Читать книгу "Князь тишины. Том 1"

– Вытащить?

– Ну да! – Камень фыркнул, и со стены посыпалась мелкая пыль. – Руками, император! Прикажи своим царским перстам поработать. Раствор старый, крошится. Выковыривай меня отсюда. Помоги, не дай погибнуть!

Я с недоумением посмотрел на свои руки, на гладкие стены. Чем? Ногти были коротко острижены, в карманах – пусто, если не считать жалких медяков от купца.

– Чем? У меня нет…

– Соображай! – проворчал Камень. – Голова-то на плечах не для одной короны! Ищи! В углах покопайся, под нарами. Вы, цари, всегда все на готовенькое любили.

Какой ворчливый и беспардонный Камень! Может, пусть и остается тут?

– Да не обижайся, я ведь не со зла, – проскрежетал Камень.

– Ты мысли можешь читать?

– Ну… могу. Немного.

– Во дела!

– Ага. А теперь давай. Поищи что-нибудь, чтобы меня высвободить!

Повинуясь странному импульсу, я опустился на колени. Пол был земляной, утоптанный до каменной твердости. Начал шарить в углу, где темнота была особенно густой. Пальцы наткнулись на что-то твердое, мелкое. Щепка. Потом – обломок ржавого гвоздя. И, наконец, под самым краем дощатого нара, я нащупал гладкий, округлый предмет. Пуговица. Большая, медная, вероятно, оторвавшаяся от шинели какого-то прошлого постояльца. Ее край был сточен и остёр.

– Нашёл что-нибудь, или только царскую… пыль поднял? – раздалось со стены.

И рассмеялся – скрипучим противным смехом.

– Пуговицу, – сказал я, поднимаясь.

– Пуговица! – Камень фыркнул. – Великое орудие освобождения. Ну, давай, действуй, полководец. Начинай осаду моего крепостного вала.

Я приставил острый край пуговицы к известковому шву рядом с камнем. Раствор был старым, пористым. Надавил. Хрупкая известь посыпалась мелкой белой пылью. Работа шла мучительно медленно. Я ковырял, скоблил, счищая раствор миллиметр за миллиметром, периодически останавливаясь, чтобы прислушаться к шагам снаружи. Ладони быстро покрылись царапинами и залоснились от пота, боль в боку снова разгорелась от неудобной позы, но я не останавливался. В этом абсурдном действии была странная, гипнотическая цель.

– Давай, давай… – подбадривал – или подгонял – меня Камень. – Небось, при Бородине не так долго копали… Хотя, кто его знает…

– Замолчи, – сквозь зубы процедил я, вкладывая в работу всю ярость и унижение последних часов.

Наконец, шов вокруг камня углубился достаточно. Я втиснул в него пальцы, ухватился за гладкую, прохладную поверхность и, напрягая мышцы спины и плеч (тело жалобно отдалось стонущей болью), потащил на себя.

Раздался сухой хруст. Камень, размером с кулак, вывалился из стены мне в ладонь, оставив после себя аккуратное темное гнездо.

Я отошел назад, держа в руке странную ношу. Камень был тяжелее, чем выглядел, и на удивление теплым. И лицо на нем… оно теперь казалось еще выразительнее. Камень лежал на ладони, и его «взгляд» был устремлен вверх, прямо на меня.

– Так кто ты такой? – спросил я, поглядывая на Камень.

Он на моей ладони как будто повернулся, выбирая лучший ракурс.

– Барон фон Шварцфельс! – торжественно произнес Камень.

– Барон… фон Шварцфельс? Немец что ли?

– Сам ты немец! Русский я! Батюшка мой, Глеб Егорыч, при царе, при Петре Первом, служил каменщиком. Может слышал? Или читал?

– Не припомню, – пожал я плечами. И улыбнулся: – Так значит по батюшке ты Глебыч?

– Ну.

– Значит я тебя буду называть… Глыбыч!

– Очень остроумно и смешно! – проворчал по-старчески Камень. – Вот прям расхохотаться!

– Ладно, не обижайся. Расскажи лучше, почему тебя… заточили?

Глыбыч помолчал. Казалось, он даже потемнел на мгновение.

– За дела, – буркнул он. – Нарушил спокойствие. Не по злобе, нет. Так, по неосторожности. А кому приятно, когда у него под боком… в общем, не важно. Инициативу у нас не любят. Посчитали, что я опасен. Ну и упрятали подальше, в самую толщу камня. Сюда. Где, по их мнению, мне самое место – среди прочего мусора.

Он говорил уклончиво, и я понял, что открывать истинную причину своей метаморфозы он не хочет. Настаивать я не стал. Спросил вместо этого:

– А почему тебя никто раньше не слышал? Неужели за столько лет я первый?

– Слышали! – Глыбыч фыркнул, и с его поверхности слетела мелкая пылинка. – Как же не слышали. Да только что от ихнего «слышания»? Пьяный рев, бред, молитвы сквозь слёзы… Души у большинства, что сюда попадают, – пустые и шумные, как высохшие тыквы. Мой голос для них – просто звон в ушах, гул похмелья. А те редкие, у кого внутри покрепче… – он снова помедлил, – те пугались. Кричали, что бесы в голове завелись, что горячка. Начинали биться о стены.

Понятно. В городскую темницу простых пьянчуг сажают и можно только представить, что они думали, когда слышали голос Глыбыча.

– А хороших-то, трезвых да ясных, сюда кто посадит? – продолжил Камень. – Сюда сажают тех, кого мир и так за тронутых считает. Так что ихним «видениям» цена – медный грош. Меньше, чем у тебя в кармане.

– И ты ждал? – спросил я тихо. – Все эти годы?

– А что мне оставалось делать? Но повезло. Попался ты мне, Александр Павлович. Как… камешек в ботинок! Не выковыришь, – Камень скрипуче рассмеялся. – Судьба свела.

– Чего это – судьба?

– Да ты не подумай, я ведь много чего могу. У меня ведь магические способности имеются. Меня же ведь не просто так в этот камень обратили. За мои умения наказали. Ты главное меня тут не оставляй, хорошо? С собой возьми.

– С собой? – нахмурился я.

– Ага! Я и советом помогу!

– Советчиков мне не нужно… Своя голова на плечах.

– А чего тогда тут оказался? – Камень сипло рассмеялся.

Вот ведь язва!

– Ладно, советчик. Помоги лучше отсюда выбраться. А там дальше и решим – брать тебя или тут оставить.

Глыбыч хитро ухмыльнулся.

– Вот что бы ты делал без меня, Ваше Величество? – я почувствовал, как камень завибрировал в ладонях. – Если бы ты провел столько времени тут, сколько я… В общем есть один секрет, о нем никто не знает, кроме меня. Ты главное отойди подальше, потому что…

Договорить Глыбыч не успел – дверь вдруг задрожала, а воздух в одно мгновение стал ледяным. Тяжелая некротическая магия наполнила камеру до краев.

Глава 5

– Что это? – напрягся я.

– Тихо! – фыркнул Камень.

И сам затих, словно прислушиваясь.

Потом выдохнул:

– Ложная тревога. Просто проверка. Охранники совсем обленились, уже не сами обход делают, а фантомного призрака пускают. А тот дурной, в двери ломится – основу для призрака из местного пьянчуги взяли. Вот он по старой памяти и долбит в двери. Не обращай внимания.

М-да уж…

Я плюхнулся на нары, взглянул на камень. Почему-то показалось, будто он насмешливо щурится. А, может, и не показалось – раз уж он разговаривает, да еще и подначивает, в советчики набивается. А что, если…

– Говоришь, взять тебя с собой? – я вытянулся на нарах и заложил руки за голову. – Да хорошо бы! Только вот мне и самому-то отсюда не выйти. Только под суд! А там… Согласно городовому Уложению, за дебош да драку положен срок. И, хорошо, если в уездной тюрьме, на городских работах. А ведь могут и…

– А ты сбеги! – явственно хохотнул камень.

Его насмешливый хохот прозвучал настолько громко, что я на миг испугался – не услыхали бы тюремщики! Или как их тут… надзиратели съезжей избы.

– Не услышат, – снова послышался голос. – Ты только меня слышишь… Иные – когда захочу.

Я вновь уселся на нары:

– Много ты знаешь, как я погляжу!

– Так я не всегда камнем был… и здесь, в стене, не всегда… Раньше в другой стене был… до большого ремонта.

– Про какую стену ты говоришь? – насторожился я.

Камень ухмыльнулся – его эмоции я тоже хорошо чувствовал:

– Про ту самую, про которую ты думаешь!

– За которой…

– Тьма! И в этой Тьме чего только нет… – чуть помолчав, мой весьма необычный собеседник продолжил куда более ехидным тоном. – Ну что, друг мой? Так и собираешься здесь сидеть, неправедного суда дожидаться?

– Ишь ты, как про суд-то! Видать, не зря тебя…

– Да ла-адно, не заедайся! Давай решайся скорей. Я помогу, не сомневайся.

– Ну, допустим, решусь… – задумчиво протянул я. – Ну, сбежим… Дальше что? Меня же искать будут… и так ищут! А уж если из съезжей сбегу – местный капитан-исправник всю городскую полицию на уши поставит! Землю рыть будут, а меня найдут. Рано или поздно. И бежать-то некуда, чужой везде на виду… Разве что к преступникам, в большой город… Так я для лиходеев – никто! Да и связываться с ним – та еще забота. А? Что замолчал, Глыбыч?

– Все правильно ты говоришь, все так, – негромко отозвался камень. – Только так, да не так! Я ведь не зря в той Стене был… Да и раньше еще… Кое-что умею! Городовой с надзирателями все про тебя забудут! Напрочь. Словно б и не было тебя.

Та-ак… Мой новый друг, похоже, намекал на какое-то заклятье. Что ж, отшибить память мог и не самый сильный маг. Лишь бы заклятье подошло. Однако, кроме памяти, тут еще кое-что имелось.

– Они-то забудут, – усмехнулся я. – А с журналом задержанных как? Запись ты стереть сумеешь?

– Да черт-то с ней, с записью, – в голосе Глыбыча я вдруг почувствовал неуверенность… тут же сменившуюся апломбом. – Ну, записали тебя в книгу. И что? Коли не припомнят, так и махнут рукой. Да припишут сверху – «ошибочно». Думаешь, впервой им? За взятки-то еще и не то писали!

– А те? Жалобщики?

– А с теми потом разберемся. Если потребуется. Вряд ли они станут на съезжую избу наезжать! Ох, Саша-Саша… И занудливый же ты человек!

Кто бы говорил!

Это мою мысль Глыбыч, похоже, подслушал… И обижено замолчал. Правда, через пару минут вновь подал голос:

– Ну, так что? По рукам? Ну точнее договорились? Ты мне – я тебе.

– Договорились! – в тон ему отозвался я. – Давай, твори свою магию!

В камере вдруг потемнело. Резко дыхнуло холодом, так, что мне показалось, будто плечи покрылись изморозью. Что-то зашевелилось в воздухе, вспыхнуло, засверкало разлапистой изумрудной кляксой, и, что есть силы, ударило в стену…

Послышалось шипение навроде змеиного, полетели искры… скорее даже – искорки. Врезавшись в стену, клякса тяжело сползла на пол… И…

И тут же исчезла, как и не было. Со стеной же не случилось ничего, даже решетки в оконце не погнулись!

Я лишь хмыкнул:

– Ну?

– Что-то не сработало… – смущенно признался Глыбыч. – Видать, магии маловато накопил. Да и на забытье потратил! Знаешь ли, Александр, чтоб кого-то что-то заставить забыть, очень много силы надобно…

– Так они забыли?

– Конечно!

– Ага, – усомнился я. – Забыли. Так же, как стена разрушилась!

Камень сварливо кашлянул:

– Ну, ты это… не утрируй. Забытье – одно, а стенку пробить – совсем другое.

– Понятно. Тут не магия, тут кирка надобна!

– Вот, Саша зря ты так! У каждого ошибки бывают.

– Ладно, – согласился я. – Раз, говоришь, надзиратели про меня забыли… То не могли бы они сейчас просто открыть замки? Мы б с тобой бы и вышли. И нечего огород городить.

Я говорил с ехидцей, прекрасно зная, что навязать человеку свою волю – довольно непросто. Одно дело – исподволь приказать что-то забыть, что-то, по большому-то счету, не очень и важное… И совсем другое – заставить исполнять то, что пойдет в разрез со служебными обязанностями, въевшимися в подкорку, со всем образом жизни. Тут тухлые заклинания не прокатят!

– Ты же все понимаешь, – почуяв мою мысль, грустно промолвил камень. – Ничего! Завтра еще попытаемся… Хотя…

Он снова замолк, но я чувствовал, молчание это было вовсе не от обиды. Мой новый приятель словно бы что-то ощутил, и сейчас раздумывал… о чем?

– Дружок твой здесь, – послышалось в мозгу.

Я встрепенулся:

– Что за дружок?

– Ну, тот… парнишка…

– А! Прошка… Интересно, что он тут забыл? Решил меня навестить?

– Да… Он что-то с собой принес… Ммм… Пироги с капустой!

– Ага! Передачка… – я посмотрел на Камень. – Слушай, а ты не мог бы всех надзирателей усыпить? Хотя бы на полчаса…

И здесь я тоже хорошо понимал, что, при всей своей кажущейся простоте, «сонная» магия требовала хорошо отработанного навыка, наслать на кого-то сон тоже было не так-то легко. Впрочем, все зависело от расстояния и от времени… Ну и сил, куда же без них.

– Минут на пять если только, – чуть помолчав, со вздохом признался Глыбыч. – Или того меньше… Ну, ты ж сам понимаешь!

– Понимаю, да…

Я прекрасно осознавал, что когда-то, будучи Императором, вполне мог использовать всю эту «домашнюю» магию: на сон, на забытье, даже на разрушение стен. Использовать, конечно, не без труда, но – спокойно.

Сейчас же, в этом новом теле, я пока что чувствовал себе скованно, мои магические способности проявлялись только в какой-то экстренной ситуации, и то сильно в обрезанном виде, а потом опять засыпали. И я пока не знал, как всем этим управлять.

Снова обдало морозцем… По коже побежали мурашки. Возникли, запрыгали по стене зеленоватые искорки… пшикнули… пропали… Однако, морозец никуда не делся – магия продолжалась.

– Надзиратели спят! – обрадовано доложил Глыбыч. – Твой дружок вошел… Велю ему снять за стены ключ… Да не тот, чучело! Там, где бирка с циферкой три! Мы ж в третьей камере… Ага, молодец! Давай теперь быстренько прямо по коридору… Да осторожнее, не споткнись!

Снаружи, за обитой железом дверью, послышались торопливые шаги. Загремел замок… Дверь со скрипом отворилась…

– Проша! Молодец!

– Я… я совсем не… – парника явно был не в себе.

– Бежим! – я схватил его руку. – Некогда тут пока что…

Темный коридор. Небольшой зальчик – дежурка. За парапетом, уронив голову на стол, храпел усатый надзиратель в синем полицейском мундире. Его сотоварищ, вытянув тощие ноги, сладко пускал слюни на креслице в углу.

– Листок из журнала вырви, – из кармана посоветовал Глыбыч.

Я было дернулся:

– Ты ж сказал, они сами…

– Чтоб верней!

Что ж, в чем-то он был прав.

Схватив лежавшую на столе толстую конторскую книгу, я вырвал последний исписанный листок и поспешно выбежал вон.

Светало. Краешек неба уже занялся прятавшимся за горами рассветом.

– Ну, что, куда?

– Я – домой, – улыбнулся Прошка. – А то тетушка и так, поди, обыскалась. Ужо, задаст! Хотя, она у меня добрая. А ты куда, Сань? Тоже домой?

– Домой…

Я покачал головой – знать бы еще, где дом-то? Скомканный, вырванный из полицейского журнала, листок сих пор жег мне ладонь – выбросить его на мостовую или просто зашвырнуть в кусты не позволяло воспитание.

– Вон – остановка, – мой юный друг указал рукой на полосатую дощатую будку, видневшуюся в полсотне шагов впереди, за ивою. – Скоро омнибус пойдет. А то неохота пешком через весь город! А полушка за поезд – разве деньги?

По нарочито-безразличному тону я сразу же понял – добраться до дома Прошка запросто мог бы и пешком, уж не развалился бы! Просто захотелось лишний раз на омнибусе прокатиться! А что? Раз уж денежка завелась – мог себе позволить.

Несмотря на ранний час, на остановке уже толпился народ – парочка трубочистов в черных кафтанах, артельщики, мастеровые в суконках, крестьянки с большими плетеными корзинами – видать, что-то привезли на рынок, продать на оброк. Интересно, что они могли сейчас привезти-то? Фрукты-овощи – еще не выросли, ягодам да грибам тоже не сезон. Верно, яйца, сыр, маслице, молчок, да вяленая рыбка. Не все крестьяне впроголодь жили, у зажиточного-то помещика – и крестьяне зажиточные. Ну, а кто голь-шмоль – те и выгоняли крестьян на оброк, в наем отдавали или вообще старались продать. Продавали и землю, да, оставаясь потом ни с чем, быстро приходили в самое захудалое состояние.

Завидев чугунную урну, я уж собрался выбросить листок… Да вовремя сообразил – там ведь про меня что-то написано!

Ну, да, так и есть!

«Бестужев Александр Николаевич, осьмнадцати лет, учащийся седьмаго класса городской классической гимназии, проживающий по адресу Лебяжий переулок, 5.

Прочитав, я бросил бумажку в урну и ткнул Прошку локтем:

– До Лебяжьего доеду?

– Доедешь. Тут прямо все.

– О, идет, идет! – вдруг заволновался народ. – Едет! Нынче, похоже, паровой!

– Вот славно-то! – обрадовалась дородная крестьянка в широкой синей юбке и цветастом платке. Во прошлый-то раз на лошадном тряслися – так все яйца в корзине побились!

– Так уж и все? – сдвинув на затылок картуз, засмеялся артельщик с лучковой пилой за плечами.

Подошел омнибус – большая повозка с сиденьями в ряд, такие в Петербурге еще назывались «линейками». Слышно было, как в паровой машине, расположенной впереди, под капотом, тяжело ходил поршень. Из торчащей вверх трубы, похоже на самоварную, пополам с паром летели голубоватые искорки магии, не столь уж и сильной, но действенной. Без магии небольшой паровой двигатель просто не потянул бы громоздкую колымагу! Но и магия всего лишь усиливала тягу, не создавая ничего своего.

Вожатый омнибуса – усач лет сорока, в форменном коричневом сюртуке и фуражке с серебристым двуглавым орлом, важно положи руки на рычаги управления.

Переговариваясь, народ быстро рассаживался, передавая плату за проезд. По краю крыши шла табличка с маршрутом: «№ 4 – По всей Богородицкой улице, от дер. Гнетово, до Воздухоплавательного поля»

– Едем!

Позвонив в колокольчик, вожатый передвинул рычаг, и тяжелая колымага плавно тронулась с места. Большие колеса омнибуса были обиты обычными железными шинами, однако, на булыжниках ничуть не трясло: амортизаторы радостно сияли голубоватыми искрами утренней магией, коей вполне хватало до вечера.

Впрочем, хватало далеко не всегда – и тогда начинало немилосердно трясти, как и в «лошадном» – гужевом – варианте, когда в ту же повозку запрягали парочку – а то и четырех – лошадей.

Обычая бытовая магия работала не так уж и долго, и отнюдь не гарантировала полного успеха поездки. Именно поэтому междугородние почтово-пассажирские дилижансы, даже двигаясь на паровой тяге, всегда прихватывали с собой и лошадок. Так, на всякий случай.

Впереди, за тополями и вязами, показался Собор.

– Торговая площадь! – плавно снижая скорость, объявил вожатый. – Следующая – Петербургская улица.

Половина омнибуса вышла, что и понятно – центр. Прошка с опаскою покосился на трактир и торговую галерею, но, вслух ничего не сказал, лишь вздохнул облегченно, когда омнибус вновь тронулся в путь.

– Петербургская улица… Следующая – Лебяжий переулок!

Сойдя на остановке, я махнул Прошке рукой и свернул в переулок, утопавший в зелени рябин, кленов и тоненьких молодых березок. По всему переулку тянулись палисадники, за невысокими заборами виднелись густые кусты смородины и сирени.

Завидев белевшую на заборе табличку с номером дома, я толкнул калитку… Где-то рядом вдруг залаял пес… Радостно так залаял, как видно, меня хорошо знал. Точнее, не меня, а этого вот… Бестужева.

Запущенный палисадник. Смородиновые кусты, пара яблонь, колодец. Сразу за яблонями и кустами – приземистый старый дом. Именно дом, а не изба: два крыла, посередине крыльцо с верандою. От калитки к веранде вела протоптанная тропинка.

Что ж… Дом я увидел. Теперь посмотрим на родителей. Коль уж так… Интересно, какое крыло наше? Или – сразу оба? Ладно, поглядим…

Я не успел войти. Дверь веранды отворилась, и на пороге показалась высокая худая женщина лет тридцати пяти в длинном темно-сером платье. Красивое лицо с тонкими чертами, каштановые волосы забраны в пучок. Высокий, с уже заметными морщинками, лоб, серые сияющие глаза… Мать!

– Саша! – завидев меня, ахнула женщина. – А мы уж хотели искать… Хорошо, соседи тебя… с этой видели. Опять!

С этой…

– С Никой, что ли?

– Господи, Саша… – подойдя, мать… пусть так – мать… обняла меня за плечи. – Ну, сколько уже говорено? Не пара она тебе. Не пара!

– Она мне, как сестра!

– Еще хуже… – женщина вздохнула и, наконец, отпустила меня. – Ты что, всю ночь с нею был?

– Нет. Подрабатывал у одного купца с «Галереи»… – я сунул руку в карман… и, ничего там не нашел. Ничего, кроме завалявшейся мелочи… и Камня. Ну, так да – остальное-то, поди, в съезжей потырили, не дураки же.

– Черт! – я все ж выругался. – Обманул купчина!

– Ох, Александр… Учебой бы лучше занялся! – снова вздохнула «мама». – Завтра экзамен, не забыл?

Экзамен… Интересно, что сдавать? Да, что бы ни было. Я – да не сдам? С лучшими-то учителями! Один Лагарп чего стоил… якобинец тот еще! Господи, там же Сперанского без меня съедят! Эх, Миша, Миша… Отправил его в отставку… чтобы спасти. А он, верно, обиделся – гордый…

– Ну, что стоишь-то? Мой руки да завтракать будем.

Руки я вымыл здесь же, во дворе, с удовольствием поплескался под старым медным рукомойником. Утеревшись узорчатым рушником, вошел в сени… Ага, вот, слева – распахнутая дверь… вкусный запах!

– Саша! Ну, где ты там? Все остынет.

Блины! Черт возьми, блины. Тоненькие, хрустящие, румяные, чуть смазанные коровьим маслом… Совсем, как на Масленицу. Еще и сметана! Жирная – ложка стоит.

– Отец вчера на метеостанцию устроился, – разжигая самовар, похвастала мать. – Пока помощником, по четырнадцатому чину. Ну, хоть что-то…

Четырнадцатый… Коллежский регистратор. Низший дворянский чин по «Табели о рангах». Да уж, не шибко-то! Впрочем, Бестужев-старший – революционер, заговорщик! Могли бы и вообще повесить.

– Вкусные блины, спасибо! А сметана откуда?

– Соседке кое-что перешила. Тетушке Анисье, купчихе…

– А-а-а…

– Ну, что, иди – учи. Потом свеклу сжать поможешь.

Свеклу? Сажать? А смогу ли? Впрочем, крестьянское дело – нехитрое.

Окинув взглядом кухню с большим столом, лавками и изразцовой печью, я допил чай и пошел к себе. То есть – толкнул наугад одну из дверей. И, кажется, попал!

Узкая, словно пенал, комната, оттоманка, распахнутое, с дешевыми ситцевыми занавесочками, окно. На подоконнике, в горшке, цветок… герань, что ли? А, впрочем, не важно. Куда важней, то, что, на полках и в столе…

На стене, над оттоманкой – копия картины Ватто, на полках же…

Та-ак, поглядим… Ага, учебники! «Краткая арифметика» Киселева, «Краткая риторика», «Фарнцузская грамматика», «География и статистика», латынь… «История государства Российского» Карамзина… Это все мы знаем! Что ту за тетрадки? Ага, французский… греческий… точнее – древнегреческий… задачки какие-то… А это что?

«Стихи о любви»!

Ну, надо же… Это еще откуда? Знать бы, да-а…

Тетрадка явно девичья – и почерк красивый. И разные рисунки, сердечки, и вот – стихи…

Ага, вот и название:

«Альбом для утех»… Все понятно – самодельный альбом какой-то юной уездной барышни. Верно, попросила что-нибудь написать… Стихи, скорее всего, или какое-нибудь пожелание.

А вот и имя девушки, и фамилия – Елена Алмазова, 7-й класс женской гимназии города Новотроицка

Седьмой класс. Тоже выпускница, поскольку в женских классических гимназиях, как и в мужских, учились семь лет, с одиннадцати до восемнадцати лет. Интересно, какие отношения у нее с Бестужевым… со мной?! Наверное, романтические. Этакая пылкая юношеская влюбленность. Ну, да, вот и стихи…

Когда я гляну на тебя, Елена,

То просто млею, млею, млею!

И внизу – подпись: Александр Б.

Да уж, стишата те еще! На Хвостова чем-то похоже, а уж тот-то известный всем метроман. Французы, кстати, говорят – графоман. Хотел, как Державин про Багратиона – «Бог рати он!», а выходило… уж, как выходило.

А ведь разбили Наполеона-то, а? Уж насколько был силен… Сколько боевых магов в его войске было! Даже, говорят, из Египта. И еще одна сильная ведьма с Антильских островов. Креолка… или метиска? Да Бог-то с ней. Главное ведь, разбили черта, и никакие маги не помогли!

Я прикрыл глаза, вспоминая парад союзных войск в Париже, на Елисейских полях. Веллингтон, генерал Рошешуар… и этот хваткий пруссак, старик Гебхард фон Блюхер, прозванный своим же черными гусарами «Генерал Форвартс» – «Генерал „Вперед!“. И впрямь, старик на войне другого слова не ведал.

Так! Завтра экзамены… А еще капусту сажать… или эту, как ее. свеклу! Экзамены-то я завтра сдам, в том и не сомневаюсь… А вот насчет свеклы – даже не знаю, получится ли? Ну, ежели что, «маменька» поможет… Хм, маменька. На такой и жениться не грех!

Да, кстати…

Я, наконец, вытащил своего каменного приятеля из кармана и поставил на стол прямо перед открытым окном.

– Тьфу ты! – немедленно фыркнул тот. – Солнце-то – прямо в глаза. Цветок-то рядом поставь, ради Бога! Хоть тень…

– Глыбыч! Ты только проснулся, что ли?

– Саша! Ты с кем там болтаешь? – из соседней комнаты донесся женский голос. Однако, «маменька» бдит!

– Вслух просто учу! – тотчас же отозвался я.

– Учи, учи, – хмыкнул Глыбыч.

Та еще язва! Вот ведь повезло с дружком. У кого – собака, у кого – кот, а у меня вот – чудо чудное, диво дивное – говорящий камень!

Странно, но Камень на мои мысли не среагировал. Скорее всего, он слышал только слова… или…

– Ну, что там, не жарко? – посмотрев на Глыбыча, подумал я.

И не произнес при этом ни слова!

Камень, однако же, среагировал сразу – засмеялся этак скрипуче, хохотнул саркастически:

– Издеваешься? Ну-ну.

Здесь же, на столе, я заметил кипу газет, как старых, так и относительно новых. Взяв всю кипу, я завалился на оттоманку, к явному неудовольствию Глыбыча, почему-то вдруг взявшего на себя функцию этакого воспитателя-«дядьки».

– Лучше бы уроки учил! Ну, это… к экзамену.

– Как-нибудь обойдусь без указчиков, – хмыкнул я, разворачивая «Санкт-Петербургские ведомости».

Что пишут? Революционное «брожение» в Польше! Ну, следовало ожидать… Сурово-то с ним не надо бы… Ан, нет! Конституцию отменяют, м-да-а… Что еще тут? «Русский инвалид» … Ограничение функций Госсовета в пользу Государя-императора… Да-а, Николаша! Направишь ты, я уж чувствую… Надо срочно выбираться из этой поганой дыры!

– Саша, мон шер ами! – с ехидцею хмыкнул Камень. – Пока вы тут дрыхли, вам какой-то молодой человек три раза свистел! Правда, не сильно – видать, опасался маменьки.

Я вскочил с оттоманки:

– Что за молодой человек? Прошка?

– Да нет, пожалуй, чуть повоспитаннее, – проскрипел Глыбыч. – Судя по виду – гимназист. Класс второй – третий…

Я глянул в окно и, заметив худенького светловолосого парнишку в синем, с золотистыми пуговицами, гимназическом мундире, помахал рукой.

Тот тоже помахал в ответ… улыбнулся… исчез… И вынырнул из кустов прямо перед моим окном.

Хм… Неосторожненько!

Сейчас «маменька» его…

– Спит твоя маменька, – хохотнул Камень. – Смотри, не разбуди.

– Ага… Тсс! – усевшись на стол, я высунулся в окно, едва не уронив герань, или что там росло в горшке.

– Привет, Сань! – выбравшись из кустов, зашептал мальчишка. – Сестрица прислала спросить, как там альбом?

А-а-а! Вот, значит, что… Этот парнишка – братец той самой девушки, Алмазовой Елены.

– Ничего, стихи уже написал. Могу альбомчик вернуть.

– Она просила, чтоб лично ей в руки. Давай после экзамена, завтра?

– Давай…

Как вел себя Глыбыч, лучше не говорить…