» » » онлайн чтение - страница 12

Текст книги "Кристалл Авроры"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 13 августа 2018, 13:01


Автор книги: Анна Берсенева


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Шрифт:
- 100% +
Глава 6

Все начало происходить так быстро, что Нэла не верила, что это происходит наяву. События кружились перед нею, как фигуры на детской карусели. Они с Антоном совсем недавно стояли перед такой каруселью в нормандском Онфлере; после того как он купил подержаный «Опель», их путешествия по выходным стали еще разнообразнее. Только в том кружении фигуры не исчезали, каждая лошадка и жирафа появлялась перед глазами снова и снова, а в неожиданно начавшемся кружении их жизни все исчезало мгновенно, как в воронке, куда уходит вода, увлекаемая силой Кориолиса. И непонятно было, какая сила уносит в бездну их общую жизнь.

Антон съездил в Москву, вернулся, уволился из мастерской Гюнтера, продал машину, сказал, что нашел работу и что Нэла приедет к нему сразу, как только он снимет квартиру, то есть в ближайшее время, но если она хочет, то можно сразу ехать вдвоем, только придется им тогда пожить раздельно, потому что с ее родителями жить он не хочет, а перебиваться по дядькиным знакомым вряд ли захочет она, если б те и предлагали.

Нэла слушала его и не верила своим ушам.

– Тебе что, вообще ничего не дорого? – спросила она однажды вечером.

Антон только что вернулся от приятеля, с которым вместе работал у Гюнтера – относил дрель, которую брал месяц назад, чтобы повесить картину, купленную как раз в Онфлере у уличного художника.

– Что не дорого?

Он смотрел на нее и не понимал, о чем она спрашивает, глаза у него блестели, и ясно было, что он уже не здесь, не на тихой этой улочке, а там, где задумал для себя другую жизнь, и нет на белом свете такой силы, которая могла бы его заставить от той желанной жизни отказаться, и уж точно не является такой силой любовь, если она вообще у него есть.

Самое ужасное было в том, что, думая все это, глядя на своего мужа, Нэла чувствовала, что ее любовь к нему только усиливается, когда она видит его вот такого, ерошащего волосы надо лбом, думающего непонятно о чем, стремящегося непонятно к чему и обнимающего ее с такой лаской и силой, которой и тело ее, и сердце отвечают одновременно.

Да, не дождавшись, чтобы она уточнила свой вопрос, Антон обнял ее, и они стали целоваться, потом оказались в кровати, потом уснули одновременно, будто провалились в беспамятство, а назавтра он уехал чуть свет, потому что в Москву был ранний рейс, напомнив Нэле, что ждет ее не позже как через месяц и, если надо, приедет, чтобы помочь ей продать ненужные вещи, собрать нужные и перевезти ее в Москву.

Она была так ошеломлена, что не могла даже сказать ему, что не будет ничего этого делать – ни продавать, ни собирать, ни переезжать.

А когда он уехал, то поняла, что не может без него жить.

Физически не может – задыхается. Это было так странно! Когда Нэла почувствовала это впервые, то испугалась, потому что никогда еще ее чувства не становились физическими ощущениями. Они были тонкой материей, им не место было в горле, пищеводе и желудке, но теперь вдруг оказалось, что у нее именно сдавливается горло, сужается пищевод и выворачивается желудок.

Она не могла ни есть, ни пить, ни дышать, днем еще было ничего, а ночами, и особенно под утро, подступал такой ужас, что, живи Нэла на высоком этаже, она не была бы уверена, что не выбросится из окна. Она читала о том, что так бывает, но и представить не могла, что подобное может происходить с нею – ее жизнерадостность была надежной страховкой от явлений такого рода. Но теперь это происходило, день за днем, ночь за ночью, и к исходу недели она совершенно обессилела.

«Зачем я себя мучаю? – наконец подумала она, глядя, как светлеет окно. – Он что, в Зимбабве меня зовет? Да в Москву же, это же я ее люблю, не он даже!»

Это была правда. Может, потому что все пять лет, которые она жила в Германии, Нэла приезжала в Москву по любому поводу – театральной премьеры или выставки в какой-нибудь маленькой галерее было для этого достаточно, – а то и без повода вовсе, а может, и по какой-то другой причине, о которой не ко времени было думать сейчас, но она не чувствовала никакой своей от Москвы отдельности. Дело было, пожалуй, даже не в том, что там были родители, брат, дом на Соколе, но в том, что Москва была шкатулкой с драгоценностями, и сердце у Нэлы замирало каждый раз, когда она открывала ее, и она могла открывать ее снова и снова, это не надоедало никогда, как никогда не надоедало ей подниматься по ступенькам Большого театра или гулять по бульварам от Арбата до Неглинной.

И стоило ей подумать об этом сейчас, как драгоценная шкатулка открылась в ее сознании будто наяву, и исчез необъяснимый мучительный страх, и перестало сжиматься горло, и она наконец вздохнула так глубоко, что воздух побежал по всему ее телу, оживляя его.

«Я же всегда знала, что должна жить в большом городе, где каждую минуту происходит новое, – впитывая этот живительный воздух каждой клеткой, подумала она. – Вот это теперь и будет, и хорошо!»

– Я поеду в Москву, – сказала Нэла. В наполняющейся утренним светом комнате ее одинокий голос прозвучал странно, но ей необходимо было произнести эти слова вслух. – Буду жить там с Антоном и буду счастлива.


Нэла открыла глаза в кромешной тьме. Ей казалось, что она спала, но нет, наверное. Ни проблеска рассвета не было за окном, значит, прошло совсем мало времени.

– Почему не спишь? – спросил Антон.

Скорее следовало удивляться тому, что он не спит сам и что голос его звучит так, будто он и не засыпал даже.

От воспоминаний, которые некстати теснились в голове, Нэла чувствовала смуту и едва ли не страх.

– Так. Мысли всякие, – сказала она.

Пожалуй, зря сказала, ей совсем не хотелось, чтобы он знал, какие это были мысли.

– Какие? – тут же спросил он.

Ее глаза привыкли к темноте, и она видела, что Антон лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на нее. Его глаза поблескивали, хотя света в комнате не было. Точно так же, без видимого источника света, поблескивали кристаллы Авроры на заколке, которую, вынув из волос, Нэла оставила на столике у кровати.

– Всякие, – ответила она. И добавила наобум: – Про дом, например.

– Про какой дом? – Он удивился, но тут же догадался: – Гербольдовский, на Плющихе? Нашла про что ночью думать! Какой ты хочешь, такой его и сделаю, Нэл, слово даю.

Он сказал это с такой мальчишеской интонацией, что Нэла засмеялась. Остатки смуты вылетели из ее сознания, будто она окно у себя в голове распахнула.

– Что я могу хотеть? Я его еще и не знаю даже, – сказала она. – В архиве надо посидеть. Папу расспросить – может, он что-нибудь расскажет.

– Давай, – Антон притянул ее к себе, и она зажмурилась, ткнувшись лбом в его плечо. – Твой он, твой, не сомневайся.

Она, конечно, не считала своим дом, построенный архитектором Гербольдом. Ее дом был здесь, на Соколе. Впрочем, и его ведь тоже построил этот неведомый прадед.

Глава 7

Гербольд не заметил, когда пришло чувство, что этот дом – его. Во всяком случае, произошло это уже давно и можно было бы к этому привыкнуть, но он не привык, и каждый раз, когда подходил к дому, чувствовал, как рука счастья сжимает его сердце. Эта метафора, однажды пришедшая в голову еще три года назад, оказалась такой точной, что он помнил ее до сих пор.

Но вообще он старался не думать о таких вещах, поскольку еще в ранней юности заметил, что сентиментальность является заменой настоящим чувствам и что сентиментальны чаще всего люди сомнительных моральных качеств.

Впрочем, все, что происходило сегодня в течение рабочего дня, никоим образом не способствовало сентиментальности, да и никаким чувствам не способствовало. Было общее заседание Объединения современных архитекторов, в которое он вступил год назад, с Ассоциацией новых архитекторов, только что образовавшейся. Спорили до посинения – Гербольда особенно вывело из себя заявление Мельникова, что он-де превращает инженерную конструкцию в фетиш. А когда вышли на улицу, то Коля Незлобин, с которым вместе учились во ВХУТЕМАСе, а потом основали архитектурное бюро, мрачно сказал:

– Спорим, ругаемся – мы им про монолитный облик здания, они нам про психологическое восприятие архитектуры… А на самом-то деле что прикажут, то и будем строить, еще спасибо скажем, если хоть что-нибудь дадут.

Гербольд вспылил в ответ на Колины слова, но потому и вспылил, что понимал их справедливость. Их бюро теряло заказчиков одного за другим, тот же единственный заказчик, который не терялся, а наоборот, набирал все больше силы, хотя больше уже, кажется, было некуда, – этот заказчик не интересовался спорами между конструктивистами и рационалистами, имел собственные представления о том, что и как следует строить, а главное, о том, чего строить не следует, и настаивал на этих своих представлениях – примитивных, иногда просто дремучих – с абсолютной безапелляционностью.

Гербольд открыл калитку и пошел по расчищенной от снега дорожке к дому. С каждым шагом по ступенькам крыльца он чувствовал, как усталость и раздражение, наполняющие его, рассеиваются, то есть буквально рассеиваются по его телу и оттого теряют силу.

«Надо будет у Ольги спросить, что за эффект такой, – подумал он уже почти весело. – Возможно, есть физиологические обоснования».

Он не стал отпирать дверь сам, а позвонил, ожидая услышать топот Васиных ножек и вслед за ним не звук даже, а отзвук, возникающий в стенах дома от шагов жены. Менее всего он был склонен к какой-либо мистике, и потому считал, что этот отзвук – а Леонид слышал его каждый раз, стоя на крыльце и ожидая, когда она откроет ему, – является просто физическим колебанием определенной частоты, а сам он всего лишь обладает способностью улавливать такие частоты, как прибор. Существует ли такой прибор в действительности, было ему неизвестно, но хотелось думать, что существует. Иначе пришлось бы думать как раз о всяческих сентиментальностях, чего он вот именно терпеть не мог.

Дверь открыла Марфа. Войдя, Леонид сразу вдохнул запах сдобы, ванили, корицы – кулинаркой она была виртуозной, и в доме не бывало дня без свежей выпечки, даже в прошлом году, когда и за черным хлебом везде стояли очереди.

– Евдокия Романовна ушла на репетицию, – сообщила Марфа. – Васю с собой взяла. Ужинать будете, Леонид Федорович, или их дождетесь?

– Не буду, Марфа, спасибо, – ответил он. – Ни ужинать, ни дожидаться. Схожу за ними.

Марфа кивнула и ушла в кухню. Непустословие было таким же драгоценным ее качеством, как педантичность и чистоплотность. Когда-то Леонид прочитал у Чехова – тот иронизировал, что жениться надо на немке, тогда ребенок не будет ползать по дому и бить в медный таз. И женился он не на немке, и Марфа была самой что ни на есть русской, но двухлетний Вася, будучи ребенком веселым и подвижным, под ее попечением никогда не производил в доме бессмысленного шума. А может, производил, просто Леониду этот шум казался райской музыкой.

Марфина педантичность проявлялась в числе прочего в том, как она выполняла просьбы; приказаний прислуге Леонид давать не научился, да и Марфу прислугой не считал. Не считал он ее, впрочем, и членом семьи: она держалась отстраненно, то ли себе не позволяя фамильярности по отношению к хозяевам, то ли их к себе близко не подпуская.

Одна из просьб – ее Леонид высказал, узнав, что Марфа окрестила Васю, – была не учить мальчика молитвам, не водить в церковь и не приобщать к каким бы то ни было религиозным отправлениям. Не то чтобы он был воинствующим атеистом, но полагал, что незачем приучать ребенка к тому, что на людях происходит одно, а дома другое, и воспитывать в нем таким образом двоемыслие. На такую его просьбу Марфа не возразила ни словом, ни жестом, ни даже движением бровей, хотя понятно было, что это не могло ей понравиться.

Марфа была монахиней и появилась в доме Гербольда вскоре после его женитьбы. Когда закрыли Марфо-Мариинскую обитель, часть насельниц выслали из Москвы в Туркестан, часть уехала куда-то в деревню под Тверь, остальные же рассеялись по всему Советскому Союзу и по прошествии трех лет вряд ли были еще живы. Леонид считал свой запрет относительно Васи не слишком большой платой за то, что Марфина судьба сложилась удачнее, нежели у ее товарок, тем более что в ее собственные верования он не вмешивался.

Репетиции происходили в соседнем доме. История с ним вышла неприятная: строил его для себя инженер Лютце, следил за работами внимательнейшим образом, на площадке бывал ежедневно, вникал и во все общественные дела поселка, вроде устройства детского садика – конечно, имея в виду будущую свою женитьбу и рождение детей, полагал Леонид. Но ровно в тот день, когда дом был готов и оставалось его лишь обставить, инженер выехал из Москвы в Ленинград в командировку и обратно не вернулся – перешел в Финляндию, притом буквально перешел, по льду залива, уж неизвестно, как ему это удалось. Его отличный добротный дом, построенный современным методом из утепленных деревянных щитов, поступил в ведение правления, оно же до окончательного решения о новом владельце представило пустое помещение соколянской театральной труппе.

Премьера была назначена на тридцать первое декабря. Хоть елки и были отменены как буржуазное явление, но, во-первых, это относилось к Рождеству, а не к Новому году, во-вторых, можно было отмечать его и без елки – спектаклем, например. «Вечера на хуторе близ Диканьки» подходили для этого наилучшим образом: и детям интересно, и взрослым весело.

Мороз стоял трескучий, звезды сияли на небе крупными кристаллами, ярко освещенный дом, в котором шла репетиция, со всех сторон был виден в темноте.

Обнести дом штакетником инженер Лютце не успел, поэтому Леонид подошел прямо под окна. Занавесок не было, и, прижавшись лбом к заиндевелому стеклу, он увидел всю просторную комнату первого этажа, где шла репетиция.

В дальней части комнаты устроена была сцена с раздвижным бархатным занавесом, который сшили работницы экспериментальной артели «Женский труд», недавно образованной в поселке. Артель изготавливала детские игрушки, но и оформление для спектакля сделала отменное.

Занавес был украшен золотыми звездами и серебряным месяцем, тем самым, который украл черт. Сейчас занавес был раздвинут и на сцене плясали артисты, одетые диканьскими дивчинами и парубками. Главной красавицей, конечно, была Оксана, не зря кузнец Вакула добыл для нее черевички у самой царицы.

Леониду до сих пор казалось, что от нее исходит сияние. Она была его женой уже почти три года, она родила ему сына, но каждый раз, когда его взгляд ненадолго оставался без нее, а потом находил ее снова, это было как световой удар, и она представала перед ним словно впервые.

Танец на сцене закончился тем, что актеры замерли в эффектных позах, а Оксана вышла вперед и запела. Звуки не проходили через добротно сделанные окна, а Леониду так захотелось услышать ее голос, что он поскорее взбежал на крыльцо, вошел в прихожую, оттуда в комнату и остановился на пороге.

Стулья уже были расставлены рядами для завтрашнего спектакля, но и сегодня, к генеральной репетиции, зрителей собралось немало. Однако тишина в зале стояла абсолютная.

– Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная, – пела она, – видно хоч голки збирай! Выйди, коханая…

Леонид вырос в северных краях, весь строй жизни которых был сдержан и строг, может быть, потому задушевность этой мелодии, этой певучей речи так бередила ему сердце. А может быть, ни мелодия, ни речь были ни при чем, но все дело было в ее голосе…

Последние звуки затрепетали в воздухе, взлетели вверх, растаяли в тишине. Все захлопали, задвигались, зашумели. Занавес закрылся, открылся снова, артисты стали кланяться, зрители поднялись с мест, подошли вплотную к сцене. Леонид тоже оторвался от дверного косяка и пошел через зал. Донка увидела его, и лицо ее просияло под цветочным венком сельской дивчины Оксаны. Хотя разве могло сияние ее лица быть сейчас большим, чем в любую минуту, когда он ее видел?

Он подал Донке руку, и она спрыгнула со сцены, несколько раз чечеточно ударив при этом об пол каблучками.

– Здравствуй, – сказал Леонид, быстро касаясь губами ее щеки. – Замечательная у вас завтра будет премьера. А Вася где?

– Да вон же. – Она так же быстро прижалась щекой к его щеке и, отстранившись, указала в дальний угол зала. – Ольга Алексеевна его забавляла, пока мы репетировали, а он уснул.

Леонид обернулся и увидел Ольгу Морозову. Она поднялась со стула и помахала ему одной рукой, другой держа Васю. Он спал, положив голову ей на плечо, белый валеночек свалился с его ноги. Леонид подошел к Морозовой, поднял валенок и взял у нее ребенка.

– Здравствуйте, Леня, – сказала та. – Марфа предлагала Васеньку дома оставить, но тут как раз я зашла и уговорила Донку его взять. Мне показалось, ему интересно будет. Так и вышло – смотрел открыв рот, пока его не сморило. Когда Театр Петрушек в следующий раз приедет, непременно надо будет его на представление взять.

Театр Петрушек создали супруги Ефимовы, и хотя работали они в Мамоновском переулке, но давали и выездные спектакли, и никогда не отказывались от предложения выступить в поселке Сокол, где у них было много друзей. Ефимовы вместе со своим концертмейстером Еленой Владимировной Дервиз приезжали на извозчике, нагруженном ящиками с куклами и театральными ширмами, и уже сам этот приезд был таким праздником, с которым мало что могло сравниться. Спектакли их – «Принцесса на горошине», басни Крылова, веселые интермедии – производили на детей огромное впечатление. А когда Иван Семенович Ефимов после представления показывал, как он управляет куклами, в зале стоял громкий вопль восторга.

Васю считали маленьким, чтобы брать на эти представления, но раз Ольга полагает, что пора, значит, так тому и быть.

– Благодарю, Оля, – ответил Леонид. – Вам-то не мешал он смотреть?

– Никак нет, – засмеялась Морозова. – Исключительно серьезный и вдумчивый ребенок. Черта, правда, испугался, но даже и тогда не заплакал.

– Ты освободилась? – Леонид обернулся к жене. – Или будешь еще репетировать?

– Переоденусь, разгримируюсь, и можем идти, – ответила Донка.

– Тогда мы на улице тебя подождем, – сказал он. – Чтобы Вася не проснулся.

В зале стоял шум – все обсуждали спектакль, кто-то напевал песню, только что звучавшую со сцены, кто-то пританцовывал и пытался воспроизвести чечетку, – но Вася спал так крепко, что не слышал всех этих звуков и не чувствовал, как отец и Ольга одевают его в цигейковую шубку и вязанную из кроличьего пуха шапку.

– Необыкновенно на вас похож, – сказала Ольга, заправляя под шапку длинную прядь Васиных льняных волос. – Ведь вы северный человек, псковский? Вот и мальчик – чистый викинг, не то варяг.

– Надеюсь, будет не викинг и не варяг, – улыбнулся Леонид. – Те и другие были просто разбойники.

– Кстати, кто ваши родители, Леня? – спросила Морозова. – Я не предполагаю, что они разбойники! – засмеялась она. – Просто интересно, в кого вы такой.

– Их уже нет, – ответил Леонид. – Отец умер, когда мне десять лет было. Он был военный инженер, мама по нему получала пенсию и давала частные уроки английского и немецкого. Она перед революцией умерла, а я вскоре в Москву уехал.

Вышли на улицу и остановились у крыльца, ожидая Донку.

– Давно вас не видела, Леня, – сказала Морозова.

– Работы много. – Леонид пожал плечами. – Это хорошо.

– Однако вид у вас усталый, – заметила она.

– Много работы, – повторил он. – Строится Москва.

– Довольно однообразно строится. Все какие-то кубы, острые углы. Скучно.

– Зря вы так думаете, – возразил Леонид. – Ничуть не скучно. Конструктивизм – ведущее европейское направление. Видели здание, что Корбюзье для Всесоюзного общества кооператоров спроектировал? Строго, стройно, функционально.

– На Мясницкой? Оно, пожалуй, красивое, – согласилась Морозова. – Но в общем мне это ваше направление совсем не нравится. Вот именно функциональность его не нравится, – уточнила она. И добавила: – Может, строили бы вы, Леня, как Казаков строил, что-нибудь на манер Пашкова дома, то и не уставали бы так. А впрочем, не обращайте внимания, это я глупости болтаю! На работе некогда говорить об отвлеченных вещах, а Витя все, что я могу сказать, и так знает. Вот и отвожу душу на вас и Донке. Как танцует она, как поет, а? Драгоценность, бриллиант настоящий.

– Она с концертмейстером репетирует, – с гордостью сказал Леонид. – Концерты скоро будет давать.

Открылась дверь дома, Донка сбежала по ступенькам, подошла к мужу и Ольге.

– Спасибо, Ольга Алексеевна, что с Васей побыли. – Она так и не привыкла называть обоих Морозовых без отчества, просто по имени. – Что ж, пойдем домой?

Это Донка сказала уже мужу. От того, как она посмотрела при этом ему в глаза, у него забурлила кровь, притом буквально забурлила. Ничего чувственного не было в светлом взгляде ее черных глаз, но он почувствовал такое сильное желание, что самому стало неловко. Может быть, оттого, что она еще была возбуждена недавним пением и танцем, и ему передалось ее возбуждение. Хотя нет. Конечно, не по этой причине.

– Уже домой? А я вас хотела к нам позвать! – сказала Морозова. – Еще рано совсем, а у нас нынче гость интересный, для вас, Леня, в особенности. Да и сколько уже не было случая посидеть, поговорить. Придете?

Леонид заколебался. Конечно, он голоден, устал после работы, но ведь и выходной завтра, и интересный гость – почему для него в особенности? – и в самом деле давно у Морозовых не были… Он краем глаза взглянул на жену и сказал:

– Спасибо, Оля. С удовольствием придем. Если Донка не против.

Ее лицо просияло. Она до сих пор не привыкла, что он любит исполнять ее желания, а потому легко их угадывает.

– Васю домой отнесу и приду, – сказала Донка. – А вы теперь же идите.

– Васю я и сам отнесу, – возразил Леонид. – И, кстати, возьму ужин. Не будем Марфу обижать, не зря же она готовила. Идите, идите. Через четверть часа буду.

Внимание! Это ознакомительный фрагмент книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента ООО "ЛитРес".
Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 2
Популярные книги за неделю

Рекомендации