Читать книгу "Файролл. Петля судеб. Том 4"

Глава пятая,
в которой скверно пахнет, причем во всех отношениях

Вонь в коридоре стояла такая, что я в какой-то момент начал жалеть о том, что всю эту исправительно-педагогическую историю затеял. Шутка мелькнула и забылась, а запах задержится надолго. Ну не в таком виде, конечно, основной удушливый смрад мы изгоним быстро, но тихонечко так подванивать будет аж до лета. А то и еще дольше.

– Они там, часом, не сдохли? – опасливо поинтересовалась у меня Вика, когда мы подошли к двери, той самой, за которой с пятницы кантовались сестрички и около которой в настоящий момент собрался весь наш отдел. – Вон вообще ни звука оттуда не доносится.

– Ага, – закивала Мариэтта. – Тишина! А в пятницу сильно орали и в дверь долбились.

– От запаха не помирают, – возразил девушкам Жилин. – Это же не иприт или хлор? Так, просто вонька.

– Ну, не просто, – повела носом Шелестова, которая, естественно, тоже тут присутствовала, – а очень даже. Ладно, давайте уже открывать! Мне смерть как интересно на этот сюрстрёмминг глянуть!

– На что? – уточнила Стройников.

– Деликатес такой шведский есть, – пояснила девушка, – квашеная селедка. На вкус ничего так, но воняет настолько жутко, что даже дуриан на его фоне элитными духами кажется. Про дуриан рассказать?

– Не надо, – отказался Геннадий. – Я в детстве Майн Рида любил читать, он про него в одном романе написал.

– Там скрестись кто-то начал, – сообщила нам Таша, приложив ухо к двери. – Тихо-о-онько так. Вон, слышите?

И верно, до меня тоже донесся негромкий, но чуть жутковатый звук.

– И правда, – понизив голос, произнес Самошников, а после чуть смущенно добавил: – Чего-то мне ссыкотно стало.

– Может, ну его? – нервно предложила Соловьева. – Может, лучше не открывать?

– И как ты себе это представляешь? – изумилась Таша. – Замуруем вход, а когда в поисках сестричек-лисичек к нам придет полиция, скажем, что так и было?

– Ну да, глупость сказала, – вздохнула Мэри. – Но ведь предупреждала вас в пятницу – не надо ничего делать! Ну их!

Тем временем те, кто находился с той стороны двери, перестали скрестись и начали тихонечко выть.

– Открывай уже! – не выдержав, велела Сереге Вика. – А то я уже сама не понимаю, как на ситуацию реагировать – то ли предвкушать, то ли бояться начинать.

– Да не вопрос, – ответил тот, провернул ключ в замке три раза и дернул дверь на себя.

Мне за свою жизнь доводилось бывать в самых разных местах, от среднестатистического морга до мангровых лесов в дельте Бенгальского залива (правда, о своей поездке в это место, проклятое всеми богами, что есть на свете, я вспоминать даже после литра водки не люблю), и пахло в них не розами и не жасмином. Но клянусь, такого смрада, который окутал нас после того, как распахнулась дверь, никогда ощущать не приходилось. Он, вроде бы невесомый, ударил меня по голове точно молотком, после чего мне на миг показалось, что этот мир никогда уже не будет прежним.

В этом букете (как бы крамольно в данном случае не звучало это слово) запахов смешались капитально стухшая рыба, подсохшая рвота, нечистоты и еще что-то неуловимое – то ли пролитые за эти выходные протеже Голицина слезы, то ли жесточайшее по своей силе проклятие, которое на нас неминуемо наложит тетя Маша, местная уборщица. А она ведьма, мне это доподлинно известно. Да и не только мне, не просто же так с ней опасаются конфликтовать все замужние сотрудницы редакции, не хотят они «разведенками» становиться так, как те их неразумные коллеги, которые с тетей Машей имели глупость повздорить по какому-то поводу.

– Сейчас блевану! – зажав рот, просипела Шелестова и устремилась в наш кабинет, добавив сперто на ходу: – Сорян!

Впрочем, на нее внимания никто особо не обратил, поскольку все смотрели на двух девушек, застывших на пороге отчего-то темной комнаты. Недавно, где-то в районе прошедшей пятницы, они, наверное, были даже очень симпатичными особами. А может, и просто красивыми. Но так было тогда, на той неделе, а вот сейчас…

Скорее всего, даже узники Гуантамо выглядели менее замученными, чем Полина и Галина Макеевы. И уж точно более опрятными. Да что узники Гуантамо, даже профессиональные бездомные, пожалуй, могли бы поспорить в вопросах личной чистоты с этими девушками. Их одежда за прошедшие дни частично поменяла фасон и была декорирована кусочками не переваренной желудками пищи; волосы, до того наверняка аккуратно уложенные, теперь висели прядями; лица налились нездоровым желтоватым цветом, а в глазах поселилась неизбывная тоска, густо смешанная с обреченностью.

– А! А! А! – вытянула руку одна из них (уж не знаю, кто именно) и ткнула в меня пальцем с обломанным ногтем. – А!

– Нет-нет! – тоном, которым обычно люди общаются с теми, кого считают не самым здоровым на голову собеседником, произнес я. – Не «А». Я – Харитон Юрьевич. Хари-тон.

– А! А! – Лицо девушки скривилось, и её сбитые в кровь колени затряслись.

– Вы чего тут делали? – участливо осведомился у нее я. – Зачем заперлись?

– А-а-а-а-а! – взвыла вторая сиделица и бросилась на Вику, размахивая кулаками.

– Не прикасайся ко мне! – завизжала сожительница и нырнула за мою спину. – Ки-и-и-иф!

Я особой брезгливостью не отличаюсь, конечно, но тут даже мне стало не по себе. Одна радость – девица все же меня бить своими кулачками, изгвазданными невесть в чем, не стала, вместо этого она издала еще один истошный вопль и рванула по коридору в сторону лестницы.

– А-а-а-а-а! – жалобно проныла вторая Макеева, глянула вслед сестре, невероятно резво удалявшейся из ее поля зрения, а затем устремилась следом, оставляя за собой жуткую смесь ароматов. Причем именно в этот момент я заметил, что на ней юбка надета задом наперед. Почему, отчего – загадка, но так оно и есть.

– Мне одной показалось, что вот эта, которая вторая, должна была себе при ходьбе руками помогать? – осведомилась у нас Таша. – Просто они за два дня регрессировали до потери речи, так что смотрелось бы логично.

– Хорошо еще, что забыли, как огонь добывать, – вздохнул я, – а то спалили бы здание к нехорошей маме. Серег, надо там окно открыть.

– А чего я? – осведомился Жилин, которому явно очень не хотелось заходить внутрь.

– Кто рамы закупоривал, тот их и открывает, – пояснил я.

– Тогда рыбу из сейфа Петрович достает, – заявил Жилин, – если по этому принципу живем.

– Ну, такая себе аргументация, – резонно заметил мой старый друг. – Тогда правильнее вообще так – кто придумал всю эту забаву, тот и…

– А мне премию за этот месяц днями надо будет распределять, – перебил его я.

– Тот молодец, – завершил свою фразу Вадим. – Все верно сказано.

– И смотри мне, – закашлялся я, – Серег, кроме шуток, распахни окна! Ну капец же! В нашем кабинете тоже все настежь распахните и двери откройте.

– Тогда из коридора внутрь запах попрет, – возразила мне Таша.

– Зато сквозняк образуется, он все вытянет.

– Свет-то они зачем погасили? – удивился Жилин, щелкнул выключателем и тут же добавил: – А, теперь понял. Я бы на такое тоже глядеть не стал. Лучше в темноте находиться.

Мне, как тому Хоме Бруту, разум шептал «не смотри», но я все же подошел к дверному проему, глянул, что творится внутри кабинета, и в этот самый момент пожалел о своей задумке. Во-первых, мне стало жалко сестер Макеевых. Ну да, они показали себя не самыми приятными особами, да и тот, кто их послал, мне точно не друг, но, по ходу, за эти два с гаком дня они прошли все семь кругов желудочно-кишечного ада. Во-вторых, это же теперь надо кому-то убирать? Тетя Маша нас точно пошлет, причем как она умеет, с многослойными загибами, а на моих подчиненных надежды нет. Ну разве что Таша впряжется, но и то не факт.

– Тут надо по технологии Геракла действовать, – сообщила мне последняя, пристроившись рядом, – принцип авгиевых конюшен.

– Ага, только он воду отводил в соседнюю реку, – возразил ей я. – У нас водоема под боком нет.

– Ну, тогда не знаю, – передернула плечиками девушка. – Но я точно пас в плане уборки. Я брезгую.

– Как пакость ближнему делать – вы все рады, – справедливо, как мне кажется, заявил я, – а как последствия устранять, так сразу в кусты ныряете. Одно хорошо – у нас, в отличие от героя античности, который мог рассчитывать только на себя и друга Йолая, есть другие варианты решения этой проблемы.

– Какие? – полюбопытствовала Таша.

– Современные, – я достал из кармана телефон, – под названием «клининг». Серег, что там с окнами?

– Уже почти, – просопел Жилин. – Ф-фу!

Скрежетнула рама, и в комнату хлынул свежий воздух.

– Интересно, добрались эти двое до нового руководства? – произнесла Вика, держа у своего носика платочек, сбрызнутый духами. – Или они вообще не к нему побежали?

– К нему, к нему, – подала голос Шелестова, не выходя, впрочем, в коридор. – Куда же еще?

И, как обычно, она оказалась права. Минут через десять позвонила секретарша Голицына и ледяным тоном велела мне явиться пред светлые очи начальника. Ну, не напрямую, естественно, передала через снявшую трубку служебного телефона Ташу, но это ничего не меняло.

– Не отказалась бы я отправиться сейчас с вами, дражайший лидер, – чуть сузив глаза, сообщил мне Елена. – Чую, интересный разговор грядет. Но понимаю, что нельзя.

– Почему нельзя? – удивился я. – Хочешь – пошли.

– По табели о рангах не пролезаю, – вздохнула Шелестова. – Будь я вашим заместителем – тогда да. А так… Да и не стоит дразнить гусей.

– Совсем ты страх потеряла, – как-то даже обреченно вздохнула Вика. – При мне меня же подсиживать – это, знаешь ли… Даже не могу решить, какое слово лучше употребить.

– Я в начальство не рвусь, – примирительно заявила Елена, – так что ничего такого в голове не держала. Нет, правда.

– Сама не знаю, почему тебе верю, – недоуменно произнесла моя сожительница, – но так и есть. Бред какой-то…

– Ладно, пойду, – потянувшись, сообщил коллегам я. – Не стоит высокое руководство лишний раз сердить.

– А мне почему-то кажется, что срать вы на него хотели, – как всегда безапелляционно заявила Таша, – и сейчас просто развлечься желаете.

– Плюс еще на этих бедолаг поглядеть, – добавил Петрович. – Кстати, мне почему-то даже совестно перед ними стало. И это притом, что я считал, что избавился от этого чувства много лет назад, избрав стезю профессионального мизантропа.

– Ну так-то да, – поддержал его Самошников. – Пережестили мы, по ходу.

– Не торопитесь делать преждевременные выводы, – посоветовала им Шелестова. – Вы-то, добренькие, их пожалеете, а вот они, случись возможность, вас вряд ли. Уж поверьте – это еще те стервы, я их хорошо знаю. Лучше разозленную кобру погладить, чем с Галей и Полей дружбу водить. Потому лично я ни стыда, ни сочувствия не испытываю, а живет в моем сердце исключительно незамутненная радость от увиденного. А теперь давайте, осуждайте меня!

И она, стоя в середине кабинета, сложила руки на груди, а после чуть запрокинула назад голову, являя собой эдакую осовремененную копию бессмертного полотна работы Тициана. Осовремененную, потому что вместо полупрозрачной кисеи на Шелестовой был костюмчик от Джул Сандер, ну и грудь пожалуй что все же поменьше. Да и раскаяния в лице тоже не сильно много присутствовало.

Но я любоваться этой картиной не стал, поскольку мне и самому было интересно, что же такого мне Голицын сказать желает. Нет, в принципе, я еще до того, как все случилось, предполагал, чем дело кончится, но хотелось проверить свои догадки.

Если бы мне, как какому-нибудь Кожаному Чулку, пришлось бы отыскивать кабинет руководства, используя навыки разведчика и следопыта, то сегодня я справился бы с этой задачей без сложности, достаточно просто идти на запах. Вот ей-ей, не знаю, как сестры Макеевы от него избавятся, тут, по ходу, сначала надо дня три в бане отмокать, а после еще и налысо волосы на голове брить. Просто они по коридорам и лестницам всего-то разок пробежались, а возникало ощущение, что они в каждой локации не меньше дня ошивались.

А уж какой духан стоял в приемной и кабинете – вообще слов нет. Послабее, чем у нас на этаже, но все равно топор можно вешать. Но зато не пришлось испрашивать разрешения на аудиенцию, ибо секретарша со своего поста куда-то смылась.

В кабинете Голицына сестрички не обнаружились, но зато там присутствовал Сергей Сергеевич, злой до белизны лица.

– Как вы все это мне объясните? – вскочил он с кресла и стукнул кулаком по столу. – Я вас спрашиваю?

– Лично я склонен считать, что во всем виноваты «Де Бирс», – ответил я, садясь за стол. – Крюгер, Чемберлен – они так, статисты. Говорящие головы, если угодно. Дело в алмазах и только в них. Вернее, в кимберлитовых трубках. Ну и в золоте тоже, конечно.

– Что? Какие алмазы? Какое золото?

– Я просто сегодня по дороге читал статью о второй англо-бурской войне, подумал, что, может, вы тоже с ней нынче ознакомились и теперь вам интересно мое мнение. Или вы не о Трансваале, который горит в огне?

– Нет, я не о Трансваале, – явно с большим трудом сдержал себя в руках Голицын. – Я о том, что две сотрудницы редакции все выходные провели в запертом кабинете, не имея возможности из него выбраться. Это уголовное дело, господин Никифоров!

– Какое там уголовное? – отмахнулся я. – Максимум административка, да и то не факт. Да и в целом – стоит ли этим дурехам жизнь портить? Ну напились девчули, переоценили свои силы, после насвинячили немного в помещении. С кем не бывает? Я когда молодой был, еще не так козлил. Да и вы, насколько мне известно, тоже.

Ничего такого про Голицына я не знал, но, учитывая его происхождение и кое-какие рассказанные мне Шелестовой факты, не сомневался, что у кого-кого, а у него скелетов в шкафу столько, что он их, скорее всего, туда ногой утрамбовывает.

– Не валяйте дурака! – возмутился Сергей Сергеевич. – Их в кабинете умышленно закрыли! На два дня!

– Кто? И зачем?

– Не знаю. Вот вы мне и скажите.

– Вы не знаете, я не знаю, мои сотрудники тоже не знают. Они сами очень удивились, увидев эту парочку в столь… э-э-э… прискорбном виде. Вывод? Эти двое сами накосорезили, а теперь, поняв, что за совершенное придется отвечать, валят со своей больной головы на нашу с вами здоровую. Это не очень хорошо. Это неправильно. А я ведь по доброте душевной еще и клининг за свой счет вызвал, хотел девчонок не палить. Вот правду говорят – не делай добра, не получишь зла.

– Знаешь, меня очень трудно удивить, – неожиданно спокойно сообщил мне Голицын, усаживаясь в свое кресло. – Я, как ты знаешь, рос не в самой простой семье, у нас разные ситуации случались, потому много чего видеть приходилось, много чего слышать. Нет, и меня, и сестер, когда мы маленькие были, конечно, к делам не подпускали, но тут подсмотришь, тут подслушаешь… Да и сотрудники СК, когда к нам в особняк наведывались, особо в выражениях не стеснялись. Но это поначалу, потом-то извинялись, конечно. Но ты – это что-то. Ты же тля, Никифоров. Ты никто. Тебя вообще, по сути, нет. Ты как капля, которую пальцем со стола можно стереть. Откуда такая уверенность в себе?

– Потому что тебя пестовали, а я сам рос. Нет-нет, никакого трудного детства, деревянных игрушек и пьющих родителей, но я свои шишки сам с малолетства набивал, а тебе соломку всякий раз сыпали – вдруг упадешь? А когда лбом постучишься о разные углы, страх со временем уходит, – поняв, что беседа перешла на другой уровень восприятия, поменял тон и я. – Да и чего мне бояться? Что меня отсюда уволят? Даже не смешно. И место не то, чтобы за него держаться, да и у тебя, уж извини, для такого руки коротки. А что до разных пугалок, вроде «ходи и оглядывайся», так они меня класса с третьего не пронимают.

– Слова не пули, они не убивают, – кивнул начальник, – но и мы уже не дети, чтобы словами перебрасываться. А вот пулями…

Я встал, подошел к Голицыну и задушевно, как когда-то меня учил один очень умный товарищ, невероятно хорошо знавший людскую натуру и умевший до любого, даже очень смелого или очень тупого человека достучаться, произнес:

– Сергей Сергеевич, а ты уверен, что это ты решаешь, кому достанется слово, а кому пуля? И в том, что если ты меня крепко достанешь, то вот тут дырку тебе не просверлят? – Я ткнул пальцем ему прямо в центр лба. – Нет, может, все и не так, может, это только слова и не более того. А если так? Что тогда?

Ну а после кабинет начальства покинул, оставив последнее то ли в задумчивости, то ли в легком недоумении от того, что кто-то посмел его в лоб тыкать, да еще и стращать.

Само собой, никаких сомнений в том, что вряд ли мои слова до нутра его дойдут с первого раза, я не испытывал, но сам факт того, что он хоть удивился, уже радовал. Хотя, конечно, основные заморочки с этим господином еще впереди, но оно, может, и неплохо, какое-никакое, а разнообразие, биение настоящей жизни, если можно так сказать, а то эта игра чем дальше, тем сильнее мою личность поглощает. Еще чуток, и я перестану быть Кифом, окончательно превратившись в Хейгена, что никуда не годится.

По той же причине я не сильно спешил сегодня домой. Мы и следующий выпуск обсудили, и рассказы Таши о том, какие страсти-мордасти творятся в Архипелаге, где оставшиеся на плаву бета-тестеры за главную награду продолжают бороться, выслушали, и даже перемыли кости спортивной редакции, которые в пятницу тоже, кстати, блеснули. У них в кабинете десятилитровая бутыль с бражкой рванула. Как такое возможно – никому не известно, но факт есть факт.

А еще с большим интересом выслушали одного из моих охранников, который наведался в кабинет с тем, чтобы поведать нам о том, как Полина и Галина из здания уезжали. Их, оказывается, три машины подряд отказались везти, а водитель одной из них прямо по-настоящему напугался и умчался с невероятной скоростью, но при этом его истошный крик «шайта-а-а-а-ан» еще долго отзывался эхом в редакционном дворе. Повезло им лишь в четвертый раз, и отправились сестрички, как я, кстати, и предполагал, в Измайловские бани. Видно, Ольга им присоветовала, секретарь Голицина. Она баба умная, матерая, жизнь повидала, потому и поняла, что такой смрад в ванной не ототрешь.

После приехали чистильщики, и даже эти видавшие виды работники тряпки и губки были очень впечатлены полем деятельности. Настолько, что к обговоренному тарифу еще двадцать процентов добавили. Причем не стращали, что, мол, «если нет, то мы уезжаем». Они бы реально нас послали куда подальше, я это по раскосым глазам трех мрачных сотрудников клининговой фирмы понял.

Короче, в «Радеон» мы с Викой вернулись только ближе к вечеру, но и после этого я сразу в капсулу не полез. Нет, я с аппетитом в кафе перекусил, после позвонил Азову, который оказался недоступен, а затем направился к Костику, который мне еще днем прислал сообщение с коротким текстом «Если будет возможность, зайди ко мне. Дело есть».

Оказывается, Зимин не забыл о моей просьбе и озадачил нашего умника тем, чтобы я не пропустил ту самую первую битву, о которой шла речь в полученном мной квесте.

– Нереальные задачи ставите, – бурчал компьютерный гений, похрустывая чипсами. – Вот как я смогу затормозить процесс, да еще надолго? Он же динамический. То есть здесь и сейчас.

– Вот-вот, – поддержал его один из подчиненных. – Нет, спасибо, что не на Арене, конечно, придется что-то останавливать, но все равно.

– Да не сильно его и тормозить надо, – миролюбиво произнес я. – Главное, сигнализируйте о том, что дело к большой стычке идет. Я же почти всегда в игре, а портал открыть – дело быстрое. Нет, есть вероятность того, что в это время меня в ней не окажется, но и тогда речь будет идти… ну максимум о часе-полутора.

– Час-полтора, – хмыкнул один из системщиков. – Это море времени! Ну ладно войска мятежников, там можно как-то принца через Кройзена придержать. А рати, верные королеве? С ними как быть?

– Да и принц не панацея, – поморщился Костик. – Там с обеих сторон игроков столько уже набежало, что попробуй их останови. Нет, немного время потянуть получится, но час-полтора… Не знаю, не знаю.

– И с нашей? – уточнил я. – В смысле набежало?

– Ну да. Да ты как в игру войдешь, почту свою проверь. Думаю, сильно впечатлишься.

И ведь не соврал, умник очкастый. И слово подобрал верное, поскольку я натурально впечатлился.

В почте обнаружились десятки писем, причем адресованных мне, именно как лидеру клана «Линдс-Лохен» и с заголовками вроде «Относительно временного военного союза», «„Лихие забияки“ желают примкнуть к бунту» и даже «Анархия – смерть Запада!». С чего отправитель сего письма, глава клана «Свобода или смерть», играющий под ником Максимус Бак, решил, что Вайлериус исповедует именно эту идеологию, понятия не имею, но он просто-таки требовал от меня немедленно дать распоряжение о том, чтобы его приняли в ряды повстанцев.

Собственно, приблизительно того же желали и все остальные респонденты, просто они не были столь категоричны в своих просьбах. И, что еще очень характерно, каждый из них изъявлял желание присягнуть Тиамат, как официальной богине-спонсору затеянной нами фронды. Признаться, я поначалу понять не мог, для чего всем этим людям понадобилось мое благословение как в вопросах веры, так и в остальных моментах, пока где-то на пятом письме не понял, откуда тут ноги растут.

Оказывается, Яромил, тот бородатый верзила, с которым я пообщался близ стен захваченного Григрига, сделал из нашего разговора свои личные выводы и решил, что без моего благословения ни богине присягать не стоит, ни к войску Вайлериуса примыкать. Нет, верно, я упомянул о том, что лучше переход на сторону Тиамат оформить по уму, но это же был совет, а не руководство к действию?

Но то мое мнение, а он решил по-другому. Мало того, он создал на форуме тему под названием «Война на Западе. Руководство к действию!», где перечислил плюсы и минусы для кланов, которые решили выступить на стороне соискателя на престол, причем «за» оказалось больше, чем «против». Как результат, куча игроков надумала присоединиться к нашему движению, но, опираясь на полученный мануал, решила зайти в него с моей помощью, чтобы получить возможный максимум положенных им бонусов.

Тридцать шесть заявок за неполные сутки. И это, похоже, только начало. Нет, я ничего не имею против, люди нам нужны, вот только тут и «но» хватает. Как эту ораву контролировать? Одно дело кланы из нашего альянса, с ними все ясно, там народ проверенный, а тут… Мало ли я странных людей за время игры видел? Хоть бы даже тех долболомов, которые одно время под логотипом «Линдс-Лохены» воевали… Как их, бишь? Которые еще кучу НПС мне положили? Ладно, неважно.

Так вот что, если там такие же? А приведу их я. И шишки тоже посыплются на меня, старый Кройзен ни одной промашки мне не простит.

Вот тоже вредный старикан. И не убьешь его ведь, он мне сейчас очень нужен.

Кстати, непредсказуемость поведения новичков – это еще не самое неприятное. Что, если это будет клан-оборотень? Три-четыре десятка бойцов, которые ударят в спину в нужное время и в нужном месте – это тот козырь, который победу в битве в поражение запросто может превратить.