пришлось сесть прямо на землю и минут пять приходить в себя. Болезнь и последствия ранения меня отпускали неохотно, вес тоже возвращаться не спешил. Брюки на моей заднице продолжали болтаться, ремень приходилось затягивать едва ли не до последней дырки. Иногда, проходя мимо зеркала в душевой, я на секунду останавливался и смотрел в отражение. Человек, которого я видел в посеребрённое стекло всё ещё был похож скорее на бывшего военнопленного, чем на офицера спецназа.

После обеда наступала самая мучительная часть дня. Делать было особенно нечего, но через несколько дней я нашел, чем себя занять. В библиотеке миссии оказалось неожиданно много книг. От советской классики, до старых выпусков «Военного вестника», и я читал всё подряд, лишь бы занять голову.

По вечерам в клубе крутили кино. За эти дни я, наверное, пересмотрел половину фильмов, которые привезли в Анголу вместе с кинопередвижкой. Старые советские комедии, фильмы о войне, какие-то польские картины, даже индийский фильм с бесконечными песнями. Я сидел обычно в последнем ряду и не столько смотрел на экран, сколько наблюдал за людьми. Иногда казалось, что среди зрителей мелькнёт кто-нибудь из моих. Богдан, Али или Быков. Но каждый раз ошибался. Их будто не существовало и это меня нервировало. Советская миссия в Луанде была не такая уж и большая, и будь они здесь я бы должен был их увидеть хотя бы мельком. Хотя бы Быкова с Али, ведь Игорь не получил ранений, а травма Али была совсем не тяжёлая. Если предположить, что Богдан до сих пор в госпитале, то как минимум эти двое должны быть в миссии. Пользуясь свободой передвижения, я каждый день наматывал круги по территории, но про своих боевых товарищей так ничего и не узнал.

Я несколько раз осторожно спросил дежурного, где находятся остальные. Ответ всегда был одинаковым.

– Не располагаю такой информацией.

Однажды после ужина я всё-таки не выдержал и престал скрывать, что я не замечаю наблюдения. Я долго стоял возле выхода, а потом прямым ходом направился к сопровождавшему меня сегодня особисту.

– Они вообще живы? – Без приветствия спросил я его, зло смотря ему в глаза.

Тот завис не на долго, видимо решая, может ли он себя официально раскрыть, но потом всё же ответил.

– Если бы было иначе, вам сообщили бы.

– Где они?

– Не знаю.

Соврал он или действительно не знал, понять было невозможно. Оставалось ждать, а ждать оказалось тяжелее, чем любой рейд. В буше всё было просто. Там существовали противник, маршрут, задача и опасность. Каждый понимал, что должен делать. Здесь же главным противником становилось собственное бездействие и неизвестность. Чем больше свободного времени появлялось, тем чаще я мысленно возвращался на ту поляну.

Снова видел самолёт, дипломат, рассыпанные мешочки с алмазами, убитых европейцев. И снова пытался понять, что именно они рассчитывали там получить. Если алмазы действительно стоили около двенадцати миллионов долларов, то зачем привезли меньше миллиона наличными? Или деньги должны были привезти позже? Или расчёт вообще планировался иначе? Чем больше я думал, тем меньше находил ответов, зато всё яснее понимал другое. Похоже, никто в Москве уже не искал пропавшие деньги, искали человека, который мог их спрятать. И этим человеком оказался я. Скорее всего моих парней уже нет в Луанде, будь иначе, я бы их нашёл, да и они бы сделали всё возможное, чтобы хотя бы показаться мне на глаза. Они или уже в Союзе, или работают дальше, уехав из миссии в ангольские части, ну а я здесь, и чего-то жду.

Рейсы «Аэрофлота» из Луганды отправлялись регулярно, регулярно же летала и военно-транспортная авиация, меня могли отправить домой уже давно, но вместо этого я наворачиваю круги по территории, жру паёк и бездельничаю. Ситуация становилась совсем странной.

Прошло около двух недель. В календаре над столом я каждое утро машинально перечёркивал очередное число. Первое время эти отметки помогали не терять ощущение времени, потом превратились в такую же бессмысленную привычку, как обход территории после завтрака или вечернее кино.

Дни, сменяющие друг друга повторялись как под копирку. Подъём, санчасть, завтрак, на котором я заставлял себя съесть хотя бы половину порции. Несколько кругов по дорожкам, спортгородок, книга после обеда, душная комната, раскаленная от жары. Дышать после обеда в ней было почти невозможно, но и идти было некуда. Потолочный вентилятор мне уже казался издевательством. Вечером ужин, клуб, ещё несколько страниц и сон, часто беспокойный, с кошмарами.

Я уже перестал ждать отправки. Поначалу каждое утро я прислушивался к шагам в коридоре, надеялся, что сейчас откроется дверь и мне прикажут собирать вещи. Потом начал ждать после обеда, когда в миссию возвращались машины из аэропорта или посольства. Ещё через несколько дней понял, что ожидание только выматывает, и решил считать, что домой меня пока не отправят.

Можно было даже подумать, что обо мне просто забыли. Где-то в аппарате Главного военного советника лежит папка, на которой кто-то поставил резолюцию, затем передал её в другой отдел, оттуда в третий, а там бумаги затерялись среди десятков других дел. Но наблюдение не снимали.

Мои сопровождающие продолжали исправно меняться. Один дежурил утром, другой появлялся после обеда, третий сидел через несколько рядов в клубе. Теперь они не скрывались вовсе. Значит про меня не забыли, просто ждали чего-то.

Привычный режим рухнул однажды утром, сразу после завтрака. Я возвращался к себе, собираясь в спортгородок, когда возле лестницы меня остановил капитан из комендатуры. Раньше я видел его несколько раз, но он никогда со мной не разговаривал.

– Серёгин?

– Он самый.

– Собирайтесь. Через десять минут выезд.

– Куда?

– В посольство.

– Зачем?

Капитан посмотрел на меня так, словно ответ был очевиден.

– Получите паспорт.

Это прозвучало настолько неожиданно, что я на несколько секунд растерялся. Документы у меня забрали ещё после разговора с генералом. Вместо них выдали временную карточку, по которой можно было передвигаться только внутри миссии. Возвращение паспорта могло означать одно: отправка наконец решена.

– Сегодня улетаю?

– Мне не докладывали.

– А вещи собирать?

– Пока нет.

В сортгородок я не попал. Меня посадили в уже знакомый серый «УАЗ», только на этот раз рядом находились двое. Один из знакомых наблюдателей устроился впереди, а сзади со мной сел молчаливый мужчина в гражданской рубашке. По дороге он не произнёс ни слова, хотя несколько раз внимательно посмотрел на меня, словно пытался запомнить реакцию.

Улицы Луанды мелькали за окном. Выгоревшие дома, очереди возле магазинов, военные грузовики, женщины с корзинами на головах, босые дети у дороги. Я давно не видел города и теперь поймал себя на том, что смотрю на него с интересом, будто приехал сюда впервые.

До посольства добрались быстро. На воротах нас уже ждали. Документы сопровождающих проверили, мою временную карточку забрали, после чего машину пропустили во внутренний двор. Повели меня не к главному входу, а вдоль здания, к неприметной боковой двери.

– Паспорт через чёрный ход выдают? – спросил я.

Мне не ответили. Внутри оказался узкий прохладный коридор. На окнах решётки, двери без табличек, на стенах ничего, кроме огнетушителя. Мы поднялись на один этаж, затем свернули ещё два раза. Я уже окончательно понял, что паспорт здесь ни при чём. Возле последней молчаливый сопровождающий остановился и впервые заговорил.

– Оружие есть?

– Нет.

– Карманы освободите.

– От чего?

– От всего.

Я выложил на подоконник ключ от комнаты, носовой платок и таблетки, которые должен был принять после завтрака. Мужчина в гражданском тщательно осмотрел каждую вещь, затем провёл руками по рубашке и брюкам.

– Ремень снимите.

– Я без него штаны потеряю.

– После разговора его вам вернут.

– Ну смотрите, надеюсь внутри женщин нет, не хотелось бы их смущать, если я вдруг останусь в неглиже.

На шутку никто не отреагировал. Дверь открыли, и меня провели внутрь. Комната была небольшой. Посередине стоял стол, возле него три стула. На стене висел кондиционер, работавший слишком сильно, поэтому после жары снаружи я почти сразу замёрз. На столе находилась какая-то аппаратура в сером металлическом ящике. Провода, катушки бумаги, небольшой самописец с несколькими перьями и блок управления. Рядом со столом стояли Климов и Лебедев.

Кроме них в комнате находились ещё двое незнакомых мужчин. Оба в гражданской одежде. Один старше пятидесяти, полный, с редкими седыми волосами и спокойным лицом врача. Второй моложе, худой, в очках, уже раскладывал на столе ремни, датчики и резиновые трубки. Я посмотрел на аппаратуру.

– Паспорт, значит...

Климов пропустил слова мимо ушей.

– Садитесь, Серёгин.

– Сначала хотелось бы узнать, что происходит.

Старший из незнакомцев подошёл ближе.

– Подполковник государственной безопасности Орлов. Это майор Сазонов. Мы прибыли из Москвы, из лаборатории номер тридцать.

Название мне ничего не сказало.

– И чем занимается ваша лаборатория?

– Психофизиологическими исследованиями.

– Понятнее не стало.

Орлов указал на аппаратуру.

– Будем проводить проверку с применением полиграфа.

Я ещё раз посмотрел на самописец, провода и ремни. Детектор лжи… В фильмах шпионов подключали к каким-то приборам, задавали вопросы и по прыгающим стрелкам определяли, врёт человек или говорит правду. Насколько я знал, серьёзным доказательством подобные проверки не считались. По крайней мере, в суде.

– Детектор лжи?

– Так его называют неспециалисты, – спокойно ответил Орлов. – Полиграф не определяет ложь напрямую. Он фиксирует изменения дыхания, пульса, давления и кожной реакции в ответ на вопросы.

– И вы прилетели из Москвы ради того, чтобы проверить, потею ли я когда вру?

– Не только потеете. Тут знаете ли молодой человек множество факторов учитывается. – Он говорил доброжелательно, почти мягко.

– Это допрос? – Я повернулся к Климову – Не надоело? И вообще, меня должны были отправить в Союз, и дальше разбираться уже там. Зачем ради меня вы через пол мира тащили эту аппаратуру и этих людей? В Москве это было сделать гораздо проще.

– Это не допрос, а исследование. – Лицо у особиста оставалось бесстрастным – и на всё это есть причины, про которые вам пока знать не надо.

– Исследование – Усмехнулся я – Добровольное?

В комнате стало тихо, Орлов так же, как и я вопросительно посмотрел на Климова.

– Вам придется его пройти, хотя вы можете и не отвечать на вопросы. Но отказ будет отражён в материалах проверки.

– То есть добровольно, но отказ станет доказательством того, что мне есть что скрывать?