Читать книгу "Князь тишины. Том 1"

Глава 6

Пришла служанка, тетка Марфа, вся такая степенная, в белом переднике и чепце:

– Барин требует вас к себе в кабинет, Александр Николаевич.

Я насторожился. «Требует». Не «ждёт» или «просит». Требует. Интонация Марфы не оставляла сомнений – разговор будет серьёзным. Не выдать бы себя.

Я поправил мятую рубаху, спрятал Глыбыча поглубже в карман (он буркнул что-то неразборчивое, но умолк) и пошёл по тёмному коридору к двери в левое крыло дома.

Кабинет отца, Николая Сергеевича Бестужева, был точным отражением его нынешней жизни – капля былой гордости в море вынужденной скромности. Небольшая комната, заставленная книгами. Полки до потолка, грузные, из тёмного дуба, явно пережившие не один переезд. На них – настоящий арсенал инакомыслия: Вольтер, Монтескьё, Радищев в потёртых переплётах, труды по истории и философии, своды законов разных держав.

Сам Бестужев-старший сидел за массивным письменным столом, освещённым зеленоватым светом магической лампы-«светляка» – шарика, заточенного в медную ажурную клетку, внутри которого сонно перекатывалась светящаяся субстанция. Фигура отца, даже сидя, сохраняла следы былой выправки – прямая спина, плечи, привыкшие к мундиру, который он теперь никогда не наденет. Лицо – измождённое, с резкими, благородными чертами, прорезанное глубокими морщинами у рта и на лбу. Седина висков оттеняет тёмные, ещё живые и очень умные глаза. В них сейчас горел не гнев, а усталая, тяжёлая тревога. Дворянин. Даже здесь, на краю света, даже сломленный – дворянин.

– Садись, Александр, – тихо сказал Бестужев-старший, не поднимая на меня взгляд. Его пальцы перебирали листки какого-то отчёта – вероятно, с той самой метеостанции.

Я сел в кожаное кресло напротив, чувствуя себя странно. Я, Александр Павлович, сидел перед подданным, государственным преступником, чью судьбу я некогда решил. И этот преступник был «отцом» тому телу, которое я теперь занимал. Абсурд сгущался, как туман за Стеной.

Бестужев отложил бумаги, сложил руки на столе и посмотрел на меня. Взгляд был проницательным, сканирующим.

– Марфа говорила, ты ночевал не дома. Мать сказала – «подрабатывал». – Он сделал небольшую паузу, давая мне возможность подтвердить эту легенду. Я молчал. – Я обошёл несколько лавок у «Галереи». Никанор Иванович Сыромятников, чей воз ты якобы разгружал, приехал только сегодня, до этого был в отъезде. Легенда что-то не сходится.

Я не ответил.

– Не притворяйся, Саша. Я не слепой и не дурак. Ты ходил в крепость. К Корпусу Стражей. Ты хотел записаться на Испытание.

Он тяжело вздохнул.

– Зачем? Попытка вырваться отсюда? Слава? Искупление «позора» семьи? Поверь, твоя смерть ничего не искупит. Только добавит горя твоей матери.

– Говорят из девяти – один возвращается, – попытался я парировать, вспоминая слова, сказанные кем-то еще тому, настоящему сыну Бестужева.

Отец горько усмехнулся.

– Один? Из девяти? – Он покачал головой. – Это сказки, Александр. Сладкие леденцы для отчаявшихся мальчишек. Я знаю чуть больше твое – кое-какие связи, пусть и не все, но все же остались. Я видел списки. Я разговаривал со старыми служаками. Никто. Ни один живой человек за последние тридцать лет не вернулся из-за Стены после добровольного сброса. Никто. Эти «единицы» – миф. Их придумали, чтобы был стимул. Чтобы был поток мяса… прости, добровольцев. Чтобы у людей на краю света оставалась призрачная надежда.

Его слова падали, как камни, в тишину кабинета.

– Но… кадеты-то попадают в Стражи. Их отбирают.

– Кадетов отбирают по результатам испытаний до сброса. Лучших. Самых перспективных. Их не сбрасывают за Стену на верную гибель. Их сбрасывают в учебную зону, на пять вёрст вглубь, с полным снаряжением и маршрутом к условному «рубежу». И то не все возвращаются. А добровольцы… тем более из ссыльных семей… – он махнул рукой, – доброволец – это расходный материал. Разведчик один на тысячу шансов. Ладно. Оставим это. Допустим, чудо. Допустим, ты – тот самый один из десяти, кто выживет. Что дальше? Ты станешь винтиком в машине, которая давит таких, как мы. Ты будешь охранять Стену для Империи, которая сослала твоего отца и сломала ему жизнь.

Здесь в его голосе впервые прозвучала не боль, а сталь. Сталь убеждений.

– Выходя на Сенатскую площадь, мы не хотели крови. Мы хотели перемен. Свободы. Конституции. Мы хотели, чтобы Россия шла в ногу с веком, а не плелась в хвосте устарелых догм.

В груди заклокотало и стало обжигающе горячо. Слова начали рваться наружу, но это уже не голос Саши Бестужева. Это голос человека, который держал в руках судьбы миллионов и видел картину целиком.

– Вы хотели перемен в один день, – сказал я, и мой тон заставил отца вздрогнуть и пристальнее вглядеться в меня. – Свергнуть законную власть силой. На волне хаоса и неразберихи. Вы думали, что после этого наступит свобода? Наступила бы анархия. За вами, господами-идеалистами, пришли бы другие. Те, кому нужна не конституция, а власть. Крови было бы в десятки раз больше. И закончилось бы всё не свободой, а диктатурой. Ещё Жестокой и беспощадной.

Отец откинулся в кресле, поражённый. Он слышал эти аргументы раньше – из прокламаций правительства, из уст официальных лиц. Но сейчас они звучали из уст его собственного сына, с ледяной, не по годам уверенной убеждённостью.

– Ты… откуда ты это знаешь? – тихо спросил он.

– Я читаю, – уклонился я. – История знает множество примеров. Французская революция, которая породила гильотину и Наполеона. Английская, которая привела к диктатуре Кромвеля. Вы рвались разбить старую систему, не имея плана, как строить новую. Вы играли с огнём в пороховом погребе.

Отец поднялся с места, подошел к столику. Посмотрел на бутылку, но покачал головой, отошел к окну.

– Значит, по-твоему, нужно было молчать?

– Если что-то не устраивало, то нет, – твёрдо ответил я. – Говорить. Менять. Но менять постепенно. Реформами, а не революцией. Вы же выбрали путь, который гарантированно ведёт к краху и репрессиям. И ожидаемо проиграли. А расплачиваются за ваше поражение до сих пор – ваши семьи, ваши дети. Мы здесь, на краю света, потому что вы поставили на карту всё и проиграли.

В кабинете повисла тягучая тишина. Отец посмотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах промелькнули эмоции – шок, гнев, обида, и… странное, зарождающееся уважение.

– Ты говоришь не как мальчишка. Ты говоришь… как они. Как те, кто нас судил, – наконец выдохнул он.

«Как я», – пронеслось у меня в голове. Я встал, подошёл к книжным полкам, чтобы скрыть дрожь в руках. Мои пальцы скользнули по корешку «Духа законов» Монтескьё.

– Я говорю как человек, который видит последствия, – сказал я. – Ваши идеи были благородны. Ваш метод – самоубийственен. Вы хотели освободить Россию, а приковали к позорному столбу своих близких. Разве это победа?

Я обернулся. Он сидел, ссутулившись, постаревший за несколько минут этой беседы. Вся его правота, всё его мужество ссыльного, разбились о железную аргументацию, высказанную его же сыном.

– Что же мне было делать? – спросил он уже не меня, а, казалось, сам себя, призраков прошлого. – Молчать?

– Работать, – тихо сказал я. – Использовать свой ум, своё положение. Менять сознание людей. Готовить почву. И ждать подходящего момента для реформ, а не для взрыва. Выбор не между рабством и кровавой революцией. Выбор – между хаосом и эволюцией. Вы выбрали хаос.

Он долго молчал, глядя в зеленоватый свет лампы.

– Уходи, Александр. Мне нужно… подумать.

Я вышел из кабинета. Из кармана послышался тихий скрип:

– Жёстко, государь. Очень жёстко. Но… по делу.

***

Утро. Путь в Губернскую Классическую гимназию (здесь её с претензией называли «академией») лежал по оживлённой Птичьей улице. Здание гимназии, вросшее в землю уральским бурым камнем, скорее напоминало казарму или миниатюрную крепость: три этажа с узкими, как бойницы, окнами, островерхая крыша и массивные дубовые двери, над которыми гордо красовался позолоченный двуглавый орёл – напоминание о том, что даже здесь, на краю цивилизации, простирается крыло Империи.

Внутри пахло старым деревом, мелом, воском для паркета и – безошибочно – деньгами и амбициями. Поступить в Губернскую Классическую академию мог позволить себе не каждый.

В вестибюле уже кипела жизнь. Настоящий был срез местного «бомонда» – сыновей тех, кто правил Приграничьем: отпрыски владельцев паровых мельниц и дилижансных контор, в дорогих, но безвкусных сюртуках, с жилетами, от которых рябит в глазах от вычурных узоров. Сынки крупных чиновников, с надменными взглядами и идеально уложенными волосами, обсуждавшие последние столичные сплетни, доносившиеся с опозданием в месяц. И, конечно, «боярчата» – представители не столь могущественных, но древних местных кланов, вроде Акмедовых или Турусовых, чьи предки селились здесь ещё до постройки Стены. Их одежда была скромнее, но в осанке, в холодных, оценивающих взглядах читалась уверенность в своём праве на это пространство по рождению.

Я был тут явно белой вороной. Пятном позора. Сын государственного преступника, терпимый лишь из милости попечителей и за счёт казны. На меня бросали взгляды – одни равнодушно-сквозные, другие с лёгким презрением, третьи с откровенным любопытством. Я старался не обращать на это внимание.

Сейчас нужно думать о другом. Экзамен. Важно сдать его, чтобы остаться «на плаву». А если не сдам… В общем ничего хорошего.

Я направился к лестнице, ведущей на второй этаж, к аудитории для письменного экзамена. Почти дошел, когда из бокового коридора, ведущего в библиотеку, донеслись приглушённые голоса.

– Ну же, Толстячок, не томи! Все знают, что папенька тебе на книги копеечку высылает. Поделись с товарищами. Мы ведь товарищи, да?

Голос был насмешливым.

Я замедлил шаг и мельком глянул в коридор. Трое. Типичная «свита». Двое крепких, плечистых парней в тех же мундирах, но сидящих на них как на мешках, с тупыми, самоуверенными лицами. Они окружили четвёртого. Тот был полным, рыхловатым юношей с круглым, испуганным лицом. Толстые стёкла очков усиливали впечатление беспомощности. Он прижимал к груди потрёпанный кожаный портфель, словно это был щит.

– Я… у меня нет… сегодня… – сконфуженно пробормотал он, глядя в пол.

– Как это нет? – продолжал издеваться заводила, стоявший чуть поодаль. Его-то я и не разглядел с первого раза. Теперь увидел. И узнал.

Точнее не я, а память того, в чьем тебе я оказался.

Леонтий Путилов. Младший отпрыск той самой фамилии, что держала монополию на паромобили. Тот самый «альфа-самец», от внимания которого я так мучительно избавлялся в прошлой, «бестужевской» жизни. Он был строен, почти хрупок на вид, но в этой хрупкости была змеиная грация. Острое, бледное, скуластое лицо. Волосы – неестественно белые, почти платиновые, были гладко зачёсаны назад. Глаза светлые, холодные, как льдинки. Он был одет не в стандартный мундир, а в изящный тёмно-синий сюртук с бархатным воротником – явное нарушение формы, на которое у начальства просто не хватало духу указать.

– У тебя всегда есть, Григорий, – Путилов сделал ленивый шаг вперёд. – Ты же наш… благотворительный фонд. Ну-ка, открой портфельчик. Или тебе помочь?

Один из «быков» протянул руку к портфелю. «Ботаник» – Григорий – ахнул и отшатнулся, наткнувшись спиной на стену.

И что-то во мне, в этом теле, сжалось знакомым, гадливым спазмом. Это была та самая беспомощность, которую годами испытывал Саша Бестужев. Но поверх неё, как стальная пластина, легла холодная злость. Трое против одного? «Смелости» вам не занимать!

Я развернулся.

– Оставь его, – приказал парням.

Все трое обернулись. Григорий уставился на меня с немым, полным надежды ужасом. «Быки» ухмыльнулись, узнав легкую добычу. Леонтий Путилов медленно, с преувеличенной небрежностью повернул ко мне свою острую, бледную физиономию. Его светлые глаза скользнули по мне с ног до головы, и в них вспыхнул знакомый, ядовитый интерес.

– Бестужев? – он растянул мою фамилию, как сладкую помадку. – Ты что, таблетку смелости сегодня с утра выпил? Иди куда шел, пока зубы все на месте.