Читать книгу "Шпионское счастье"

Глава 7

В эту ночь Разин долго лежал без сна, не давали заснуть чьи-то крики. Утром в комнату вошли те же мужчины, поставили на столик поднос с завтраком. К полудню Разин оказался в комнате без окон, где все начиналось. Наручники не сняли. Плитки пола были мокрые, будто его недавно помыли, пахло химией, под круглой решеткой водостока почти вровень с полом, стояла вода. Казаков вошел и сел за стол, на этот раз под мышкой он сжимал не две тощие папки, а одну потолще, в руках держал два стаканчика кофе. Один стаканчик он поставил на край стола, чтобы Разин мог дотянуться, и сказал:

– Черный с сахаром, как ты любишь.

Появился Артем Сидорин, молча кивнул и неслышной походкой прошел в свой темный угол.

– Я могу хотя бы увидеть Клейна? – спросил Разин.

– А что такое? – Казаков поднял брови, будто удивился вопросу.

– Сегодня полночи кричал мужчина. Его голос похож на Клейна.

– Это здешние наркоманы. Клейн в Москве.

– Ну, позвонить-то ему можно?

– Нет, отсюда звонить нельзя. Никуда и никому.

Казаков сделал паузу и добавил:

– У тебя было время подумать. Что скажешь?

– Нет, – помотал головой Разин.

– Это я и рассчитывал услышать: нет. Почему?

– Я знаю, что такое контора. Если я соглашусь, в награду получу не семейную жизнь в Европе, а пулю в затылок. Труп найдут где-нибудь у черта на куличиках…

– Ты в этом убежден?

– Есть мягкий вариант. Из меня вытащат все, что я знаю. Выпьют все соки и оставят на дожитие в какой-нибудь богадельне, в дурке, под присмотром оперчасти. Да, в этой богадельне обязательно будет оперчасть, начальник по режиму, агенты, стукачи… За плохое поведение карцер, лишение сна, побои.

– А как же письма? Как же гарантии тех людей, кто верит в вас и кому доверяете вы?

– Письма сработаны неплохо, – усмехнулся Разин. – И эта манера перечеркивать какие-то слова и по ходу заменять другими. Менее резкими. Она настоящая. Внешне все очень симпатично. Но эти люди никогда не станут писать старому знакомому, попавшему в такой переплет. Помилуй, господи…

– Ну, вот… А мы трудились, – засмеялся из своего темного угла Сидорин. – Я так и думал, что фокус не сработает.

– Зачем вы вообще затеяли канитель с письмами? Сочиняли текст, подбирали слова, и подчерк трудный… Столько сил и времени ушло на эту ерунду. А сами повторяете, что каждая минута на счету…

Казаков махнул рукой и постучал кончиком ручки по столу:

– Письма были нужны, чтобы мне убедиться: ты – это прежний Разин, один из лучших оперативников первого главного управления КГБ. А не европейский обыватель, обросший жирком благополучия и потерявший бульдожью хватку. Это был твой экзамен. Хорошо, Разин… С письмами ты разобрался. Ну, а теперь изложи свои условия. Чего ты хочешь?

– Я никуда не поеду и не буду участвовать в активных мероприятиях, – сказал Разин. – Но я готов помочь в другом. Составьте список вопросов. Вспомните все, что вас интересует, – я отвечу. Подробно и обстоятельно.

– Нам нужен ты, а не бумага для сортира. Ты будешь работать в Нью-Йорке и помогать нам ежедневно. Без тебя мы сыпанемся. Из-за какой-нибудь ерунды, из-за мелочи. Ну, теперь решай.

– Не обещайте свободу и деньги. Я в конторе повидал разные виды. И усвоил несколько правил. Первое: не верь никому. Второе: если обещают много, не получишь ничего.

– Разин, ты ведь слышал, как ночами кричат психи? – Казаков прикурил сигарету, он смотрел не на собеседника, а в пустой дальний угол. – Наверное, у тебя не хватит воображения представить, что ты сам можешь вот так орать. До хрипоты, до разрыва связок, до потери голоса… Орать от жуткой невыносимой боли. Медленно умирать, ждать смерти, ждать хотя бы минутной передышки. И получить только боль и плевки в морду. И уколы, от которых боль становится еще сильнее.

– Наш разговор – пустая трата времени.

– Ты не веришь мне на слово, – Казаков допил кофе и поднялся. – Этому учит твой жизненный опыт. Хорошо… Тогда пойдем, взглянем на одну поучительную сценку.

* * *

Они прошли коридором вдоль первого этажа, спустились в подвал, там их ждал такой же ярко освещенный коридор и несколько дверей с правой стороны. Разина, чтобы он не споткнулся на ступенях и сыром кафельном полу с обеих сторон придерживали под локти те двое мужчин, что вчера и сегодня возились с ним в палате, приносили еду и свежее белье. Остановились у последней двери, один из провожатых вытащил связку ключей на широком кольце, покопался с замком, открыл его. Зайдя первым, включил верхний свет, с потолка свешивались две яркие лампы в жестяных колпаках.

Разин шагнул вперед. Посередине стол, обитый железом, у ближней стены пара обшарпанных венских стульев, в углу железный рукомойник, на полу – кишка водопроводного шланга. С другой стороны стола на массивном деревянном кресле сидел голый мужчина с широко расставленными ногами, голова запрокинута кверху, рот открыт, кожа лица и волосы смочены кровью. Нижняя губа разорвана посредине, нескольких зубов, верхних и нижних, не хватает. Правая рука лежала на железной столешнице, пальцы были полусогнутыми. Кисть руки, а также указательный и средний палец расплющены так, что не видны суставы и ногти. На груди глубокие ссадины, живот отек и вздулся, будто его накачали насосом.

Казаков встал рядом с Разиным и сказал:

– Поверь, это не наша самодеятельность. Мы не хотели. Тут нет садистов. Но в Москве верят в активные методы дознания. Там никого не интересует, как уживается этот мясокомбинат с моими высокими эстетическими запросами. По поводу тебя пришел точно такой же приказ, что и на этого бедолагу. Говорю с тобой как мужчина с мужчиной, без угроз и вранья.

– Вот в это я верю…

– Твой допрос будет долгим. День, другой, третий… Ты забудешь, как звали родную мать, но, когда тебе станет совсем плохо и начнет мутиться рассудок, – дознание не будет остановлено. Поверь, после всего этого человека нельзя оставлять живым. Ты и сам этого не захочешь… Кстати, этот приятель сошел с ума еще полутора суток назад, но допрос продолжался своим порядком. Закрепляли уже полученные данные… Ты ведь знаешь, что такое «закреплять полученные данные»? Наверное, еще не забыл.

Разин задал самый глупый вопрос, какой только мог прийти в голову:

– И долго его так? – голос сделался низким, чужим.

Казаков покачал головой:

– Ну, теперь какая разница. Если хочешь проститься, побыть с ним наедине, мы выйдем.

Разин кивнул и, чувствуя, что ноги плохо держат, а голова кружится, сел на стул. Дверь захлопнулась. Он смотрел на кубики кафельной плитки на стенах и боролся со слабостью, с внутренней дрожью. Под столом лежал какой-то продолговатый предмет, завернутый в тряпку. Разин встал, подошел ближе, встал сбоку. Тело холодное, трупные пятна на бедрах и тыльной части правой руки, он надавил на них пальцем, пятна побледнели. Значит, смерть наступила не позже восьми часов назад, теперь начинается трупное окоченение.

Он шагнул вперед, заглянув в открытые глаза покойного. Роговицы тусклые, зрачки словно сделаны из мутного бутылочного стекла, соединительная оболочка глаз красная, с внутренними кровоизлияниями. В правом глазу проникающее повреждение, которое могли нанести шилом или гвоздем. Левое ухо от мочки до ушного канала оторвано, над ним рана щелевидной формы, – это был удар сбоку, сломавший височную кость, разделившая ее надвое.

У носа нет кончика, удалено примерно полтора сантиметра, уши забиты свернувшейся кровью, открытый рот тоже полон рыхлыми свертками крови. Если нажать пальцем, кости лица меняют форму, значит, нос, верхняя и нижняя челюсти сломаны в нескольких местах, подбородок деформирован. Разин наклонился, только сейчас заметив, что левая рука отрезана по локтевому суставу. Чтобы остановить кровотечение, руку немного выше локтя туго обмотали липкой алюминиевой лентой. Разин присел на корточки, – такие же рваные раны есть на обеих бедрах, почти по всему телу. Он поднял с пола и отбросил в сторону мужские трусы, закрывавшие нижнюю часть отрезанной левой руки, без ногтей, с поврежденными пальцами, сигаретными ожогами на запястьях.

Он осмотрел живот, покрытый синими пятнами и черными следами от электрошокера. Колени и стопы ног, поврежденные чем-то тяжелым, сильно распухли. В теменной области две неровные раны, узкие и длинные. Такая же рана в затылочной в кости.

Разин отступил к двери и постучал кулаком. Пока не вернулся Казаков, он приземлился на стул, дрожащими руками достал мятую пачку сигарет. Закурил, глубоко затянувшись, и почувствовал, что стало немного легче, слабость отпустила. Он думал о том, что хочет многое сказать сейчас этому человеку, своему другу, которого знал много лет, возможно, единственному другу. Да, ему есть что сказать. Он закрыл глаза и сидел молча, сжав веки.

* * *

Дверь открылась, те же мужчины вывели его в коридор. Разин оказался в прежней комнате, пропахшей средством для мойки полов и стен с добавлением хлорки и лимонным ароматом. Он потянулся к оставленному стаканчику кофе, рука дрожала, он сделал глоток. Это ерунда – пролить холодный кофе, но не хотелось показывать Казакову свою слабость. Но тот, кажется, ничего не заметил, сидя за столом, он перебирал какие-то бумажки, наконец отодвинул папку в сторону.

– Итак, чего ты надумал? Вижу, что экскурсия была познавательной. Чужая смерть спасет твою жизнь.

– Мой ответ – нет, – Разин раздвинул ноги и плюнул на пол.

– Это не очень умно, – сказал Казаков. – Я ожидал другого ответа. Скажи: неужели ты, опытный и сильный мужчина, готов умереть в этой помойке? Превратиться в корм для собак? Тут все вокруг пропитано болью, страхом и ненавистью. Польша многое повидала за свою историю, но даже в этой стране трудно найти такое вот неприятное место. У меня в голове не укладывается… Скажи, что ты передумал. Ну, я жду.

Вместо ответа Разин снова плюнул на пол.

– Как хочешь, пусть будет по-твоему, – согласился Казаков. – Но… Есть еще один сценарий, придуманный и утвержденный в Москве. Там тебя ждет та же смерть, но смерть порциями, в рассрочку. Твоя кончина будет мучительней, чем у Клейна. Этот новый сценарий, которого ты пока не знаешь, – будь уверен, – сработает. Может быть, с него и надо было начинать.

Он вытащил из папки и положил на край стола несколько цветных фотографий.

– Это ведь твоя жена? – он показал на среднюю фотографию. – Симпатичная. Выглядит молодой и спортивной.

– Этот кусочек тебе не по зубам. Она слишком известная личность, чтобы просто так ее похитить или устроить автомобильную аварию с летальным исходом.

– Ты прав, ее мы не тронем. Я про вот эти четыре карточки… Заслуживают внимания.

Разин взял ближнюю фотографию, это была Лаура, дочь Кэтрин. Ей двадцать лет, второй год она учится на врача в Университете Страсбурга, во Франции. Снимает квартиру в трех кварталах от университета. Девушка небольшого роста, милая…

– Ты еще ничего не понял, – сказал Казаков. – Вот тебе занятное чтиво.

* * *

Он обогнул стол, вложил в руки Разина папку с бумагами и стал молча расхаживать по подвалу, хмурясь и потирая лоб ладонью, будто эти движения помогали думать о чем-то важном, настолько важном, что благодарное человечество, когда узнает о его открытии, забудет все темные и кровавые дела Казакова и поставит своему кумиру памятник высотой в десять этажей. Он сел на край стола и сказал, что на Разина изготовлено уголовное дело, этим занималась люди из Московской прокуратуры, дело крепкое, оно ни в каком суде не развалится. Сейчас Разин имеет возможность ознакомиться с некоторыми документами.

Суть вот в чем. Прокуратура утверждает, что на самом деле Разина зовут Сергеем Овчаренко, – на его счету несколько преступлений сексуального характера, точнее говоря, жестоких убийств. Жертвы – женщины в возрасте от 14-и до 72-х лет. Есть надежные свидетели, собраны изобличающие материалы. В первой части, которую Разин держит в руках, протоколы осмотра мест происшествия, акты экспертиз, отрывки из показаний очевидцев. Овчаренко опознан родственниками и знакомыми тех несчастных, жестоко убитых женщин и т. д. и т. п.

Сейчас он скрывается за рубежом по подложному паспорту на имя Эрика Шварца, живет в Амстердаме, выдавая себя за эксперта ювелира. Женат на Кэтрин Эрнер, авторше кулинарных книг. Российские правоохранительные органы, собрав и обобщив все документы, на днях обратятся в Интерпол с просьбой о выдаче России гражданина Сергея Овчаренко, все доказательства противоправной деятельности маньяка, как и положено по закону, получит европейский Интерпол.

Разина (теперь уже Овчаренко) возьмут в номере придорожного мотеля, где он, путая следы, сделает остановку, чтобы расслабиться и поспать. Когда он проснется, у него найдут незарегистрированный пистолет, пару фотографий Лауры и лоскут кожи, срезанный с ее тела и засушенный в книге, что-то вроде закладки. У Лауры татуировка на плече, ее-то и срежет убийца. Такие патологические типы редко трогают деньги и ценности своих жертв, но забирают на память какой-то пустяковый сувенир: трусики, прядь волос. На этот раз маньяку, а он человек с высоким художественным вкусом, понравилась татуировка на плече девушки.

В ходе следствия выяснится, что Овчаренко совратил ребенка своей супруги еще несколько лет назад и с тех пор совершал с ней развратные действия. Немного позднее, когда девочка подросла, вступил с ней в половые отношения, связь продолжалась, когда она стала студенткой университета. Девочка боялась открыться матери, думала, что уедет в Страсбург, поселится в отдельной квартире, запрется на все замки, – и кошмар кончится. Но она ошибалась…

Найдутся люди, они уже есть, которые покажут на следствии, что видели Разина, когда тот последний раз вошел в подъезд Лауры, и утром, когда он вышел оттуда с тяжелыми черными мешками для мусора. Он бросил их в багажник своей машины и вернулся еще за одним мешком. Естественно, об этом деле будут писать многие европейские газеты, Разин – станет звездой криминального телевидения.

* * *

С ним все ясно: он отсидит срок в Нидерландах, где жил и где совершал преступления, позднее, голландцы удовлетворят запрос Интерпола и отправит маньяка на родину, гнить в заполярной крытой тюрьме с ее волчьими законами. Состоится свидание блудного сына с Родиной. Трогательно… В тюрьмах сексуальных маньяков не любят, они тонут в выгребных ямах или вешаются. Казаков последний раз прошелся по комнате, рухнул на стул, готовый разрыдаться.

Разин, коротко размахнувшись, с силой бросил папку ему в лицо. Тот успел увернуться, по полу рассыпались листки протоколов и фотографии. Из темного угла вылез Артем Сидорин со слезящимися глазами, кажется, он уже всплакнул.

Скрестив руки на груди, он обратился к Разину:

– Алексей, я маленький человек и ничего не решаю, – сказал он. – Единственное что я могу, дать совет. Отказ от работы будет главной ошибкой вашей жизни. Но это личный выбор. Делайте со своей жизнью, что хотите. А теперь вспомните о Кэтрин и ее дочери. Молодая красивая девушка, у которой впереди прекрасное будущее. Семейное счастье, дети… Неужели она заслужила эту боль, этот жуткий страшный конец? А ее мать…

– Теперь заткнись, – сказал Разин. – Что б вас всех вырвало…

Разина отвели в его комнату, сняли наручники и принесли обед. На этот раз кусок свинины с тушеной капустой, пирог с клюквой и большая чашка кофе с молоком. Разин съел все до последней крошки, повалился на кровать и проспал пару часов. Когда за узким окошком стало смеркаться, появился Сидорин, он взял стул и сел возле кровати и сказал:

– Клянусь всем святым: ни я, ни Казаков пальцем Клейна не тронули. Здесь для грязной работы есть другие люди.

– А вы вдвоем стояли в сторонке и цветочки нюхали?

– Слушай, забудь об этом хотя бы на время. И еще… Я рад, что ты все правильно решил. С сегодняшнего дня отменяются наручники и охрана. Теперь ты один из нас. Мы доверяем тебе, как товарищу. Ты можешь доверять нам. Завтра мы вдвоем переедем в пригород Гданьска, пару дней поживем в частном доме недалеко от моря. Туда приедет человек, который все расскажет. Потом отправимся на русский сухогруз, а дальше – в Америку, в Новый Орлеан. Казаков уже будет уже там, он старший группы. Вот так…

Глава 8

С утра на стуле Разина появилась одежда, у кровати стояла пара башмаков. Он примерил черный свитер с высоким горлом и куртку, серо-зеленую с накладными карманами, и остался доволен. Вышел, вдохнул полной грудью запах прелых листьев и мокрой земли, такой сладкий, что голова закружилась. Он сел радом с Сидориным в подержанный рыжий Опель с польскими номерами, они покатили на север по узкой асфальтовой дороге между двумя рядами черных тополей.

Уже к обеду добрались до хутора, километрах в пятидесяти от Гданьска. Издалека были видны несколько хозяйственных построек и большой деревянный дом, уже порядком обветшавший. Здесь хозяйничала пани Ольга Мицкевич, вдова рыбака, дама лет пятидесяти с внешностью суровой и романтичной. К приезду гостей она еще вечером приготовила уху, картофельную запеканку с треской и клюквенный морс. Своих эмоций, радости или интереса, она никак не показывала, казалось, ее лицо с морщинками на лбу и щеках когда-то давно застыло под холодным северным ветром и с прошествием лет не оттаяло. Большие серые глаза, которые смотрели на гостей, не меняя выражения равнодушия и скуки, иногда она по привычке поглядывала в окно, будто ждала кого-то, но этот кто-то задерживался.

Инструктор, о котором поминал в дороге Сидорин, приехал под вечер, да и оказался он не тем человеком, не опытным оперативником, которого ждал Разин, решивший, что беседа коснется американской операции. Из машины, взятой напрокат в городе, вылез человек в морском бушлате без нашивок и погон и фуражке торгового флота. Представился Максимом Наумовым третьим помощником капитана на сухогрузе «Иркутск». Он был среднего роста, худой, с серьезным лицом, с собой привез сумку с носильными вещами и бутылку Столичной. Порубав на ужин тресковой запеканки, и выпив для настроения, они поболтали о всякой ерунде, спустились в подвал и расселись за столом.

– Ну что, погрузки на судне много, уходим через двое суток в двадцать три по-местному, – Максим говорил негромким ровным голосом, как пономарь читал молитву. – Я привез для вас паспорта моряков и пропуска в порт. И одежду, вроде, ваш размер. За сутки до отхода нужно прибыть на судно. По документам вы новые мотористы, старший моторист приставать к вам с вопросами не будет, он наш человек. На общем собрании перед отходом можете не присутствовать, сидите у себя в отдельных каютах. Там есть туалет, а душ в конце коридора. Вечером можете курить на корме, но лишний раз не высовывайтесь. Если кто спросит, отвечайте, что вы мотористы с «Профессора Долинина», лечились здесь в госпитале от желудочной инфекции. Для команды вы пока находитесь на карантине. Еду будут приносить. Вопросы?

– Кто еще в курсе наших дел? – спросил Сидорин.

– Старпом. Это его работа. Он может зайти к вам, познакомиться. Но никаких вопросов задавать не будет. Он нормальный мужик. Дойдем до Луизианы за тринадцать суток. Стоим там двое суток, так что времени, чтобы вывести вас на берег, хватит. В увольнение ходят тройками. Двое матросов или мотористов и с ними человек из актива судна. Ну, кто-то из помощников капитана, председатель профкома, боцман, старший моторист, короче, судовое начальство. Наверное, я с вами пойду. Городишко темный, с узкими улицами. Там, где туристы, еще туда-сюда. Но есть районы, куда полиция даже днем не суется. Как в любом порту, полно уголовников со всего мира.

– Я в Америку только второй раз на судне пойду, опыта мало, – сказал Сидорин. – Ничего, что на сушу сойдут три моряка, а назад вернется только один?

– По секрету: вместо вас на борт поднимутся двое других мотористов. Паспорта моряков у них точно такие же, те же имена. Только фотографии немного другие. А кто на них смотрит, на фотографии? Два парня, которые вместо вас придут, – наши курьеры. Они в Штатах работали несколько недель, переезжали с места на место, встречались с нелегалами, забирали посылки в Москву. И другие поручения выполняли. Американцы не имеют права выстраивать на палубе личный состав и проверять по списку: Петров, Иванов… Они только в порту при выходе в увольнение смотрят паспорта. И обратно такая же картина. Еще вопросы? Запомните: на торговых судах нет званий, мы же штатские лица. Поэтому обращения к начальству по имени и отчеству.

– Все, инструктаж окончен? – Сидорин потер ладони, будто вернулся с мороза и озяб.

– Окончен, – улыбнулся Максим.

Он поднялся наверх, принес от хозяйки полкруга домашней свиной колбасы и теплый ржаной хлеб. Поговорили о здешнем климате и о коммерческом сексе. Максим, как человек бывалый, много ходивший по всему миру, тонко подметил, что цены на женскую любовь здесь вполне доступные, выбор большой, попадаются очень интересные и, что особенно важно, свежие девочки, как цветочки. Аж рвать жалко…

Сидорин, прикончив рюмку, сказал:

– Вот, блин, бывает так. Сидят три чекиста за бутылкой и всем хочется душевного разговора, историй разных, про женщин, хочется политических анекдотов, а сказать слова нельзя. Потому что каждый третий чекист, это по статистике, – контрразведчик. И завтра, с больной головы, ему садиться и рапорт крыть. С кем пил, сколько… Кто что сказал, как ответил и так далее… За это не люблю я наши посиделки.

Вскоре Максим стал собираться, нетвердой походкой, чуть не грохнувшись с лестницы, поднялся наверх и добрался до машины, посигналил двумя гудками, вырулил на дорогу, снова посигналил.

* * *

Разин сбросил одеяло с груди, было душно, пахло табаком.

– Ты меня не боишься? – спросил он.

– Нет, – ответил Сидорин. – Ну, предположим, я засну, а ты перережешь мне горло. Ну, этим вот хлебным ножом. И чего дальше? Ты ведь понимаешь, что тут начнется. Вряд ли в Москве будут меня сильно жалеть. Я для них расходный материал, но операцию, в которую они вложили столько всего… Нет, этого тебе не простят.

Он замолчал, минуту разглядывал желтые тени на стене, а потом продолжил:

– Не знаю, может быть, твою приемную дочь и не тронут. Но факт, что контора сольет твое уголовное дело в Интерпол. То дело, что изготовили по серийным убийствам женщин. Пройдет неделя, тебя будет искать полиция всей Европы. А потом дальше покатится. Ты будешь в списках жестоких убийц, которые гуляют на свободе. Будешь доживать жизнь в помойных странах, третьего или даже четвертого мира, где и законов никаких нет. И в этой новой жизни у тебя не будет ни одного спокойного дня, ни одной ночи… Что ты станешь делать без денег, без связей?

Разин закрыл глаза.

* * *

Утром он проснулся от каких-то звуков и света, проникающего в подвал через три окошка на уровне потолка, на часах девять с четвертью. Дверь наверх была открыта, оттуда доносилась негромкая музыка из фильма «Серенада солнечной долины». Стол был убран, пепельницы с окурками исчезли. Разин поднялся наверх, было тепло, почти как летом, солнце висело за белыми полосками облаков, пахло солью и йодом. На веранде Сидорин, развалившись на стуле, слушал радиоприемник, перебрасывая из ладони в ладонь гладкий камушек. Он уже сварил кофе и теперь не знал, чем еще заняться. Он налил кофе Разину, поставил на стол тарелку с хлебом и козьим сыром.

– В таких местах, на хуторах или фермах, меня мучает комплекс человека не на своем месте, – сказал он. – Хочется чем-то хозяйке помочь. Дров наколоть или еще чего по хозяйству. Но тут давно без меня дров накололи. Утешаюсь тем, что оставлю женщине хорошие чаевые. Ну, сверх обычной таксы.

– Как ее муж погиб?

– Во время путины, по случайности… Получил травму, когда тянули трал. Пока дошли до порта, врач уже не понадобился. Слушай, Алексей, не забивай мозги похоронной лирикой. Пойдем, постреляем?

– У тебя ствол с собой?

– Он у меня всегда с собой… Патронов мало. Я ствол со своими вещами здесь оставлю, заберут. Хозяйка не против стрельбы. У нее покойный муж любил поохотиться. Осталось два карабина, ружье. Даже арбалет. Можно из карабина, но не интересно. Из карабина и дурак попадет.

Сидорин, подхватив сумку, повел его поляной, в сторону от дороги, остановился у ограды. Дальше канавка, полная талой воды, пустое вспаханное поле, за ним жиденькие сосновые лесопосадки. Солнце поднялось высоко и зашло за облака, – отличное освещение для упражнений в стрельбе. На этом месте Сидорин уже заранее оборудовал что-то вроде тира, приладил к верхней перекладине между двух жердей двухдюймовую струганную доску длиной метра полтора, вытащил из сумки и расставил пивные банки. Он отмерил шагами пятьдесят метров, остановился, достал горсть патронов из кармана штанов и стал снаряжать обойму.

– Не слишком далеко? – спросил Разин.

– Ну, не в упор же стрелять…

Движения Сидорина были напряженные, неточные, пальцы подрагивали, вчерашние возлияния давали себя знать. Наконец он снарядил обойму, пригладил ладонью растрепанные волосы и вынул из кармана пистолет Макарова, видавший виды, со стертым вороненьем на затворе и на спусковой скобе. Разин надеялся увидеть все что угодно, кроме старого ПМ, и, отвернувшись, усмехнулся.

– У тебя практики давно не было? – спросил Сидорин.

– Я хожу в тир пару раз в месяц.

– Ясно… Ну, кто первый?

– Давай ты…

Молча кивнув, Сидорин на секунду закрыл глаза. Он стоял лицом к целям, держа пистолет высоким хватом, тем самым оставляя место на рукоятке для левой опорной руки. Чтобы погасить отдачу, сжимал рукоятку как можно крепче, так крепко, что белели костяшки пальцев. Разин подумал, что рукоятка Макарова слишком короткая, места для левой руки почти не остается.

Сидорин одну за другой выпустил восемь пуль, сбив все восемь банок. Разин перевел дух, будто это он стрелял, а экзамен принимала высокая комиссия.

– Мои поздравления, – сказал он. – Ты в тир, видно, чаще ходишь, чем я.

– Теперь ты давай, – сказал Сидорин.

– Если можно, я лучше на тебя посмотрю.

Разин пошел к изгороди и сам расставил банки, хотел вернуться на то же место, но Сидорин отошел на десять метров назад, снарядил обойму и вогнал ее в рукоятку пистолета. На этот раз он стрелял, повернувшись к целям в пол-оборота, подняв прямую руку до уровня плеча. Он не прищуривал левый глаз, оба глаза оставляя открытыми. Вдохнул и задержал в груди воздух, стреляя на одном дыхании. Все банки полетели на землю.

– Больше банок нет, – сказал Разин.

– Остались три сигаретные пачки.

Сидорин подошел к изгороди и сам поставил пустые пачки на стойку, положив в каждую камушек, чтобы не сдуло ветром, вернулся на прежнее место и большими шагами отступил дальше, еще метров на десять. Снарядил обойму тремя патронами. Повернувшись в пол-оборота к целям, постоял несколько секунд, глядя себе под ноги, не поднимая руки, словно собирался с мыслями. Вдохнул, вскинул руку и трижды выстрелил, срезав все три цели.

– Ну, тебе в цирке надо выступать, – сказал Разин.

– В последний раз я промахнулся. Пачку ветер сдул…

Разин не поленился сходить к ограде. Одна пачка с камушком внутри, лежавшая на земле, осталась цела.