Читать книгу "Искупление"

– Никто этого не говорил.

– А подумали все.

Лебедев раздражённо поправил лежавшую перед ним папку.

– Вы снова пытаетесь перевернуть наши слова, ища в них какой-то другой подтекст. Вам есть что скрывать?

– Любому человеку есть что скрывать. – Я зло перевел окинул взглядом приготовленную для меня аппаратуру. – Если вас на этой штуке допросить, мы мигом узнаем, сколько раз в день вы рукоблудите, товарищ майор. А это уже не обычная проверка. Ради обычной проверки никто бы не привез в Анголу из Москвы специальную лабораторию.

– Специалистов, – уточнил Орлов, прежде чем Лебедев успел мне ответить. – Стационарная лаборатория осталась в Москве. Здесь портативный комплекс.

– Очень успокаивает, и ничего не объясняет.

Я сел. Отказываться не имело смысла. В моём положении любой отказ действительно запишут как попытку уклониться. Потом в Москве эта строчка будет ходить из одной справки в другую, пока не превратится почти в признание.

– Что от меня требуется?

Орлов положил на стол несколько листов.

– Сейчас мы обсудим порядок исследования и подготовим вопросы. Сегодня, вероятнее всего, проведём только предварительную беседу. Основная проверка начнётся позже.

– Почему нельзя сейчас?

– Потому что полиграф – не волшебный аппарат. Вопросы должны быть точными, однозначными и понятными проверяемому. А так же нам должны быть понятны ваши реакции, на лож и правду.

Сазонов тем временем продолжал готовить аппаратуру. Он закрепил рулон бумаги, проверил движение перьев, соединил провода и включил блок питания. Самописец тихо загудел. Орлов сел напротив, пока ко мне ни каких проводов и датчиков не присоединяли.

– Начнём с вашего состояния. Когда последний раз была температура?

– Несколько дней назад.

– Лекарства принимаете?

– Да.

– Какие?

Я перечислил таблетки и уколы, которые получал в санчасти.

– Боли есть?

– Плечо тянет. Иногда болит голова. После нагрузки слабость и сердцебиение.

– Спали сегодня нормально?

– Терпимо.

– Алкоголь за последние двое суток употребляли?

– Нет.

– Кофе?

– Утром.

Орлов сделал пометку.

– Это плохо.

– Кофе в советской миссии настолько слабый, что прибор его не заметит.

Он впервые чуть улыбнулся.

– Прибор заметит то, чего вы сами не замечаете. Завтра вы должны приехать сюда хорошо выспавшимся, не принимать ни каких лекарств и тем более кофеина. Просто позавтракайте, выпейте компота или воды. А сегодня мы проведём несколько пробных серий. Без вопросов по делу. Нужно посмотреть ваши реакции и подобрать рабочую методику. Пока без специальных препаратов.

Мне велели снять рубашку. На грудь и живот закрепили две широкие резиновые трубки, вокруг левой руки затянули манжету, похожую на ту, которой измеряют давление. К пальцам правой руки присоединили металлические пластинки.

– Сидите неподвижно, – сказал Сазонов. – Ноги поставьте ровно. Не напрягайте и не скрещивайте. Руки тоже не напрягайте. Отвечайте только «да» или «нет».

– А если вопрос требует объяснения?

– Во время записи объяснять нельзя. Все пояснения до или после серии.

Он включил самописец. Бумага медленно поползла, перья начали оставлять несколько неровных линий. Орлов сел сбоку, откуда мог видеть и меня, и прибор.

– Вас зовут Сергей?

– Да.

– Вы находитесь в Советском Союзе?

– Нет.

– Сейчас утро?

– Да.

– Вы когда-либо пользовались чужой вещью без разрешения владельца?

Я посмотрел на него, не зная, отвечать мне правду, или солгать.

– Вопрос понятен? – Поторопил мня Орлов – Отвечайте.

– Да.

– Вы когда-либо обманывали человека, который вам доверял?

– Да.

– Вы когда-либо совершали поступок, за который могли понести наказание, но о котором никто не узнал?

Я задержался с ответом. За две мои жизни таких поступков набралось достаточно. Начиная от украденной в детстве мелочи и заканчивая тем, о чём особому отделу лучше было никогда не знать.

– Да.

– Вы намерены отвечать правдиво на вопросы?

– Да.

– Вы заранее решили обмануть проверку?

– Нет.

Серия закончилась. Сазонов сделал отметку на бумаге, затем начал что-то измерять линейкой. Орлов смотрел на меня с тем же спокойным выражением лица.

– Ещё раз.

Вторая серия почти повторила первую. Потом была третья. Вопросы менялись, но смысл оставался прежним. Они определяли, как мой организм реагирует на очевидную правду, явную ложь и неприятные воспоминания. На одном из вопросов давление в манжете стало настолько сильным, что пальцы начали неметь.

– Руку сводит, – сказал я.

– Потерпите ещё несколько секунд.

Когда оборудование сняли, на коже остались красные следы. Голова кружилась, рубашка на спине промокла, хотя в комнате было холодно. Орлов просмотрел бумажные ленты.

– Для человека после малярии реакции достаточно устойчивые.

– Поздравляю.

– Завтра начнём основное исследование.

Я посмотрел на Климова.

– Поэтому меня две недели держали в Луанде?

Он ответил не сразу.

– Ожидали прибытия специалистов и оборудования. – Не стал врать особист

Теперь всё встало на место. Меня не забыли и не собирались отправлять. Все эти дни я ждал людей, о существовании которых даже не знал. Пока я ходил по территории, читал книги и смотрел старые фильмы, в Москве решали, как ещё можно проверить мой рассказ. Потом согласовывали командировку, оформляли людей, грузили аппаратуру и везли её через половину мира. Ради миллионов, существовавших только в их голове.

– А остальных уже проверили? – спросил я.

– Это вас не касается.

– Значит, они уже в Союзе?

– Я сказал, не касается.

Я поднялся. Слабость после нескольких часов в кресле ощущалась сильнее, чем после утренней ходьбы. Сазонов уже сматывал провода, Орлов складывал вопросы в отдельную папку.

– Завтра во сколько?

– В восемь утра за вами приедут.

Мне вернули ремень и вещи. Потом меня снова вывели через боковой коридор, посадили в машину и отвезли в миссию. Всю обратную дорогу я молчал. Полиграф меня не пугал. Я не присваивал деньги и не договаривался ни с кем об алмазах. Но уже после пробных вопросов понял, в чём заключалась настоящая опасность. Прибор реагировал не на ложь. Он реагировал на страх, злость, неприятные воспоминания и всё то, что человек предпочёл бы скрыть. А скрывать мне было что. Не про Анголу, про другую жизнь, о которой никто здесь даже не подозревал. Про знания, которым неоткуда было взяться. Про деньги дома. Про будущее, которого в этом времени ещё не существовало. Если они начнут задавать вопросы только о рейде, бояться нечего, но люди, прилетевшие из Москвы с аппаратурой специальной лаборатории, вряд ли ограничатся одним дипломатом. А ещё меня очень смутила случайная фраза Орлова: «пока без препаратов»… Это значит, что их будут использовать. Что они мне вколоть могут? Сыворотку правды? А попросту сильное успокоительное, после которого я окажусь в состоянии между бодрствованием и сном и перестану себя контролировать. Буду весело и увлеченно рассказывать им всё, что знаю. А знаю я много. Да и вообще… Какого хрена происходит?! Почему меня не отправили в Союз, почему ради меня приепрли сюда Орлова с его шайтанмашиной? Я сильно сомневаюсь, что это всё ради двенадцати миллионов…

Вечером я не пошёл в кино. Сидел у открытого окна, слушал цикад и смотрел, как во дворе зажигаются фонари. Возле соседнего корпуса курил знакомый особист. Теперь его присутствие больше не раздражало, наоборот, он казался самой простой и понятной частью происходящего. Завтра меня собирались подключить к прибору и выяснить, говорю ли я правду. Проблема заключалась в том, что всю правду о себе я не мог рассказать никому.

Глава 4

Уснул я далеко за полночь. Сон оказался тяжёлым и рваным. Несколько раз просыпался весь мокрый, долго не мог понять, где нахожусь. То снова видел ту поляну с самолётом, то почему-то оказывался в старой квартире родителей, где впервые очнулся в своей новой жизни. Проснувшись окончательно, несколько минут лежал, глядя в потолок, пока не услышал стук в дверь.

Ровно в восемь, за мной приехали. В этот раз разговоров почти не было. Тот же «УАЗ», те же сопровождающие, тот же неприметный вход в посольство. Только теперь меня провели не сразу в кабинет с полиграфом, а в соседнюю комнату. Там уже ждал военный врач. Он молча измерил давление, послушал сердце, посмотрел зрачки и кивнул Орлову.

– Состояние удовлетворительное.

– Лекарства принимали? – спросил Орлов.

– Нет.

– Кофе?

– Нет.

– Завтракали?

– Да.

Он удовлетворённо кивнул.

– Хорошо.

Я уже собирался пройти к креслу с аппаратурой, когда врач достал из металлического лотка одноразовый шприц. Вот оно...

– Что это?

– Легкое успокоительное, – Не моргнув глазом за врача ответил Орлов. – Чтобы вы немного расслабились. Не переживайте, лекарство безвредное.

– Без этого никак? – Я, не отрывая взгляда смотрел на шприц – Я и так спокоен и расслаблен.

– К сожалению, это обязательно – Орлов почти искренне сказал это с сочувствием.

– А если я откажусь?

Климов ответил раньше врача.

– Вам же нечего скрывать, и вы хотите закончить эту проверку? Не усложняйте всё Серёгин, быстрее начнём, быстрее закончим. И учтите, препарат мы могли вам вколоть под видом лекарств, что вы сейчас получаете в медсанчасти миссии, и вы бы даже об этом не догадались, так что мы с вами честны. Не затягивайте, мы всё равно своего добьемся, но лучше, чтобы вы сотрудничали добровольно.

Выбора мне опять не оставили. Я знал, что Климов сейчас не лукавил, вколоть мне сыворотку они могли и без моего согласия, и тут не потребовалось бы меня вязать и драться. Сделать это способов много: во сне, в медчасти…

– Куда колоть будете? – Тяжело вздохнув спросил я.

– В вену.

Игла вошла почти безболезненно. Прозрачная жидкость медленно ушла в кровь. Никаких мгновенных ощущений не возникло. Только через несколько минут стало как-то... всё равно. Тревога не исчезла совсем, но словно отодвинулась куда-то в сторону. Мысли стали течь медленнее. Исчезло желание спорить, язвить, искать подвох в каждом слове.

Меня снова усадили в кресло. Орлов в этот раз сам закреплял ремни, манжету и датчики. Аппарат был уже включен, бумага медленно поползла под перьями самописца. Закончив Орлов ещё раз внимательно посмотрел на меня.

– Сергей, вы понимаете, где находитесь?

– Да.

– Узнаёте присутствующих?

– Да.

– Назовите их.

Я без труда перечислил фамилии.

– Хорошо.

Первые минут двадцать вопросы снова были нейтральными. Им явно требовалось убедиться, что препарат подействовал именно так, как нужно. Потом Орлов открыл другую папку.

– В ходе рейда вы присваивали найденные алмазы?

– Нет.

– Вы присваивали найденные доллары?

– Нет.

– Вы передавали часть найденных ценностей третьим лицам?

– Нет.

– Вы скрыли от следствия какие-либо материальные ценности?

– Нет.

Вопросы шли один за другим. Иногда одинаковые по смыслу, но сформулированные иначе. Иногда неожиданно возвращались к тому, что уже спрашивали несколько минут назад.

– Вы первым обнаружили дипломат?

– Да.

– Вы его первым открыли?

Я отвечал. Спокойно, без запинки. В какой-то момент я перестал следить за временем, казалось, что прошёл час. Или три. Иногда мне разрешали выпить воды, затем всё начиналось снова. Потом вопросы стали другими. Не про деньги. Про меня.

– Вы когда-либо сознательно нарушали приказ командира?

– Да.

– Считали ли вы хоть раз своё командование неправым?

– Да.

– Убивали ли вы безоружного человека?

– Да.

– Сожалеете?

– Нет…

Потом снова были десятки вопросов. Некоторые я помнил, некоторые исчезли из памяти почти сразу после того, как произносил ответ. Под конец голова стала тяжёлой, словно её набили ватой. Последнее, что отчётливо осталось в памяти, – Орлов внимательно смотрел не на меня, а на бесконечные чёрные линии, бегущие по бумаге.

...

Очнулся я уже лёжа на диване в соседней комнате. Во рту пересохло, голова раскалывалась. На столике прямо передо мной стоял стакан воды. Возле окна тихо разговаривали Орлов и врач. Увидев, что я открыл глаза, врач подошёл.

– Как самочувствие?

– Легкое успокоительное говорите? Я чувствую себя будто три дня пил.

– Это пройдёт.

– Долго я...

– Несколько часов.

Несколько часов. Я попытался вспомнить, что происходило после тех первых вопросов. В памяти плавали отдельные обрывки, лица, голос Орлова, какие-то фразы. Но связать всё в единое целое не получалось. Как бы я не крепился, пытаясь силой воли перебороть химию в своей крови, я действительно не помнил, что успел наговорить.

Меня отвезли обратно в миссию и весь остаток дня я пролежал на кровати. Что-то делать и даже есть не хотелось. Я глядел в потолок и пытался восстановить разговор по памяти. Получалось плохо. Вроде бы про вторую жизнь вопросов не было. Кажется... По крайней мере я очень надеялся, что не было.

На следующее утро за мной приехали снова. Меня сразу провели в знакомый кабинет, в котором уже никакой аппаратуры я не увидел. За столом сидели Климов и незнакомый генерал. На столе лежала толстая папка, а рядом – несколько уже знакомых мне бумажных лент с полиграфа. Генерал жестом указал на стул.

– Присаживайтесь, Сергей.

Я сел. Он несколько секунд молча рассматривал меня, будто оценивая и прикидывая, с какой стороны удобнее будет начать меня жрать. Взгляд у генерала был тяжёлый.

– Проверка закончена. – Заговорил он после затянувшейся паузы. – Ваши показания подтвердились.

– Полиграфом?

– Полиграфом тоже. – Кивнул генерал – А также имеющимися у нас агентурными данными.

Я нахмурился. Агентурными данными? То есть ещё до того, как начать травить меня своими «препаратами» они уже знали, что я говорю правду?

– Тогда зачем был весь этот цирк?

Генерал неожиданно улыбнулся, вместо того чтобы поставить зарвавшегося младшего лейтенанта на место.

– Потому что нам было недостаточно девяноста девяти процентов уверенности. Нам нужны были сто.

Я непонимающе посмотрел сначала на него, потом на Климова.

– Из-за двенадцати миллионов долларов?

– Нет. – Он покачал головой. – Совсем не из-за них. Деньги нас, безусловно, интересуют, тем более такая сумма, за которую можно купить несколько десятков танков, но сейчас речь идёт о задаче, цена которой значительно выше этих денег.

Он раскрыл другую папку и положил передо мной большую чёрно-белую фотография. Разбитый самолёт. Выгоревший фюзеляж. Советские опознавательные знаки ещё различались на хвосте.

– Несколько месяцев назад, во время внезапного наступления войск ЮАР и УНИТА под Куито-Куанавале, был сбит гражданский самолёт. – Он перевернул страницу. – На борту находились два пилота и тридцать один советский геолог.

Следующая фотография. Люди, измождённые, со связанными руками. Большинство мужчины, но несколько женщин на фотографии тоже присутствовало.

– При падении самолёта они выжили. – Генерал сделал небольшую паузу. – И попали в плен. Мы до сих пор не знаем, где именно их удерживают.

Климов положил передо мной несколько вырезок из иностранных газет. На одной фотографии я сразу узнал знакомы по предыдущему снимку лица. Люди были живы, по крайней мере в тот момент, когда снимок сделали.

– Переговоры результатов не дали, – спокойно продолжил генерал. – Агентурные возможности исчерпаны. Ни наши источники, ни кубинские, ни ангольские не смогли установить место содержания. Однако анализ имеющейся информации позволяет предположить, что всех оставшихся в живых удерживают в одном месте.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– И мы намерены это место найти.

Я уже понимал, что сейчас услышу нечто очень неприятное, в таких вопросах моя интуиция редко ошибалась.

– Для этого нам нужен человек, который сможет попасть туда, куда не может попасть ни один наш разведчик. – Генерал снова выдержал паузу. – И такой человек сейчас сидит передо мной.

Я посмотрел на генерала, потом на Климова. Особист сидел неподвижно, положив ладони на закрытую папку, и избегал встречаться со мной взглядом. Это уже говорило о многом. Видимо, предстоящий разговор не нравился даже ему.

– Я что ли? Каким образом?

Генерал не ответил сразу. Он достал сигарету и закурил. Климов предусмотрительно подвинул к нему пепельницу. В маленькой комнате тут же всё заволокло табачным дымом. Сделав несколько затяжек, генерал продолжил.

– Вы находитесь под следствием по подозрению в хищении особо крупных материальных ценностей, контрабанде и измене Родине.

– Разве проверка не показала, что я не виновен? Я ведь прошел полиграф, и вы мне сами только что это сказали. – Я невольно сглотнул набежавшую слюну.

– Разумеется. Однако об этом никто кроме полковника Климова, меня и уже улетевших в Союз специалистов не знает. Зато очень много людей знает в чем и почему вас обвиняют. Ангольцы, кубинцы, сотрудники миссии, военнослужащие, участвовавшие в ваших допросах. Слухи распространяются быстрее официальных сообщений. Особенно такие.

– И что?

– Для окружающих вы человек, которого намерены судить. Причём по статье, предусматривающей высшую меру наказания.

Я откинулся на спинку стула.

– Это только слухи.

– Не только слухи. Мы их подтвердим.

Несколько секунд я молча смотрел на него. Что от меня хотят, я до сих пор не понял, но то, что для достижения своей цели они готовы на многое, мне уже было понятно.

– Объявите меня преступником? И как это поможет освободить заложников?

– Формально следствие продолжится. Вам предъявят обвинение. После этого вы совершите побег.

– Куда? Зачем? Вы можете объяснить всё толком?

-Да побег. Его мы сами организуем, а побежите вы за линию фронта.

Я даже не сразу нашёлся что ответить.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно.

– Предлагаете мне перебежать к УНИТА?

– Не просто перебежать. Вы должны попасть к ним в руки добровольно. Сдаться, заявить, что преследуетесь советскими органами, и попросить политического убежища.

Я перевёл взгляд на Климова.

– А вы что молчите? Это ваша идея?

– Идея разрабатывалась не здесь и не мной.

– Но вы с ней согласны?

Климов выдержал мой взгляд.

– Иначе не сидел бы в этой комнате.

Я смотре на них и видел серьезные лица. Они не шутили.

– Значит, я убегаю от вас, перехожу фронт, сдаюсь первому попавшемуся патрулю УНИТА и рассказываю, что Советский Союз хочет меня расстрелять из-за каких-то алмазов?

– Не каких-то, – спокойно поправил генерал. – Алмазов стоимостью около двенадцати миллионов долларов. Кроме того, вы советский офицер, советник, участник боевых действий и человек, который может располагать сведениями о работе нашей военной миссии. Для противника вы представляете значительный интерес.

– Настолько значительный, что меня не пристрелят на месте?

– Мы считаем, что нет.

– Считаете?

– Гарантий на войне не существует. Вы сами это прекрасно знаете, случиться может всё что угодно.

– Аху... ть – только и смог выругаться я.

Генерал пропустил мой эмоциональный возглас мимо ушей.

– УНИТА активно работает с западной прессой. Им нужен доказанный перебежчик из числа советских военнослужащих. Молодой офицер, награждённый, воевавший в Афганистане и Анголе, обвинённый собственным командованием в крупном хищении. Для них вы станете находкой.

– Для меня это слабое утешение.

– Вас постараются использовать в пропагандистских целях. Покажут журналистам, возьмут интервью, возможно, организуют пресс-конференцию.

Я снова посмотрел на фотографии пленных геологов.

– И вы надеетесь, что меня посадят вместе с ними?

– По данным, которыми мы располагаем, всех советских граждан, представляющих разведывательную или пропагандистскую ценность, содержат в одном охраняемом месте. По крайней мере временно. Противник не станет держать вас в обычном лагере для пленных ангольцев. Вас будут допрашивать специалисты, вероятно, представители Южной Африки, после чего переправят туда, где уже находятся остальные советские граждане.

– А если не переправят?

– Тогда вы будете искать способ установить их местонахождение через охрану, документы, разговоры и перемещения.

– То есть точного плана нет.

– План есть. Нет точных данных о действиях противника.

Я усмехнулся.

– Удобный план. Меня выбрасывают к УНИТА, а дальше я должен ориентироваться по обстановке.

– В общих чертах именно так.

Он произнёс это без тени смущения. Я снова взял верхнюю фотографию. На ней пленные стояли возле глинобитной стены. Мужчины были небриты, одежда грязная, у одного голова перевязана. За их спинами находились двое вооружённых бойцов в форме УНИТА. Снимок выглядел постановочным, но люди на нём были настоящими.

– Когда это опубликовано?

– Двенадцать дней назад. Фотографии передало одно из западных информационных агентств. Статья появилась сначала в Португалии, затем её перепечатали несколько газет в Великобритании и Франции.

– Они требуют выкуп?

– Официально УНИТА отрицает, что удерживает советских граждан. Неофициальные посредники называют условия, которые заведомо неприемлемы. Освобождение всех арестованных сторонников движения, прекращение военной поддержки ангольского правительства, вывод советников. Каждый раз требования меняются.

– Значит, переговоры им не нужны… Ладно. Ну вот попал я туда, что мне дальше делать? Перебить батальон охраны УНИТА, и вывести всех через буш к нашей линии фронта? Не слишком ли вы сильно хорошего мнения обо мне? Я конечно круче варенных яиц, но не на столько же.

– Не выполнимого мы от вас не требуем. Вам нужно будет просто передать координаты.

– Просто? Как я передам эти самые координаты?

Климов постучал пальцем по вырезкам из газет, которые показывал мне раньше.

– Через журналистов.

– Каким образом?

– Вы будете соглашаться на любые интервью. Не отказываться от съёмок, бесед и публичных заявлений. Чем охотнее вы будете говорить, тем быстрее противник поверит, что вы действительно порвали с Советским Союзом.

– Мне придётся поливать грязью страну?

– Вам придётся говорить то, что от вас захотят услышать.

– Это не ответ.

– Это единственный возможный ответ.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

– Значит, сначала вы две недели держите меня под наблюдением, потом колете какой-то дрянью и проверяете, не украл ли я ваши чёртовы деньги, а теперь предлагаете на камеру объявить себя предателем?

– Не предлагаю, а знакомлю с заданием.

– Тот же хрен, только в профиль. Говорите уже как есть.

– Для выполнения операции – да.

Генерал говорил спокойно, и это раздражало ещё сильнее.

– А как вы потом объясните людям, что всё сказанное мной было частью задания? Когда западные газеты напечатают мою рожу и напишут, что советский офицер попросил убежища? Когда это услышат дома?

– Никак.

Я в растерянности замолчал. Я ждал, что он будет как-то оправдываться, придумывать версии, а он мне «Никак»...

– Что значит никак?

– Легенда должна быть убедительной. Ни опровержений, ни официальных заявлений не последует. Советская сторона подтвердит факт побега и объявит вас в розыск.

– В Союзе тоже?

– Разумеется.

Я медленно положил фотографию обратно.

– А моя семья?

– Родственникам сообщат, что вы подозреваетесь в тяжком преступлении и скрылись от следствия.

– Бабушке тоже? У неё же сердце не выдержит...

Генерал на секунду отвёл глаза к папке.

– Всем.

Я встал, но Климов сразу прикрикнул:

– Сядьте, Серёгин!

– Пошёл ты.

Он тоже начал подниматься, однако генерал остановил его движением руки.

– Дайте ему несколько минут.

Я подошёл к окну. За стеклом виднелась часть внутреннего двора посольства, бетонная стена и верхушки деревьев. Где-то далеко, за городом, глухо прогремел взрыв или артиллерийский выстрел. Здесь никто даже не повернул головы.

В голове было пусто. Даже злость куда-то ушла, оставив после себя холод. Я представил бабушку, Ильича с Лёхой, Петровича, Макса. Наших роботников из кооператива. Газетную заметку, которую кто-нибудь обязательно принесёт домой. Соседей, шепчущихся возле подъезда. Для всех я стану преступником, а не человеком, выполняющим приказ. Настоящим предателем.

– Предположим, просто предположим, что я согласился. Хотя я не знаю, что может случиться, чтобы вы могли меня уговорить. Как долго продлиться операция?

– Неизвестно, – ответил генерал. – Несколько недель. Возможно, месяцев.

– А потом?

– После получения координат будет подготовлена операция по освобождению.

– Кем?

– Кубинским подразделением специального назначения при поддержке наших специалистов. Кубинцы располагают здесь необходимыми силами, авиацией и опытом подобных операций.

– Когда они придут, я должен буду вывести пленных?

– Ваша главная задача – установить место содержания и передать точные данные. Если появится возможность подготовить людей к освобождению или облегчить действия штурмовой группы, вы это сделаете. Однако самостоятельно организовывать побег запрещено, если только пленным не будет угрожать немедленная гибель.

Я повернулся к нему.

– Предположим, меня привезли к ним. Координаты я не знаю. Карты нет, компаса нет. Как определить место?

– Вас подготовят. Вы получите скрытые средства ориентирования, изучите возможные районы, дороги, характерные объекты и расположение сил противника. Нужно будет запоминать время движения, повороты, переправы, взлётные полосы, рельеф, положение солнца. Всё то, чему вас учили. Ни каких передатчиков или радиомаяков. Вас будут тщательно обыскивать. Любое обнаруженное устройство уничтожит легенду и, скорее всего, вас вместе с ней.

– Значит, только интервью.

– Да.

Он подвинул ко мне машинописные страницы. На них находились обычные на первый взгляд фразы. Рассуждения о войне, о нехватке продовольствия, о советских советниках, о причинах моего якобы побега. Некоторые слова были подчёркнуты карандашом.

– Разработан код, – продолжил генерал. – Вы будете встраивать данные в ответы. Порядок употребления заранее определённых слов позволит передать сетку квадрата, направление и приблизительное расстояние до нескольких ориентиров.

– И журналисты обязательно напечатают именно эти слова?

– Не обязательно. Поэтому интервью должно быть несколько. Для телевидения, радио, газет. Вы сами об этом попросите и будете повторять ключевые фразы в разных вариантах. Аналитическая группа просмотрит все опубликованные материалы и восстановит сообщение.

Я пролистал страницы.

– А если они станут задавать свои вопросы?

– Будете отвечать, возвращая разговор к подготовленным темам. Вы должны выглядеть разговорчивым, обиженным, злым и желающим оправдаться.

– Это будет несложно.

Климов посмотрел на меня, но промолчал.

– Что ещё я должен буду сообщить?

– Число живых пленных, состояние охраны, вооружение, распорядок, наличие минных полей, транспорта, радиосвязи и ближайших сил противника. Для этого предусмотрены дополнительные фразы.

– Через газету передать численность охраны и расположение пулемётов?

– В пределах возможного. Детали операции будут зависеть от того, какие сведения удастся получить.

– А если интервью не будет?

– Обязательно будет, они не упускают любую возможность, показать вмешательство СССР в данный конфликт. Но если нет, то тогда придётся искать другой канал. Записка посреднику, иностранному врачу, сотруднику Красного Креста, священнику. Возможности могут появиться уже на месте.

– А могут и не появиться.

– Могут.

Я вернулся к столу и сел.

– Почему я?

Генерал посмотрел на Климова, словно разрешая ему ответить. Особист кивнул и заговорил.

– Вы подходите по нескольким причинам. У вас имеется реальная история, которую невозможно было бы быстро создать искусственно. О ней знает достаточно большое число свидетелей. Вы недавно вернулись из района боевых действий и можете убедительно объяснить побег страхом перед судом. Вы имеете опыт действий в тылу противника, умеете ориентироваться и способны переносить допросы.

– Последнее вы вчера проверили?

– В том числе.

– Поэтому препараты и полиграф?

– Нам нужно было выяснить, насколько вы контролируете себя в изменённом состоянии и есть ли в ваших показаниях сознательная ложь.

– А если бы нашли?

– Следствие продолжилось бы обычным порядком, а вот операцию пришлось бы отменить.

Я невесело усмехнулся.

– Значит, вчера вы решали, отправить меня спасать людей или везти в Москву под конвоем.

– Не совсем так.

– Именно так.

Генерал положил ладонь поверх документов.

– Есть ещё одна причина.

Я ждал.

– Люди, которые вернулись с вами из рейда, дали вам чрезвычайно высокую оценку. Все, без исключения.

– Где они?

– В безопасности.

– Это не ответ.

– Они все уже отправлены в Советский Союз. Один продолжает лечение. Все они так же, как и вы, пока под следствием, и только от вас зависит их дальнейшая судьба.

– Это угроза? – Вспыхнул я.

– Задачу надо выполнить Серёгин – Не ответил мне генерал – А выполнить её можете только вы. Других людей с уже готовой легендой и необходимой подготовкой у нас тут попросту нет. И попытка у нас только одна, шанса повторить всё больше не будет. Вы можете отказаться, Серёгин. Это будет ваше решение, но прежде чем принять его, ещё раз посмотрите на фотографии.

Он разложил их передо мной. Тридцать три человека. Два пилота и тридцать один геолог. Я медленно перебирал снимки. На одном пленные сидели на земле возле разбитого фюзеляжа. На другом шли колонной под охраной. На третьем осталось только двенадцать человек, и невозможно было понять, где остальные. За кадром, в другом лагере или уже мертвы.

– Сколько из них живы сейчас?

– Точно неизвестно. На самой свежей фотографии опознаны девятнадцать.

– Раненые есть?

– Да. Как минимум пятеро получили травмы при падении. Один пилот тяжело ранен в ногу. У нескольких геологов признаки истощения и тропических заболеваний.

– Женщины?

– Четыре.

– Врачи среди них?

– Нет.

Я отложил фотографии. Суки… зачем они показывают их мне? Положили перед глазами лица людей, которые сидели где-то в буше и ждали помощи, даже не зная, что их ищут. Намекнули, что пострадают парни, если я откажусь. Я прекрасно понимал, что происходит. Мной манипулировали. Грамотно, спокойно и без лишних слов.

– Как должен выглядеть побег?

– Вы признаетесь в том, что присвоили деньги, по вашим показаниям выйдет так, что они остались в тайнике на нейтральной полосе перед линией фронта. Вы вызоветесь показать тайник на местности, и вас туда повезут. Во время выхода на нейтральную полосу уже на передовой вы нападете на конвой и сбежите.

– По-настоящему?

– Максимально правдоподобно. Охрана окажет сопротивление, после чего вы уйдёте. Противник должен получить подтверждение, что побег был настоящим. Будет стрельба, раненые и официальное сообщение о вашем розыске.

– Раненые?

– Один из сопровождающих получит лёгкое ранение, а после вашего исчезновения начнутся поиски. По радио передадут ориентировку, которую противник сможет перехватить.

– Ангольцы знают об операции?

– Нет, в курсе будут только несколько наших проверенных сотрудников и пару кубинцев.

– Что за кубинцы?

– Руководитель будущей спецоперации и командир подразделения которое будет производить освобождение пленных.