Читать книгу "Князь тишины. Том 2"

Князь тишины. Том 2

Глава 1

– Павел Ильич! – Я легонько встряхнул его за плечо. – Держись!

Пристав застонал, его веки дрогнули. Сознание возвращалось, и слава богу. Но времени на совсем не оставалось. Что-то происходило. Что-то нехорошее. И я это чувствовал.

– Где… – Воскобойников огляделся.

И тоже почувствовал густые темные эманации.

Воздух сгущался, наполняясь запахом озона и… чего-то еще, что совсем мне не нравилось. Знакомый, отвратительный запах черной магии, но в тысячу раз мощнее.

– Ты как? – спросил я.

– Нормально… Живой… А эти твари?

– С ними разобрались. Пошли, скорее!

Мы вышли из пещеры.

Угрюмово… Вот уж действительно говорящее название для деревеньки! Дождь, которого и в помине не было пять минут назад, уже вовсю хлестал в лицо ледяными иглами.

Я поднял голову. Небо почернело, расползаясь от вершины скалы, под которой мы стояли. Тучи, словно по чьей-то адской воле, клубились, сбиваясь в гигантский, медленно вращающийся вихрь. Его центр нависал прямо над поселением.

– Что за черт… – хрипло выдохнул Воскобойников.

– Ловушка, – сквозь зубы процедил я. Мои внутренние «антенны», чувствительные к искажениям реальности, визжали от боли. Хватило и секунды, чтобы понять, что случилось. – Те твари… их не просто так прислали сторожить это сатанинское место. Они были сигнальными маяками.

– Как это? – не понял Воскобойников.

– Мы их уничтожили – и включили сирену. Теперь их хозяин знает, где мы, и не хочет, чтобы мы ушли.

– И что же, дождик, по его мнению, остановит нам? – усмехнулся Павел Ильич, но тут же смолк.

С низким, нарастающим гулом, будто гигантский камень терся о другой камень на небесной тверди, поднялся ветер. Сначала это был лишь резкий порыв, сорвавший с меня фуражку. Через несколько секунд он превратился в сплошной, воющий поток, вырывавший с корнем кусты и гнущий вершины молодых елей.

– Скорее! К трициклу! – закричал Павел Ильич, перекрывая вой стихии.

Мы бросились бежать вниз, к опушке, где оставили транспортное средство. Сделать это оказалось не так-то просто. Ветер бил в лицо и в грудь, пытался опрокинуть, повалить с ног. Мелкие камни и щепки летели, как пули. Добежать удалось чудом.

Трицикл стоял, безнадежно поваленный набок могущественным шквалом. Стекло коляски разбито. Попытка завести мотор не увенчалась ничем – магический двигатель лишь выдавил из себя клубок искр и захлебнулся. Эфир вокруг был слишком густым, искаженным. Магия шторма глушила любую попытку технологического или магического действия.

– Пешком! К деревне! – решил Воскобойников. – Переждем в избе!

Это было единственное разумное решение.

Мы побежали в Угрюмово под аккомпанемент первой раскатистой грозовой дроби. Молнии, багрово-лиловые, начали бить в поля вокруг села, очерчивая его огненным частоколом. С неба посыпался град – угловатый, острый, как осколки стекла. Он зазвенел по крышам, выбивая остатки стекол в окнах.

Деревня уже была в панике, но панике странной, затхлой. Люди заперлись по избам, словно привыкшие к таким необычным природным явлениям. Сквозь запертые ставни доносился приглушенный плач, молитвенные песнопения на древний, непонятный лад.

Мы ворвались в первую же избу, ту самую, где жил писарь Микола. В сенях нас встретила та самая злющая тетка. Ее лицо было теперь пепельно-серым от ужаса.

– Не пущу! – зашипела она, хватая кочергу и преграждая нам путь. – Принесли погибель! Антихристы! Чур меня!

– Да вы чего? Погибнем же! – рявкнул Воскобойников.

– Ох, грехи наши тяжкие, грехи… – пробормотала она, не глядя ни на кого. – Напасть какую навели… Такой погоды отродясь не бывало! Это ж язва господня! Мор!

– Какая язва, баба? Погода и погода. Гроза.

– Какая уж там гроза! – всплеснула тетка руками, обращаясь наконец к нему. Ее голос взвизгнул. – Это вы! Вы ее навели! С самой бурей вкатились в нашу деревню, антихристы! Чур меня, чур! Век тихо жили, и горя не знали, а вы со своими столичными штучками… да на машине дьявольской…

– Мы приехали искать пропавших людей, – сказал я как можно спокойнее. – Не мы бурей управляем.

– Врете все! – тетка была неумолима, страх делал ее слепой и злой. – Чтоб вы издохли здесь, сгинули! Только зачем же нас-то, старых да малых, под смертный грех подводите? Уйдите! Уйдите отсюда, пока все живы!

– Куда уйти, тетка? – резко спросил Воскобойников. – Ты сама послушай, что на улице творится! Пешком до калитки не дойдешь – с ног сшибет!

– А вы на машине своей! На греховной! Уезжайте! Увозите с собой эту напасть!

– Машина сломана, – безжалостно констатировал Павел Ильич. – Мы здесь, как и вы. В одной западне.

Тетка замотала головой, словно отгоняя мух, и снова забормотала молитвы, уже не обращая на нас внимания. Она решила, что мы – воплощение зла, и диалог с воплощением зла невозможен.

В этот момент Микола поднял голову. Лицо его было мокрым от слез, но в глазах, помимо страха, появилась какая-то тупая, отчаянная решимость.

– Тетка… – прохрипел он. – Пусти их. Пусть сидят.

Тетка обернулась к нему, глаза ее полыхнули.

– Ты чего, Микола, рехнулся?! Пусти этих… этих…

– Пусти, – повторил тот. – Забьет же их град. Или молния спалит. Не по-людски это. Не по-божески.

Последняя фраза подействовала на тетку. Она передернула плечами и освободила проход.

Я подошел к маленькому закопченному окошку, затянутому бычьим пузырем. Сквозь мутную поверхность было видно, как небо продолжает сгущаться. В центре вихря, над площадью у часовни, начало формироваться нечто – сгусток еще более плотной, непроглядной черноты. От него тянулись вниз, к земле, длинные, извивающиеся щупальца из тени и града. Они медленно «осматривали» деревню, как щупальца спрута.

– Он ищет, – прошептал я. – Ищет нас. Чужая магия, чужая воля… Сигнал от его стражей был как кровь в воде для акулы. Он приплыл на пир.

Воскобойников сжал кулаки.

– Что можем сделать? Пробиться сквозь эту бурю?

Я мысленно прикинул силы. Шторм был колоссальным магическим конструктом, вплетенным в саму местность. Пробить его в лоб… Возможно. Если выложиться полностью. Но тогда я останусь без сил, буквально пустой оболочкой, перед лицом того, кто ту бурю навел. А этот «кто-то» уже был здесь, на пороге.

– Вряд ли сможем, – честно сказал я. – Это барьер. Он отрезает Угрюмово от мира, сворачивает пространство в петлю. Шансов мало.

– Что же тогда делать? – спросил Павел.

Я промолчал – пока не знал ответа на этот вопрос.

– Значит, сидим, – заключил Воскобойников. Он не выглядел паникующим. Скорее, сосредоточенным, как перед сложной операцией. – Ждем, пока это… существо само уйдет?

– Вряд ли оно уйдет добровольно, – я отошел от окна. – Оно пришло по сигналу и теперь знает, что здесь есть мощный источник магии – я. Оно будет пытаться добраться. Буря – это не только барьер, но и способ выкурить нас из укрытия, заставить действовать, сделать ошибку.

– Из-за вас… Это все из-за вас… – повторно начала тетка, но не договорила – в дверь постучали.

Все повернулись на звук.

Дверь в сени с треском распахнулась, и внутрь ворвалась, заливаясь истеричным плачем, старуха – соседка, что жила через два дома. Лицо ее было искажено таким первобытным ужасом, что даже Воскобойников вздрогнул.

– Беда! Ой, православные, беда-то какая! – захлебываясь слезами и отчаянно крестясь, выкрикивала она. – Погост… погост наш…

– Успокойся, бабка! – резко оборвал ее Павел Ильич, хватая ее за плечи. – Какой погост? Что случилось?

– Зашевелился он! Ой, мати свет-заступница… Зашевелился! Земля-то на могилках… она пучит! Кресты падают… и… и…

Она не могла выговорить дальше, только тыкала костлявым пальцем в сторону окна, туда, где за избами должно было быть старое кладбище.

Ледяная пустота разлилась у меня внутри. «Погост зашевелился». В контексте всего, что произошло – убитые стражники, черная магия, буря-ловушка – это могло означать только одно. Ритуал уже не просто привлекал сущность. Он использовал то, что было под рукой. А под рукой были мертвецы. Много мертвецов. И недавние, и старые.

Я обменялся взглядом с Воскобойниковым. В его глазах я прочитал то же самое понимание, ту же холодную, беспощадную логику солдата, знающего, что такое поле боя после сражения.

– Нежить, – одними гудами прошептал он, чтобы только я услышал. – Поднимают нежить. Чтобы поймать нас.

Микола на лавке издал странный, хриплый звук и, кажется, лишился чувств.

А тетка Миколы… с ней произошла странная перемена. Её метания и бормотания прекратились. Она застыла посреди горницы, как столб. Пальцы, сложенные для крестного знамения, замерли в воздухе. Потом медленно, очень медленно она опустила руку. И её тихое, монотонное ворчание, обращенное теперь не к нам, а в пространство, к стенам, к самым темным углам, обрело новый, леденящий душу смысл.

– То-то и оно… То-то и оно… – зашептала она, качая головой. – Говорила же… Говорила, не к добру чужаки в такую пору… Не к добру буря эта, с молниями лиловыми… Это ж не гроза… Это отпевание… Всеобщее отпевание…

Она обвела нас пустым, невидящим взглядом.

– Вы думали, вас одних забрать хотят? Ан нет… Зря Микола надеялся… Зря впустил… Где же это видано. Чтобы покойники оживали…

Она вдруг резко повернулась к племяннику.

– Вставай, дурень! Слышишь, баба Дуся что говорит? Погост! Наш погост! Где дед твой лежит, и бабка, и отец с матерью… Все зашевелились!

Она снова закрестилась.

– Кончина… Всех нас поминай как звали… И их, – кивок в нашу сторону, – и нас… Всех в одну яму… Заживо… заживо в могилу…

Её ворчание перешло в невнятный, похожий на заупокойную песнь, напев. Это было, пожалуй, страшнее любой истерики.

Я кивнул Миколе.

– Самогон есть?

– Есть.

– Налей ей. И сам выпей. Для успокоения нервов.

Микола всхлипнул на лавке. Потом медленно, как старик, поднялся, пошатнулся и, не глядя ни на кого, поплелся в темный угол горницы, к приземистому, засаленному ларю. Откинул крышку, порылся внутри и вытащил глиняную полуторалитровую «баллонку» с мутной жидкостью и три стопинки – грубые, толстые стекляшки.

Поставил стопки на стол с глухим стуком, отткнул пробку «баллонки». Резкий, кисло-сладкий запах самогона, вонючий и сильный, ударил в нос, перебивая на мгновение запах страха и затхлости.

– На… – хрипло сказал он, наливая первую стопку до краев. Прозрачная жидкость слегка пенилась. – Пейте.

Он протянул первую стопку мне. Потом налил вторую – Воскобойникову. Третью – для тетки.

Выпили.

Микола налил себе, закашлялся. Вновь всхлипнул.

– Соберись, – буркнул я. Микола вздрогнул и замолк, уставившись на меня широкими, мокрыми глазами. – Слезами мы все тут зальем. А воды и без того достаточно.

– Да как тут успокоиться? – совсем тихо произнес он. – Тут деревья вон валит. Того и глядишь дома начнет ломать. А куда мы без хаты? Никуда! Да еще и мертвяки…

Писарь сглотнул, пытаясь совладать с дрожью.

– Ни пешком, ни на лошади не выйти отсюда. Хоть цепелин не запускай!

Я обменялся с Воскобойниковым мгновенным взглядом.

– Цепелин? – переспросил я, наклоняясь к Миколе. – У вас здесь что, дирижабль есть?

Писарь понял, что проговорился, и съежился, будто ожидая удара.

– Н-ну да… У деда, Коршуна, Федора Кузьмича. Он вон, на отшибе, у самой скалы живет. Старый аэронавт, с войны еще… Маленький, одноместный, почтовый… Но он же не полетит в такую дьявольщину! Да и дед не согласиться сам, бережет как зеницу ока цепелину свою…

Цепелин. Слабая, призрачная надежда, но единственная в этом заколдованном круге. Воздух. Над бурей. Если этот шторм – кольцо, замыкающее пространство вокруг деревни, но не уходящее высоко в стратосферу…

– Он исправен? – быстро спросил я.

– Дед говорит, что да… По праздникам запускает, мальчишкам показывает… Но…

– Приведи нас к этому деду, – оборвал его Воскобойников. Слово было сказано тоном, не допускающим возражений. – Сейчас же. Если мы уйдет из деревни – того и гляди что и буря пройдет.

Это подействовало лучше любых уговоров.

– Пройдет?

– Скорее всего да, – кивнул я.

– И мертвяки…

– Гарантировать мы не можем. Могу лишь сказать, что тут задействованы какие-то магические механики, которые активизировались при нашем появлении. Если мы исчезнем, то, вероятно, исчезнут и они.

Микола тут же подскочил, направился к выходу. Махнул нам:

– Пошли.

Улица превратилась в коридор кошмара. Багровые вспышки молний на мгновение осветили исковерканные силуэты домов, летящую щепу, град, который теперь чередовался с хлопьями липкого, черного снега. Ветер закружил, менял направление, пытаясь сбить с ног, загнать в тупик.

– Матерь божья! – только и смог вымолвить Микола. – За мной! Не отставайте!

Мы двинулись цепью: Микола впереди, пригнувшись, крестясь и громко молясь; я сзади, прикрывая Воскобойникова, постоянно сканируя окружение на предмет магических аномалий.

Щупальца тьмы продолжали свою работу. Мы увидели еще два таких же черных, пульсирующих столба, вросших в землю у околицы. От них по мерзлой почве расходились темные прожилки, как корни ядовитого растения. Воздух вокруг них был густым, сладковато-гнилостным, и дышать им становилось трудно.

Мы двигались по единственной более-менее прямой улице, ведущей к часовне, видневшейся на возвышении как темный, расплывчатый силуэт сквозь пелену дождя и града. До нее оставалось, наверное, двести шагов. Казалось, вот-вот…

Как вдруг воздух впереди сгустился.

Это было не похоже на порыв ветра. Скорее физический барьер, внезапно выросший из ничего. Воздух потемнел, забурлил, как кипящая смола, и из него стал медленно, с тихим шипящим звуком, вытягиваться черный столб. Он медленно, с чудовищной, неживой плавностью раскачивался из стороны в сторону, как маятник, или как голова змеи, ищущей добычу по теплу и запаху. Он явно ощупывал пространство.

И он стоял прямо на нашем пути.

Глава 2

Перебежать улицу в сторону было нельзя – там зияла темная пасть переулка, из которого доносились уже не абстрактные звуки, а вполне конкретное – тяжелое, шаркающее, множественное шевеление. Там тоже были эти столбы, будь они неладны!

– Стоять! – резко, но негромко скомандовал я, вжимаясь спиной в шершавое бревно ближайшей избы. Все замерли.

Столп, качнувшись в нашу сторону, замер. Он был в двадцати шагах. От него исходил леденящий ментальный холод. Я чувствовал, как он сканирует пространство перед собой. Ищет жизнь. Яркую, горячую, пульсирующую жизненную силу. И особенно – чужеродную магию. Мою магию.

«Спрятаться», – пронеслось у меня в голове.

Я быстро огляделся. Рядом с нами, у стены избы, стояла большая, полупустая бочка для дождевой воды. Дальше, в углу двора, валялась груда мокрого, почерневшего сена, прижатая сверху старым колесом от телеги. Это было всё.

Идея была безумной. Но иного выбора не было.

– Микола, – прошептал я, едва шевеля губами. – В сено. Зарыться. Дышать тихо. Не шевелиться.

– Павел Ильич, – я кивнул на бочку. – Ты – туда. Затаиться.

Они с минуту смотрели на меня, не понимая. Столп снова качнулся, стал медленно, но неотвратимо плыть в нашу сторону, ощупывая пространство перед собой.

– Быстро! – прошипел Воскобойников, первым сообразив. Он бесшумно перекатился к бочке и, пригнувшись, замер за ней, слившись с тенью и стеной.

Микола пополз к куче сена. Тихо матерясь, начал зарываться в мокрую, вонючую массу.

А я остался на виду. Мне нужно было сделать две вещи. Первая – скрыть свою ауру, свою магическую сигнатуру. Я резко, как ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, свернул свое внутреннее сияние, загнал его в самую глубь, под спуд, сделав себя на магическом уровне неотличимым от промокшего бревна или камня. Это было мучительно, как задержать дыхание до посинения.

Вторая веща была сложнее. Нужно было обмануть сам «сенсор» столпа. Он искал жизнь. Что противоположно жизни здесь и сейчас? Смерть. Но не настоящую – её не сымитируешь. А её эхо. Её образ.

Я прижался к стене, закрыл глаза и, не используя собственной силы (это бы сразу выдало меня), начал очень осторожно, как тончайшей кистью, рисовать в пространстве перед нашим укрытием иллюзию. Не визуальную – её бы ветер разорвал. А чувственную, эмоциональную. Я собрал отголоски страха, витавшие в воздухе (их было более чем достаточно), смешал их с воспоминанием о холодной пустоте, исходящей от мертвецов в пещере, и наложил этот «отпечаток» на наше реальное местоположение, но чуть в стороне, у соседнего пустого сарая. Получился фантом, маяк для слепого сенсора: «Вот здесь была жизнь, но ее только что погасили. Здесь теперь лишь пепел и тлен».

Столп, доплыв до сарая, замер. Он склонился над тем местом, пульсируя чуть ярче. Он «обнюхивал» мою ловушку. Мгновение, показавшееся вечностью. Потом он медленно, разочарованно, отплыл обратно, к центру улицы, и начал раскачиваться на месте, снова слепо сканируя окрестности, но уже потеряв наш четкий след.

Я не двигался, не дышал, пока черный столб, наконец, не начал медленно таять, растворяясь в бушующем воздухе, как чернильная капля в мутной воде. Опасность миновала. На время.

– Пошли, – выдохнул я, чувствуя, как с меня градом льёт пот, смешиваясь с ледяным дождем. – Быстро. Пока не появился следующий.

Дом Коршуна стоял на отшибе, притулившись к отвесной скале, которая служила ему естественной защитой с одной стороны. Это была не изба, а скорее мастерская или ангар – длинное, низкое сооружение из темного бревна с огромными, ныне наглухо закрытыми воротами. Из трубы валил дым – старик был дома.

Мы вломились внутрь, едва не высадив хлипкую дверь. Внутри пахло смолой, бензином, маслом и старым табаком. В свете керосиновой лампы, качающейся от сквозняка, перед нами предстал тот самый дед Коршун.

Он был худой и жилистый, как корень векового дерева. Лицо – карта шрамов и морщин под короткой, щетинистой сединой. Нисколько не удивился нашему визиту, словно ожидал гостей. Лишь медленно поднял на нас взгляд – острый, оценивающий, как у старого фронтового разведчика.

– Миколка? – хрипло спросил он, верят в руках увесистым разводным ключом. – С кем пришел?

Писарь, промокший и трясущийся, только промычал что-то невнятное. Я шагнул вперед, скинув с плеч промокший плащ.

– Меня зовут Александр Бестужев. Это пристав Павел Воскобойников.

– Кузьмич, – представился старик. – Чего пришли?

– Нам нужна ваша помощь. Срочно.

Старик не шелохнулся, только глаза его сузились.

– Помощь? В такую-то муть? Помочь умереть по-тихому в избе, а не на улице? Так нехай тетка Миколкина сварить вам чего, помирать сытней будет. Щи она варит такие – тараканы разбегаются!

Он сипло рассмеялся.

– Нам нужен ваш цепелин, – четко, без обиняков, сказал я. – Чтобы перебраться через бурю.

В ангаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в трубе и стуком града по кровле.

Коршун глянул на нас и вдруг… рассмеялся.

– Цепелин? В такую-то погоду? – Он ткнул ключом в сторону стены. – Мальчик, ты с ума спятил. Это же верная смерть. Мой «Василиск» – он почтовый, старенький, не военный цеппелин. Его как щепку переломит на первом же порыве. Газу в баллонах – на грош. Поднимет от силы двоих, и то, если в гору не пойдет. А туча-то, глянь, до небес. Это не буря. Это стена. Могильная стена.

Я слушал старика внимательно и вдруг понял, что говорит сейчас с нами не испуганный обыватель. Это был человек, видавший всякого, из военных, знавший цену риску и наверняка не раз смотревший в лицо смерти. С такими нельзя спорить. Тут иной подход нужен. С ним надо говорить только на одном языке.

– Отец. Я не спрашиваю тебя о шансах. Я говорю о долге и чести.

Старик перестал ухмыляться. Его острый взгляд впился в меня, сканируя, пытаясь понять, что изменилось.

– Твоя деревня превратилась в ловушку. Ловушку для нас. Жители – невольные заложники этого шторма. Ты, старый солдат, будешь и дальше сидеть в этой конуре, зная, что твои соседи обречены на убой, лишь бы оттянуть свой черед? Или есть в тебе еще хоть капля чести, чтобы попытаться нарушить этот проклятый круг?

Я видел, как сжались его челюсти, как загорелись глубоко посаженные глаза. Он не привык, чтобы с ним так говорили. И еще меньше он привык, чтобы в этих словах была такая леденящая правда.

– Ты кто такой, мальчишка, чтобы мне про честь толковать? – проскрипел он, но в его голосе уже не было насмешки. Только вызов.

Я подошел ближе, не сводя с него взгляда.

– Я тот, кто взял на себя долг остановить это. С твоей помощью или без. Но твой «Василиск» – единственный ключ. А ты – единственный, кто может им воспользоваться. Я прошу тебя не как мальчишка. Я прошу тебя как… тот, кто понимает, что значит нести ответственность за жизни других. Сделай то, что должно. Дай нам шанс.

Мы стояли, глядя друг на друга – седой ветеран в засаленной фуфайке и юноша с глазами, полными древней, нездешней твердости. Тишина длилась несколько ударов сердца. Потом Коршун с силой швырнул ключ на стол. Он встал, и несмотря на сутулость, в его фигуре вдруг появилась былая выправка.

– Черт с тобой, – пробурчал он. – Слово чеканишь, как гвозди. Вижу в тебе стать. И это мне нравится. Помогу. Но предупреждаю – гроб летающий, а не цепелин. За жизни ваши я гарантий не несу. Сами себе хозяева и сами напросились. Иди за мной.

Он взял керосиновую лампу и повел нас вглубь дома, к тяжелой, окованной железом двери. Открыл ее, и мы вошли в ангар.

Это было огромное, вытянутое помещение, вырубленное, кажется, прямо в скальном основании. Воздух здесь был холодным и пах жженой резиной. В свете лампы, бросавшей гигантские, пляшущие тени, предстал «Василиск».

Цепелин был меньше, чем я ожидал. Сигарообразная оболочка из прорезиненной ткани, когда-то серебристой, а ныне покрытой пятнами починок и потертостей, висела под высоким потолком на толстых тросах. Под ней болталась гондола – грубая, обшитая фанерой и жестью открытая коробка. Вся конструкция дышала кустарщиной.

– Эта развалюха?.. – только и смог выдавить Павел.

Коршун гордо прошел вдоль гондолы, похлопывая ладонью по обшивке, будто по крупу старого коня.

– Вот он, красавец. Карбюраторный мотор «Аргус», немецкий, трофейный, 12 лошадей. Газ – водород, баллоны вот там. Навигация – компас да глаза. Высотомер – по щелчкам в ушах. – Он обернулся ко мне. – Говорил же – гроб. Но летает. Летал.

– И полетит еще, – сказал я, глядя на старика, а не на машину. – Что нужно сделать?

Коршун засуетился с неожиданной для его лет энергией.

– Помогайте! Миколка, дуй к баллонам, проверь давление! Ты, – он кивнул на Воскобойникова, – со мной на прогрев мотора. А ты… – он посмотрел на меня, – открой главные ворота. Только чур, не все сразу, на щель, ветер сейчас рвать будет. И готовься – как выкатим, долго возиться нельзя. Садиться и уходить надо быстро. Понял?

«Понял», – кивнул я, направляясь к массивным, уходящим под самый потолок воротам ангара.

Выкатить «Василиск» на улицу оказалось не так-то просто. Массивные ворота ангара, едва приоткрытые, тут же были вырваны ветром и захлопнулись с таким грохотом, что, казалось, разнесут всю постройку. Мы втроем – я и Воскобойников, навалившись плечами, едва удержали одну створку, пока Микола и Коршун, цепляясь за мокрые канаты, вытягивали дирижабль на утоптанную площадку перед домом. «Василиск» метался на привязи, как пойманная птица, его оболочку било градом, а длинная гондола норовила перевернуться от каждого шквала.

– Залезай! Быстро, черти полосатые! – заорал Коршун, уже вцепившись в поручни открытой кабины. Ветер рвал слова изо рта.

Гондола радости не внушала. Спереди – низкий ветровой козырек из плексигласа, весь в царапинах и трещинах. По бокам – лишь поясные поручни да ремни для пристегивания. Пол – деревянный настил, весь дырявый. Место пилота – простой табурет перед штурвалом и панелью с дрожащими стрелками манометров и тахометра.

Мы вскарабкались внутрь, едва не сбросив друг друга. Я пристегнулся к поручню рядом с Коршуном, Воскобойников – позади, крепко ухватившись за спинку табурета.

– Отдать концы! Отдать, Миколка, слышишь, драть тебя! – закричал Коршун, одной рукой выламывая какую-то чеку, другой – дергая рычаг зажигания.

Снизу, едва приметный в кромешной тьме и хлещущем дожде, Микола распутал причальные канаты. Последний трос отскочил, и «Василиск» дернулся, словно сорвавшаяся с цепи собака.

Мотор, которому Коршун минуту назад молился, захлебнулся, чихнул и заглох.

– Вот же бестия! – взревел старик, отчаянно дергая ручку стартера. – Заводись, железяка проклятая, я тебя по щам… а!

Мотор рявкнул, выплюнул сизый дым прямо в наши лица и затарахтел неровной, надсадной дрожью. Пропеллер, едва видный позади, завертелся, превращая дождь в горизонтальные струи.

– Держись! Берем то, что дают!

Коршун потянул штурвал на себя. «Василиск» дрогнул всем корпусом, но с места не тронулся. Казалось, сама буря пригвоздила его к земле свинцовой ладонью.

– Давай, родимый, давай! Не картошку же везем! – забормотал Коршун, играя рычагами. Мотор взвыл на пределе, оболочка над нами напряглась. И вдруг – рывок. Ветер подхватил нас, как щепку, и понес вдоль скалы.

Нас закрутило. Земля ушла из-под ног резко. Начало бросать из стороны в сторону. Сначала в темную стену леса, от которой чудом вывернул резкий бросок штурвала и матерная тирада Коршуна. Потом ветер, сменив направление, рванул вверх, в низко нависшие, клокочущие тучи. Уши заложило, в глазах потемнело.

– Куда прешь, ушастый, видишь же, дерево, правая педаль, блин, отдай! Да не туда! Над ней, я же говорил, над, сука, тучей! – ругая самого себя, закричал Кузьмич, крутя штурвалом. – Против шерсти идем!

«Василиск» заскрипел всеми суставами. Мы поднялись еще выше, и вошли в бешеный водоворот.

Нас начало швырять еще сильней. То мы помчались почти вертикально, и с пола гондолы в лицо захлестали ледяные потоки накопившейся воды. То дирижабль заклевал носом, и показалось, что мы сейчас врежемся в черное, невидимое нечто внизу – то ли землю, то ли саму тень бури.

– Разобьемся! – выдохнул Воскобойников. – Ей-богу разобьемся!

– Не дрейфь, солдат! Прорвемся! – рявкнул Коршун. – Высотомер, шаромыжник, глохнет! Компас пляшет, как девка на празднике! Не беда – где наша не пропадала? Опа! Сейчас свалимся в штопор, держись за ж… за ремни!

Я, стиснув зубы, попытался помочь ему магически. Утихомирить бурю я не мог, но мог на несколько секунд уплотнить воздух вокруг левого борта, создать импровизированную «стенку», чтобы нас не перевернуло. Это помогло. «Василиск» выровнялся, пошел спокойней.

– Ты что там колдуешь, юноша? – спросил Коршун, боковым зрением заметив слабые синие искорки на моих пальцах, цеплявшихся за поручень. – Не мешай пилоту работать!

Но в следующее мгновение, когда очередной сумасшедший порыв швырнул нас в почти полную петлю, он крикнул уже другое:

– Поддай газу с кормы, сейчас с килем прощайся!

Я едва успел среагировать, послав импульс в хвостовую часть. Дирижабль выправился с жутким скрипом.

Мы кружили в этом аду, казалось, вечность. Время потеряло смысл. Было только ледяное лицо ветра, тряска, рев мотора и монотонный, как заклинание, мат старого пилота, который одним лишь чутьем и волей удерживал хрупкую машину в небе, отвоевывая у хаоса каждый метр высоты. Коршун не летел сквозь бурю – продирался сквозь нее. И понемногу, очень понемногу, «Василиск», скрежеща и стеная, начал по спирали выбираться из самого пекла, туда, где багровые молнии били уже не в упор, а где-то далеко внизу, и вой ветра стал не таким всепоглощающим, а более глухим, далеким.

Но тьма… она была по-прежнему плотной и густой, как чернила. Лишь редкие багровые вспышки где-то внизу ненадолго освещали клубящиеся, как смрадный дым, тучи.

– Кажется, проскочили самое пекло! – прокричал я, едва различая в темноте профиль Коршуна, вцепившегося в штурвал.

– Не радуйся раньше времени, юноша! – рявкнул старик, не отрывая взгляда от дрожащих стрелок. – В этой мути может быть всякое… Черта с два мы уже выбрались, просто сменили декорации. Держи уши… Верти!

Едва он это произнес, как слева, из казавшейся сплошной черной стены облака, вынырнула тень. Быстрая, угловатая, неестественная. Не птица. Скорее, гигантская, скрюченная летучая мышь, с длинными костяными наростами вместо крыльев. За первой – вторая, третья. Они молча выплывали из тьмы, словно рожденные самой грозовой мглой, и их пустые глазницы были направлены на нас.

– Стервятники штормовые! – заорал Коршун. – Сашка, ек-макарек! Не зевай, там в ящике под ногами ящик. Хватай его!

Я на ощупь нашел упомянутый ящик. Внутри лежало что-то тяжелое, холодное и явно металлическое.

– Это чего?

– Стрелялка! Давай же! Доставай скорее. А то сожрут нас!

Старое кавалерийское ружье-обрез, на дуло которого была наварена примитивная сошка для упора. Оружие из прошлого века, от этого не менее надежное. И смертоносное.

– Ну чего же ты ждешь? – проворчал Коршун.

Оружие загрохотало. Магические переделки превратили обрез в настоящий автомат, способный стрелять очередями!

Одна из тварей, налетевшая прямо на линию огня, взорвалась комком черной слизи и костяной крошки.

– Так ее! – радостно воскликнул Коршун, выворачивая штурвал.

Еще одна тварь тут же пошла в атаку, летя прямо на нас. За ней – еще одна. И еще…

– Бей! Бей гадов!

Воздух вокруг наполнился свистом, скрежетом и пронзительными, не животными криками существ. Они бросались на нас, целясь в оболочку, в гондолу. Я прижал приклад обреза к плечу, поймал в прицел темную фигуру, пикирующую прямо на ветровое стекло, и нажал на спусковой крючок. Отдача ударила в плечо, как молот. Существо вздрогнуло, отлетело в сторону и растворилось в тумане.

– Молодца! Точно стреляешь! – закричал Коршун, мастерски лавируя, чтобы подставить оружие под лучшие углы. – Только по оболочке не лупи! Она и так на честном слове!

Бой был хаотичным, яростным и очень коротким. Нас было трое с одним ружьем, а тварей – с десяток. Однако отпор давали мы им хороший и вскоре твари исчезли из виду.

– Вроде отбили! – прокричал Воскобойников.

В этот момент из-под самого днища «Василиска», из особенно густого клубка черных туч, вынырнула последняя, самая крупная тварь. Она не стала пикировать. Просто раскрыла свои костяные жвала и, прошивая оболочку, как нож масло, вцепилась в бок сигары над самой гондолой.

Раздался звук, от которого похолодела кровь – долгий, тоскливый шипящий свист.

– Чтоб тебя, холера! – рев Коршуна перекрыл все. – Шар пробили! Газ уходит! Держись, падаем!

«Василиск» болезненно дернулся носом вниз. Стрелка альтиметра, до этого медленно ползущая вверх, затанцевала и пошла в обратную сторону. Падение было стремительным. Мотор, работавший на пределе, теперь с надрывным воем пытался компенсировать потерю подъемной силы.

– Куда садиться?! Ничего не видно! – крикнул Павел Ильич, вглядываясь в непроглядную мглу под нами. Там не было ни земли, ни огней, ничего – только бурлящая чернота и багровые отсветы далеких молний.