Читать книгу "Князь тишины. Том 1"

Глава 3

– Держись! – обернулась спасительница. – Покатили!

Зарычав, словно тысяча дьяволов, мотоцикл рванул вперед, выкидывая из-под колес осколки кирпичей и липкую коричневатую грязь. На повороте я едва не грохнулся, еще крепче вцепившись в девушку. Та ехала лихо, а лучше даже сказать – как Бог, вернее, черт, на душу положит, нарушая все писаные и неписаные правила недавнего «Уложения о магически-технических повозках».

Въехав в город, мы резко свернули направо и едва не врезались в груженую бочонками телегу! Снова рычание, резкий поворот с таким жутким наклоном, что казалось, мои волосы сейчас начнут подметать мостовую!

Ветер и грязь в лицо! Обжигающие клубы пара, и рев… этот жуткий рев! А как трясло! Особенно, когда выехали на мостовую. Куда мы несемся, черт подери? Вроде бы, уже никто за нами не гнался…

Зато редкие прохожие едва успевали разбегаться, а обыватели раздраженно выглядывали из окон.

Промелькнула главная площадь. Собор, каменные торговые ряды – «Галерея», лабазы, гостиница «Санкт-Петербургъ».

С площади свернули направо, помчались по Богородицкой, распугивая редких прохожих и запряженных в повозки лошадей.

Рычание, обжигающий магический пар позади, пыль и ветер в лицо! Выехали на окраину. Мостовая закончилась, началось какое-то жуткое месиво из грязи и красноватой глины. Боже, еще и лужи! Тут никой бани не надо… Вернее, напротив, баня бы не помешала! Но – потом.

Простолюдинка (ну, кто же еще?) давно потеряла фуражку, каштановые локоны ее развевались за плечами, касаясь моего лица… и это не было неприятно!

Верст сорок в час… Вот это скорость, куда там орловским рысакам! Но, главное – зачем? Я уже точно чувствовал, что никто за нами не гнался.

Вот опять рывок – к лесу!

Покосившиеся серые избы, заборы с запертыми воротами, деревянная часовенка под тесовой крышей.

Возле часовенки моя спасительница, наконец, заглушила свой чертов мотоциклет. Или он сам заглох, будто умер – скорее всего, так оно и было. Примитивная сельская магия не могла слишком долго тянуть слабенький паровой двигатель мотоциклетки.

– Слезай, приехали! – обернулась девчонка.

Раскрасневшееся скуластое лицо с острым подбородком, чувственные, изогнутые будто бы в вечной насмешке, губы, серые, с поволокой, глаза… Похожа на фрейлину Тасеньку Турбину… Татьяну Николаевну… Да-да, эти глаза, скулы – есть что-то общее.

Черт возьми! Да я ж ее знаю! Точнее не я…

– Ника! – неожиданно вырвалось имя. – Ты как здесь? Вернее – там…

– Тебя, дурака, высматривала! – выпалила спасительница с неожиданной злостью. – Хвастал же, что пойдешь к Стене, в крепость. Что же я – дура? Сообразила, что к чему… Ну, слезай уже!

– Да-да…

Ах, как кольнуло в бок! Да и все тело словно было не мое, отзываясь на каждое движение жуткой запредельной болью.

– Чуча ты! Чуча и есть, – улыбнувшись, Ника взяла мотоцикл за руль… словно быка за рога.

Машина недовольно всхрапнула и дернулась – видать, магия еще не совсем закончилась, еще оставалось что-то. Наговор… примитивный, но действенный.

– На кошачьей крови? – я кивнул на клепаный бак.

– На лягушачьей! – хмыкнула красотка. – Не веришь? Бабка Федычиха заговорила за гривенник.

– Недорого!

– Потому и не тянул движок на низах, – сплюнув (точно – простолюдинка, парвеню!) девчонка пожаловалась. – Думаешь, чего я так гнала? Идти-то можешь?

– Ну… кое-как, – честно признался я. – Мне б отлежаться денек.

– Ага, отлежался один такой… Пошли уж… Только – тсс! Пока не болтай, не надо.

Обойдя часовенку, мы свернули в какой-то проулок межу двумя высоченными заборами из старых серых досок. Зачавкала под ногами грязь. За заборами залаяли псы. Сверкнула впереди большая коричневая лужа. Там ведь и застрянем с этой чертовой мотоциклеткой!

– Не застрянем! – Ника словно прочитала мои мысли. – До овина дотянем, до сушки сена… Лишь бы ты по пути не сдох!

Да уж, манерам ее не учили…

Ника… Вероника Софронова. Сирота. Мать – цыганка, замерзла по-пьяни не так и давно. Отец – знаменитый Софрон, вор и убийца, повешенный за свои злодеяния лет восемь назад. Из всех родных – одна тетка… или бабка… А, впрочем, не суть.

Я невольно тряхнул головой.

Это не мои воспоминания! Не мои! А того… Бестужева! Этакие сменяющие друг друга картинки, как в «волшебном фонаре». Как они возникли? С чего? Я сам их вызвал?

Но, интересно…

Я глянул на Нику… И вновь эти картинки…

…Самая окраина городка. Узкая грязная улица. Лужа. Дорожка, выложенная через лужу из старых досок и кирпичей. Дорожка ведет к трактиру, из распахнутых окон которого слышится пьяное нестройное пение.

Я иду по дорожке. Мне лет, наверное, шесть. Родители послали за солью, в трактир. Поздно, лавки уже закрыты, да и не близко до них. Пришлось в трактир. Там, хоть и ухари, но ребенка не обидят. Трактирщик Федос – краснощекий балагур с круглым крестьянским лицом – отсыпал соль в узелочек. Копеек моих не взял, отмахнулся презрительно. Добрый человек. Хотя, говорят по очам обирал пьяных…

Положив узелок с солью в карман, я ступаю на узкую доску… с нее – на кирпичи, а там уж и лужа кончится, там уж – дойду, лишь бы собаки бродячие не достали. Тут где-то стая…

Уже почти дошел. И вдруг на пути – девчонка! Скуластая, наглая, возраста – примерно такого же, как я. Тоже в трактир… через лужу. По досочкам, по кирпичикам… Увидав меня, набычилась – не уступит дорогу ни почем!

Так я же и должен уступить, я же мужчина! Так родители учили, и по-иному я не мог поступить… даже вот, в раннем детстве.

Широко улыбнувшись, я освобождаю путь… по пояс ухнув в лужу!

Девчонка проскакала к трактиру, обернулась и показал язык! А потом крикнула вослед – «Спасибо, чуча»

Вот это и была Ника. А меня ребята так Чучей и прозвали, прознали откуда-то. Так вот мы с Вероникой и познакомились, стали вместе играть, благо жили тогда по соседству.

А потом разошлись пути дорожки. Мы, хоть и сосланные, однако ж – дворяне, пусть и захудалого рода, и такие, как Ника нам были не ровня. Родители, правда, это открыто не говорили, но… Отец – человек грамотный и умный – нашел работу в каком-то присутствии. Появились деньги, и мы тот час же переехали, сняв квартиру в трехэтажном доме на Губернаторской улице, что неподалеку от ресторана «Париж» и станции дилижансов.

В начальною школу я не ходил – учила мама, а одиннадцати годков отроду поступил в местную классическую гимназию. И вот уже прошло семь лет, выпускные экзамены на носу!

Экзамены…

А благополучная сытая жизнь давно уж закончилась, так толком и не начавшись! Потом… декабристы… Ага, это мне – Императору, – знакомо. Были такие. Отца уволили за неблагонадежность, сбережения быстро закончились, пришлось переехать в двухэтажный деревянный барак. И в гимназии я теперь доучивался на казенном коште, за счет господ попечителей. Стыдно было терпеть насмешки – а что ж…

Мать брала шитье и переводы с французского, отец перебивался случайными заработками и все чаще прикладывался к рюмашке. Такие вот невеселые были дела…

Испытание дало бы все! И, самое главное, я бы вырвался, наконец, из этого замкнутого круга…

То есть, не я бы вырвался, а этот вот… Бестужев, куда вдруг угодило мое сознание, моя душа… Кто этому поспособствовал и зачем – нужно был еще разораться!

Я вновь тряхнул головой.

Боже, как все зримо, ярко! Но, все тусклее к концу… Я почувствовал, что воспоминания Бестужева отмирали, медленно затухая в моем мозгу. И больше на эти «подсказки» надеяться было нечего.

***

– Ну, вот, пришли…

Прислонив мотоцикл к покосившейся бревенчатой стенке, Ника отворила ворота и, обернувшись, мотнула головой:

– Заходи! Будь, как-то дома…

Старый овин с глиняной развалившейся печкой. Когда-то здесь сушили снопы.

– Ты родителям, конечно же, не сказал?

Без сил усевшись в углу, на старую солдатскую шинель, я отрицательно помотал головою.

– Так они ж будут искать! – вполне резонно напомнила девчонка.

Сняв куртку, она бросила ее на печь, оставшись в черной кофте без рукавов и бесстыдных штанах из чертовой кожи. Такие штаны, впрочем, уже входили в моду и при дворе. Не только кавалергарды, но уже и фрейлины тоже баловались мотоциклетками, устраивали заезды на призы. Не зазорно же было!

И, тем не менее, при взгляде на эту разбитную девицу, я чувствовал себя скованно. Эти голые руки, глубокой вырез на груди…

Черт! Снова дикая боль! Так она и не отступала… и рана начала кровоточить.

– Ника… ты револьвер с кобурой убери… Увидят, плохо будет.

Револьвер. Изобретение Северо-Американских Соединенных Штатов. Таким оружием с недавних пор вооружали жандармов. В бандах считалось особым шиком повесить на бок жандармскую кобуру. На жандармов нападали, грабили… случалось – и убивали.

Вот снова искры в глазах – боль! Страшная лютая боль, и нет уже никаких сил…

Заподозрив неладное, Ника бросилась ко мне:

– Эй, эй! Что с тобой? А ну-ка… Ого, кровь! Я перевяжу… И надо позвать бабку!

Не раздумывая, она стянула с себя кофту… Колыхнулась в узеньком лифе тугая грудь… не вызвавшая во мне никаких из чувств. И вовсе не из-за боли! Я воспринимал Нику, как сестру. Как мелкую шаловливую сестренку.

Так воспринимал ее Саша Бестужев… Но, не я!

Их с Сашей пути давно разошлись – что общего у гимназиста с этой разбитной девахой? Встречались лишь изредка, да и то чаще – невзначай.

– Давай-ка, перевяжу… – Ника быстро порвала кофту на ленты. – Повернись! Ну, и ранища! Это ж кто тебя так? Волк? Медведь? Черт, черт!

Глаза девушки сузились:

– Кто-то… Кто-то пробрался из-за Стены?

– Да, – кивнул я. – Был Выплеск. Чернедь! Черный такой туман… с когтями и клыками неведомого чудовища!

– Жуть какая! – девушка в страхе перекрестилась. – Я думала – слухи. Тем более, надо звать бабку!

– Не надо… я сам… – простонал я. – Ты только не мешай…

В голове, затуманенной болью, словно само собой, всплыло нужное заклинание… Заговор на кровь… слабенькое конечно заклятие, но сейчас выбирать не приходится – нет ни камней, ни другого источника, от которого можно было бы подпитать силу. Да и с мыслеформами тоже пока не понятно, как быть. Только и остается, что заговор.

Так… создать мысленно треугольник, вписать в него магический узел, по трем вершинам расставить лучи оттока, закрепить печатью… Теперь убрать боль… Заживление…

Ника смотрела на меня, раскрыв рот!

Страшные мои раны заживлялись сами собой прямо у нее на глазах. Да, это было непросто. И, наверное, не нужно… тем более, при посторонних… Впрочем, какая Ника посторонняя? Но сейчас главное было спастись. Не дать себе повторно умереть…

– Испугалась? – вытянувшись на старой шинели, я постепенно пришел в себя.

Девушка дернулась:

– Я ничего не боюсь, ты знаешь! Просто… не думала, что ты можешь… так…

– Попытался научиться кое-чему, – оправдался я. – Но, это не всегда работает. Я даже не знаю, когда работает, а когда – нет.

– А что это? – с жадным любопытством поинтересовалась Ника. – Заклинание? Наговор? Как на мотоцикл…

– Ну-у, не как на мотоцикл, – я невольно улыбнулся. – Скорее, это просто осколки древних магических практик. Представляешь, в библиотеке нашел!

Не соврал, и в самом деле нашел в библиотеке – в магической императорской библиотеке.

– Все равно – чудо…, и ты… ты такой… какой-то…

Девчонка с нежностью погладила меня по груди. В глазах ее блеснул масленый похотливый огонек. Возражать я не стал, обнял ее за талию, притянул к себе, крепко целуя в губы.

Полетел к печке лиф… ах, какая тугая грудь! Накрыть ее губами… Штаны… эти чертовы штаны… ну и шнуровка!

– Я сама… сейчас…

Я взял ее непоколебимо уверенно и властно! Тепло наших тел быстро превратилось в жар, рассыпалась искрами плотской любви, чувственной и немного животной.

Как она стонала! Как извивалась, как жаждала томных любовных ласк!

Впрочем, не только томных, но и таких, от которых просто захватило дух. Мы оба рухнули, провались в нирвану, и очнулись лишь…

А черт его знает, когда?

Я лежал на спине, глядя на старую крышу, Ника прижалась к моей груди – нагая, обворожительно красивая простолюдинка…

– Я знаю, нам не быть вместе, – прошептала девчонка. – Но, мы ведь и дальше будем друзьями? Ведь так?

– Так!

Я погладил любовницу по спине… Впрочем, любовницу ли? Скорее, просто подружку… старого испытанного друга!

– Какой ты… стал… – прошептала Ника, снова целуя меня. – Не такой уж и… чуча!

***

Утром девушка отвезла меня к площади, а дальше уж я добирался сам. Не нужно было лишних свидетелей. Нужны были деньги, немного, хотя бы полтина или даже двугривенный. И заработать их я должен бы сам! Ну, не у Ники же просить, хоть та, наверняка, и дала бы, если б были. Но! Просить деньги у женщины не достойно Императора – и этим сказано все! Тем более, Нике нужно еще было обслуживать и мотоцикл. Это воля для парового движка бесплатная, а вот магия, даже самая простая – вовсе нет! Любая магия стоит денег, даже и эта вот, мотоциклетная, «на мотор». Уж точно, не дешевле торбы овса.

Город просыпался. В треглавом Успенском соборе, на одноименной площади, уже забили колокола к заутрене. Тут и там сновали мастеровые, торговые приказчики в «Галерее» деловито протирали стекла в своих лавках. Торговые ряды не отапливались, и расположенные там лавки работали только в теплое время года. Вот и открывались рано, и торговали допоздна. И уже с самого утра там требовались люди – разгружать возы с товаром.

Честно сказать, визит к «родителям» меня напрягал. Как бы не опростоволоситься! А то ведь, может статься, и «родную матушку» не узнаю. Однако, Нику же «узнал», но не факт, что эта «вспышка сознания» будет и дальше работать. Скорее, нет, чем да. К этому нужно быть готовым и – соответственно – действовать. Действовать, несмотря ни на что.

Кстати, все же, почему так вышло с Никой? Почему я ее «узнал»? Какой-то магический всплеск, спровоцированный нанесенной «застенником» раной? Кто бы знал…

Деньги – хотя бы и малая сумма – нужны были мне, чтобы оправдаться перед «родителями» и как-то легализоваться. Вот, мол, всю ночь вкалывал, чтобы копеечку в дом! Вполне неплохая легенда, чтобы отмести все дальнейшие расспросы. Да, так и нужно сделать.

– Эй, паря! Че тут тресси? – один из приказчиков или даже сам купец – рослый бородач в картузе и распахнутом летнем армячке – сурово поманил меня пальцем.

Я хмыкнул, прекрасно понимая, что купчина то звал меня не просто так! И он знал, что я знаю.

– Посейчас возок приедет, – зевнув, бородатый перекрестил рот. – Надо бы скорехонько разгрузить. Сладишь?

– А чего ж?! – я подбоченился. – За полтину-то – быстро!

– Какая полтина, паря! – напирая на «о», возмутился купец. – Гривенник! Больше не дам. К тому же у тебя и эвон – помочник.

Лавочник показал пальцем на лохматого мальчишку лет четырнадцати, переминавшегося с ноги на ногу рядом.

– Этот-то доходяга – помочник? – нагло ухмыльнулся я. – А, хотя – пусть будет.

Вообще-то, и этому малому подзаработать надо. Вон, какой тощий! Не дело Императору нищих да убогих обижать, не дело… А купчина-то, эвон, как вызверился! В плети бы тебя, аспида. Узнал бы, с кем разговариваешь!

Прогрохотав по булыжникам, к лавке подъехал воз, доверху груженый конской упряжью, хомутами… и даже имелись колоса для мотоциклетов, причем – двух видов: кованые и деревянные.

Ухмыльнувшись, купец протянул руку:

– Ну, паря? Гривенник и еще сверху пятак?

– Давай!

Хлопнув по рукам, я вальяжно подошел к возу, запряженному крепкой деревенской лошадкою. Дюжий возница, сдвинув на затылок круглую суконную шапку, уже деловито обвязывал вожжи вокруг коновязи.

– Грузила? – обернувшись возчик посмотрел на меня.

Я важно кивнул:

– Он!

– А малец чего тут?

– Со мной.

– ПонЯл, – кивнув, возница улыбнулся щербатым ртом. – Ну, сгружайте. А я покамест в трактир, эвон, напротив. Как сгрузите, ты мальца пришли. Пущай дядьку Никанора спросит! Ну, чевой смотришь? А-а-а! Полушку получите. Оба!

Купец уже отпирал лавку…

Телегу мы разгружали около получаса. Несмотря на примененный лечебную магию, тело мой пока слушалось плоховато, так что уж пришлось попотеть всерьез. Напарник мой – звали его Прошка – делал даже больше меня. Вообще, шустрый оказался парнишка – едва угнался.

Самыми тяжелыми оказались кованее колеса на каучуковых шинах. Их мы таскали вдвоем.

– И куда такая грузь? Для мотоциклы-то! – качал головой парнишка. – Деревянные-то ить куду как удобней! И легче невпроворот.

– Тут, Проша, не в удобстве дело, а в выпендреже! – я все же просветил напарника. – Мотоциклы кто покупает? Молодежь! Корнеты, поручики… Коллежские асессоры… у кого деньги есть. А для молодежи удобство не главное! А что главное? Правильно – выпендреж! Вот, сколько деревянной колес стоит?

– Полтина, – улыбнувшись, Прошка наморщил нос. – Ну, ежели сразу пару брать.

Я наставительно поднял вверх указательный палец:

– Вот! А кованые в «Гостином дворе» в Петербурге – три рубля! А, ежели английские – так и все восемь!

– Восемь рублев! – поцокал губами парнишка. – Эстолько наш письмоводитель на почте жалованье получает. Ученейший человек!

– Вот! Я и говорю – выпендреж.

Купчина расплатился по-честному: пятнадцать копеек – мне, гривенник – Прошке. С ним-то он на лишний пятак не договаривался.

– Да! – убрав деньги в карман, вдруг вспомнил я. – Тут трактир ведь рядом? Надо бы возницу позвать…дядьку Никанора. Сказать, что разгрузили уже.

Напарник сразу же оживился:

– Так я сбегаю! Посейчас.

– Постой! Вместе пойдем. Заодно перекусим.

***

Двухэтажное каменное здание трактира располагалось на другом конце площади, на первом этаж – закусочная, на втором – бильярд и номера.

Возник Никанор, сидя за широким столом в компании таких же деловитых мужичков, неспешно пил пиво из большой деревянной кружки. Завидев нас, ухмыльнулся и вытащил две медяхи – тоже, не обманул.

Вежливо поблагодарив, я подошел к прилавку и заказал кружок краковской, фунт ситного и две кружки кваса.

– За все – две копейки, – наливая квас, кивнул усатый приказчик в грязном полотняном фартуке. – Ежели во дворе будете пить, попрошу еще копейку в залог!

–Да пожалуйста, получите!

Бросив копейку на прилавок, я взял кружку и колбасу и повернулся к напарнику:

– Ну, веди, брат!

Просторный двор трактира заливало яркое майское солнце. У дощатого забора зеленела трава, покачивались на ветру мохнатые солнышки одуванчиков. Мы с Прошкой уселись на бревна…

– Ты, я вижу, местный? – отпив квасу, тут же поинтересовался я.

Засмеявшись, Прошка кивнул:

– Тутошние мы, да. А чего?

– А я здесь недавно. Ты б мне пояснил кто тут да что? Вот тот красивый желтый особняк с мезонином, недалеко от лавок – он чей?

– Вестимо – городничего! – снова засмеялся парнишка. – Рукавишников, Павел Петрович, действительный статский советник. А напротив трактира – дворянское собрание. Предводитель нынче Саровский, Игнат Петрович, полковник от инфантерии в отставке.

Саровский, Рукавишников… Надо запомнить, пригодится.

Парнишка и впрямь, шустрый – много, чего знает! В самый раз, чтоб рекогносцировку провести.

И помнить – не высовываться, не попасться, и, для начала – стать здесь своим. Вернее, не стать, а быть… казаться.

– А гимназия у вас есть?

– А как же нет-то? Эвон, от площади улица – Петербургская называется, так там… Ой…

Испуганно моргнув, Прошка едва не выронил кружку.

Я повернул голову. Из трактира во двор вышли трое парняг самого гнусного вида. Краснолицый здоровяк в небрежно расстегнутом на груди сюртуке и голубой гарусной жилетке, и двое юнцов чуть помоложе, в картузах и серых косовороточках, в блескучих яловых сапогах.

– Здорово, Проха, – подойдя, недобро прищурился краснолицый. – Это кто с тобой?

– Это… это Саня… знакомый…

Глаза Прошки испугано забегали.

Здоровяк перевел мутный взгляд на меня:

– Э, тля! Ты что нашим работу перебиваешь? Тебе кто здесь деньгу зашибать разрешил?

Глава 4

Я глянул этому краснолицему быку прямо в его мутные, заплывшие жиром глазки. Типичный уличный задира. Не пуганный. Но всему приходит конец.

Держался я просто, по-уличному, руки в карманах штанов, чуть прислонившись к бревну.

– А тебе кто разрешил тут вопросы задавать, товарищ? – спросил я спокойно. Голос вышел у меня хрипловатым от усталости, но без тени страха. – Работу не перебиваю. За свою – нанялся. А ты – мимо проходи.

Прошка удивленно открыл рот. Явно не ожидал, что кто-то будет возражать этому здоровяку. Потом заёрзал, готовый провалиться сквозь землю.

Здоровяк фыркнул. Его рожа растянулась в ухмылке, обнажив жёлтые, редкие зубы.

– О-о-о! – протянул он с притворным восхищением. – Гляньте-ка, братцы, птица какая говорящая нашлась! Учит как жить! Ты, сопляк, знаешь, с кем разговариваешь?

– С тем, кто мешает квас пить, – отрезал я, отхлебнул из кружки и поставил её на бревно. – Иди своей дорогой. Солнце светит, птички поют. Не порть день.

Тишина во дворе стала звенящей. Даже приказчик в дверях трактира замер с тряпкой в руке. Двое молодчиков за спиной вожака переглянулись, явно не ожидая такой наглости.

Лицо здоровяка побагровело. Притворная весёлость вмиг слетела с него.

– Ах ты, щенок паршивый! – зарычал он и, недолго думая, размахнулся здоровенным кулачищем, целясь мне в висок.

Удар был бы тяжёлый, тупой, рассчитанный на то, чтобы сбить за раз с ног. Тот самый удар, которым усмиряют непокорных и пьяных в кабаках и на задворках. Только вот я не был тем, кого можно бить.

Я не стал блокировать выпад. Просто вовремя сделал шага назад – точный, выверенный, экономичный. Кулак со свистом прошелестел в сантиметре от моего носа. А противник, вложивший в удар весь свой вес и злобу, не встретив ожидаемого сопротивления, со всего маха грохнулся лицом в ту самую большую коричневую лужу у забора.

Звук был сочным, хлюпающим. На миг воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь бульканьем.

Здоровяк, фыркая и отплёвываясь, поднялся на колени. Он был с головы до ног в жидкой, вонючей грязи. Лицо, борода, сюртук – всё было в коричневой массе. В его глазах, уже не мутных, а ясных от бешенства, вспыхнул настоящий, животный гнев.

– У-у-у… р-разорву! – захрипел он, с трудом поднимаясь. – Бей его! Вместе! Задавим!

Двое его подпевал, ошеломлённые падением вожака, опомнились и кинулись на меня с двух сторон.

Ну что за движения? Никакой грации и умения. Только грубая сила и желание завалить, забить кулаками. Сразу видно, придворную школу боевых искусств они не заканчивали.

В отличие от меня.

Первый, долговязый, потянулся ко мне длинными ручищами. Я пропустил его чуть вперёд, резко присел и бёдрами выбил ему опору из-под ног. Задира с глухим стоном полетел вперёд, растянувшись на земле.

Второй, коренастый и вертлявый, уже почти вцепился мне в горло. Я не стал отбивать его руки. Вместо этого всадил ему локтем словно молотком под самое ребро. Раздался приглушённый хруст и вздох, полный боли. Я тут же, не давая опомниться, взял противника за запястье и плечо, сделал быстрый разворот – отправил в тот же самый коричневый памятный суп, где уже побывали остальные его приятели.

Вся схватка заняла меньше минуты.

Я стоял, слегка расставив ноги. Боль в боку, уснувшая было, проснулась и заныла с новой силой.

Прошка застыл с открытым ртом, держа в руках недопитую кружку кваса.

– Ты… чего это? – вымолвил он, с растерянностью глядя на меня.

– Я же из предупреждал, – усмехнулся я, допив квас. – Ладно, пошли. И так столько шуму устроили…

– Стой! Стой, падла! Куда это ты собрался?! Да как ты смеешь?!

Рев, зычный и яростный, прорезал воздух. Я обернулся. Из дверей лавки, сметая с пути изумлённых прохожих, нёсся тот самый бородатый купец. Лицо его, прежде хмурое и деловитое, теперь было багровым от гнева. Картуз съехал на затылок, распахнутый армяк развевался, как крылья разъярённой птицы.

– Моих сынков побил?! Моих! – он уже был передо мной, тыча толстым пальцем то в мою грудь, то назад, во двор трактира, откуда уже выползали, пошатываясь, три грязных, жалких фигуры. – Да я тебя, супостата, в солдаты сдам! В Сибирь упеку! В каторжники!

Я попытался отступить, но не успел. Крик купца прорезал округу.

– Городовой! Где городовой?! Хватай буяна! Разбойник! Убивец! Держи его!

Из-за угла Галереи появилась синяя фигура. Городовой. Не молодой, видимо, отставной унтер, с седыми, щетинкой торчащими усами и начищенной до блеска бляхой на животе. На лице – привычная смесь скуки и раздражения от необходимости шевелиться.

– Чего орёшь, Никанор Иваныч? Порядок нарушаешь, – буркнул он, подходя. Но взгляд его, цепкий и опытный, уже скользнул по мне, по перепуганному Прошке, по вылезающим из трактирного двора здоровяке с его компанией.

– Порядок?! Да это вон тут порядок нарушает! – захлёбываясь от ярости, завопил купец. – Сынков избил! Смотри, в грязи вывалял! Свидетельства есть! Все видели!

Городовой вздохнул так, словно на его плечи взгромоздили неподъёмный груз. Он подошёл ко мне вплотную.

– Ну что, голубчик? – спросил он негромко. – Сам за мной пойдёшь, аль принуждать придётся?

Я открыл было рот, чтобы что-то сказать – объяснить, что это была самооборона, что они первые напали… Но опыт двора и тюрем Тайной канцелярии подсказывал: сейчас слова ничего не решат. Нужны свидетели, покровители, деньги. У меня не было ничего из этого.

– Это они… – начал было Прошка, но городовой даже не взглянул на него.

– Молчи, сопляк. Не твоё дело.

Я видел, как его рука потянулась не к толстому, короткому ослопу на поясе – дубинке. Но он её не выхватил. Вместо этого он что-то пробормотал себе под нос. Слова были неразборчивы, но сразу же почувствовался в воздухе морозец. Ага, заклинание.

И вдруг мои руки сами собой рванулись за спину, словно их схватили и скрутили невидимые верёвки! Я попытался дернуться – и ощутил жгучую, леденящую боль в запястьях, будто они были опутаны проволокой из колкого льда. Это было примитивное, но действенное заклятье удержания – «холодные путы». Уличная магия полицейских, для буянов и беглых.

– Ага, небось, не ожидал? – городовой самодовольно хмыкнул, видя, как я замер от неожиданности и боли. – Думал, только кулаками махать умеешь? Здесь, браток, закон. И он – с зигзагом. Пойдём-ка, побеседуем.

Он грубо взял меня за плечо и поволок за собой. Купец Никанор пошёл следом, продолжая нести гневную тираду о порушенном порядке и убытках. Прошка, бледный как смерть, остался стоять на площади, сжимая в потных ладонях свой гривенник.

***

Мы двинулись по Богородицкой, к каменному зданию с двуглавым орлом над входом – части съезжей избы, местного полицейского участка. По пути городовой не умолкал, ворча и поучая, лениво шевеля толстыми губами:

– Ишь ты, форсун непутёвый! Молодо-зелено, а уже фордыбачишь. Думаешь, коли силёнка есть, так и все дозволено? Ан нет, голубчик! Закон – тайга, а ты в ней – белка! И найду, и пришибу, коли што!.. Нашему брату, служивому, только дай повод – мы тебя, супостата, по всем пунктам Уложения уголовного прокатаем! От 154-й до 203-й! И каждая тебе, олуху, – розги да смирительный дом!.. И что в голове-то у тебя? Мозги, аль опилки? Работу добрую имел – и на тебе! Вместо благодарности – морду бить! Да ещё каких? Известных всему городу людей! Теперь, брат, держись… Тебя, я гляжу, по полной программе надо, чтоб понял, где раки зимуют!..

Я благоразумно помалкивал, в монолог этот не влезая, пытаясь придумать как выбираться из ситуации.

Городовой втолкнул меня в полуподвальное сырое помещение.

– Тут пока посиди, подумай! Как исправник с утреннего рапорта вернётся – разберёмся. А там, глядишь, и в острог определим, на хлеб да на воду… Бунтовать вздумал в благополучном граде!

Городовой щёлкнул пальцами, ледяные путы на запястьях исчезли, оставив лишь ноющую ломоту в костях.

Дверь с маленьким зарешечённым окошком скрипнула и захлопнулась.

Шаги затихли. Я остался один в полумраке, прислонившись к холодной, шершавой стене. Через крошечное оконце под самым потолком лился скупой луч света, в котором кружились пылинки.

Ирония судьбы была горькой, как полынь. Вчера – Император Всероссийский Александр Первый. Сегодня – арестант в камере съезжей избы уездного городишки, задержанный за уличную потасовку.

Тишина в камере была густой и давила на мозги. Я сидел на голых досках нар, прислонившись спиной к шершавой стене. Боль в боку притупилась до нудного, постоянного гула. Мысли, острые и ясные после побега и драки, теперь растекались вязкой усталостью.

Император Всероссийский. В камере для буянов. За драку с уличными хамами. Ирон…

– Иронично, да? – прозвучал вдруг хриплый, скрипучий голос, будто два камня терлись друг о друга.

Я вздрогнул. Резко оглядел камеру. Полутьма, луч пыли под потолком, запах плесени… Никого.

– Галлюцинации, – прошептал я себе. – От боли. Или от потрясения.

– От потрясения, говоришь? – голос снова проскрипел, теперь звучал насмешливо. – Уж у кого-кого, а у тебя, Александр Павлович, потрясений на веку хватило бы на десяток простых смертных. А в галлюцинации не веришь. Не царское это дело – с чертями разговаривать. Хотя… некоторые твои министры…

Я вскочил, прижавшись к противоположной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Принялся вглядываться в каждый угол, в каждую тень. Голос был слишком реален, слишком… осязаемо противен.

– Кто здесь? Покажись!

– А я и не прячусь, государь. Ты на меня пялишься уже который час. Ослеп, что ли? Или глаза за мыслями царскими не видят камня под носом?

Камень? Я медленно перевел взгляд на стену, к которой только что прислонялся. Кладка была грубой, из неровных булыжников и толстых слоев известкового раствора. И почти на уровне плеча, между двумя особенно крупными валунами, торчал еще один. Темно-серый, размером с крупный абрикос, с гладкой, будто отполированной ветрами поверхностью. И на этой поверхности… нет, это не игра света. Это было похоже на лицо. Схематичное, словно на древней монете или наскальном рисунке: два углубления-глазницы, выступающий носовой бугор и жесткая линия рта, вечно поджатая в недовольстве.

– Ты… камень? – нелепо спросил я.

– Ура! – голос прозвучал с сардонической радостью. – Прозрел! Да, я камень. Осколок старой горы. Кусок гранита с душой, если угодно. А ты – император с телом сопляка. Пара, надо сказать, подходящая.

Я шагнул ближе. Прищурился, вглядываясь в странный силуэт.

– Как ты… откуда ты знаешь, кто я?

– Вижу, – коротко отрезал Камень. Глазницы, казалось, сверкнули тусклым, как у угля, светом. – Вижу не глазами, государь. Вижу суть. Тень на твоей душе – и трон за ней. Славную битву проиграл, надо сказать. Жалко.

Холод пробежал по спине. Этот… предмет все знал обо мне!

– Что ты такое?

– Уже спрашивал. Камень. Заключенный. Как и ты, кстати. Только ты – на день-два, а я – лет на полсотни, не меньше. Пока не задохнусь тут в этой человеческой штукатурке, – Камень совсем по-старчески покряхтел, а потом добавил деловито: – Или пока ты меня не вытащишь.