154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 9

Текст книги "Кристалл Авроры"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 13 августа 2018, 13:01


Автор книги: Анна Берсенева


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Но этого не произошло. Болезненная гримаса сменилась на ее лице совсем другим выражением. Как его назвать, Леонид не знал, но оно производило грустное впечатление: лицо ее, тонко и причудливо вылепленное, словно бы опало, застыло и потемнело так, что ему даже показалось, на нем проступила синева; всякая жизнь ушла из этого лица.

– Хорошо, – чуть слышно произнесла она. – Пойдемте куда вам угодно.

Глава 15

Извозчика удалось взять только у «Стрельны». Леонид беспокоился, что Донка устала от долгого пути пешком, но так ли это, добиться от нее было невозможно. Она молча шла рядом с ним, безучастно смотрела перед собою и ни на один его вопрос не давала ответа ни по дороге до Сокола, ни когда вошли в его пустой новый дом.

– Извините, – сказал Леонид. – Я, может быть, опрометчиво предложил вам побеседовать здесь. Вы видите…

Он сказал это просто чтобы хоть что-то сказать. Показалось вдруг, что тишина и пустота его дома подействуют на Донку угнетающе.

– Не на что даже присесть, – пояснил он, будто это было не очевидно.

Она молчала, неподвижно стоя у порога.

– Но по крайней мере тепло, – совсем уж непонятно зачем добавил Леонид. – Я протопил с утра.

Он в самом деле приехал сюда утром и вытопил печь. прежде чем ехать за мебелью. Но зачем ей об этом знать? По всему ее виду понятно, что она равнодушна к подробностям его жизни.

– Пока есть только одежный шкаф в прихожей, его встроили в стену, – по какой-то странной инерции продолжая нанизывать ненужные фразы, сказал Леонид. – Позвольте ваше пальто.

Он протянул руку. Донка вздрогнула, как будто он хотел ее ударить, потом замерла, потом медленно расстегнула пальто, сняла и отдала ему. Это черное пальто было то же самое, что и в вечер их знакомства, но остальная одежда была на ней теперь совсем другая – пестрая красно-желтая юбка, из-под которой выглядывала фиолетовая оборка от другой юбки, пестрая же блуза, перетянутая алым кушаком. Ко всей ее внешности не шел этот кричащий наряд. Не будь он таким замызганным и убогим, Леонид счел бы его маскарадным, потому что в ней самой если и было что-нибудь кричащее, то лишь ее беззащитность, сделавшаяся сейчас такой явной.

Она стояла не двигаясь и по-прежнему не произнося ни звука. Леонид взял у нее пальто и, тоже молча, вышел с ним в прихожую. Когда он вернулся, Донка переменила положение – прижалась спиной к свежеоштукатуренной стене. В пустой просторной комнате на белом фоне этой стены нелепая пестрота ее одежды особенно резала глаз.

На лампочке не было абажура, поэтому свет казался чересчур ярким. В этом беспощадном свете стало заметно, что синева, которая, как Леониду показалось в парке, проступила на Донкином лице после его предложения поехать к нему домой, была на самом деле просто синяком. Синяк был большой, на всю левую щеку, и состоял из нескольких длинных пятен.

– Послушайте, – сказал Леонид, – прошу вас, отнеситесь ко мне с доверием. У вас что-то случилось, это понятно по всему вашему виду, и так же понятно, что случилось нечто малоприятное. Не знаю, смогу ли я быть вам полезен, но приложу к этому все усилия, поверьте.

Она не ответила, и он понял, что вопрос его был бессмысленным. Да он, собственно, и не задал никакого вопроса, лишь предложил ей описать свое положение, а ведь это не так уж легко сделать даже в спокойном состоянии духа.

Сообразив все это, Леонид спросил:

– Почему вы в цыганской одежде?

– Потому что я цыганка, – ответила она.

Голос ее прозвучал тускло, однако прозвучал наконец, уже хорошо.

– Но вы не носили такой одежды прежде, – заметил Леонид.

– Прежде не было необходимости.

– А теперь есть?

– Да… Я не знаю…

Она наконец взглянула на него. Взгляд был совершенно больной. Сердце у Леонида сжалось.

– Вас… заставили? – спросил он.

Донка помотала головой и снова опустила ее.

– Мне просто некуда было идти, – глядя в пол, сказала она. – И я пошла к отцу.

– Он цыган?

– Да.

– А мать?

– Нет.

– Ее нет, или она не цыганка?

– То и другое. Она не была цыганкой, и она умерла.

– Давно?

– Восемь лет назад.

– От чего?

– Убили.

– Как?

Леонид осекся, задав этот вопрос: отвечать наверняка мучительно для нее.

– Ах, да как могли убить в восемнадцатом году? – Донка обожгла его взглядом и поморщилась. – Очень просто. Поехала в деревню, одежду менять на продукты, тогда все ездили. У нее было разрешение, чтобы менять, но патруль сказал, что будто бы она не предъявила этой бумаги и спекулянтка. Вывели из поезда и застрелили. Мешок муки забрали. Ну? – зло бросила она. – Что вас еще интересует?

– Я не из пустого любопытства. – Леонид постарался, чтобы голос прозвучал ровно, и это ему удалось. – Мне необходимо понимать ваше положение, иначе я ничего не смогу предпринять.

– Что же вы собираетесь предпринять для изменения моего положения? – усмехнулась Донка. – Не говорите ерунды, Леонид Федорович. Давайте вообще не будем об этом говорить. – Она тряхнула головой, русые волосы рассыпались по плечам и хотя не сделались такими яркими, как в первую встречу, все же блеснули в свете лампочки. – У вас действительно тепло. Я согрелась, благодарю.

– За что же?

Леонид улыбнулся, но, кажется, кривовато.

– После бардо особенно ценишь простые вещи. Месяца цыганской жизни для этого достаточно, – ответила Донка.

Он хотел спросить, как она оказалась в цыганском бардо, однако подумал, что ей покажутся назойливыми такие расспросы.

С улицы послышался рокот мотора. Что машина подъехала именно к его дому, Леонид понял, только когда мотор затих прямо под окнами. Он совершенно забыл о мебели, которую должны были доставить, ему даже странным показалось, что могли его интересовать такие пустяки, как мебель.

От гула мотора и особенно от того, что машина остановилась возле дома, Донка дернулась, будто хотела бежать, а потом вжалась в стену, как перед расстрелом.

– Хозяин, открывай! – послышался за дверью хриплый голос.

– Это мебель, – поспешно объяснил Леонид. – Я заказал… грузчики… Это не займет много времени! – воскликнул он.

Ему вдруг показалось, что она сейчас в самом деле убежит. К чему ей вся эта суета, грубые эти голоса, и топот ног, и сквозняк, и обрывистые слова, которыми перебрасываются грузчики…

Но она не убегала, а так и стояла, прижавшись к стене, пока мимо нее проносили наверх, в кабинет и в спальню, разобранные письменный стол, платяной шкаф и кровать, пока дрожал потолок от того, что на втором этаже все это собирали, то и дело что-нибудь роняя.

Указывая рабочим, где должна стоять мебель – для этого ему пришлось подняться наверх, – Леонид чувствовал, что сердце у него колотится от тревоги. Вдруг, пока его нет рядом, Донка неслышно выскользнет из дома и исчезнет в промозглой октябрьской тьме, навсегда теперь исчезнет?

Когда он сбежал обратно на первый этаж, не дожидаясь, пока соберут шкаф, Донка по-прежнему стояла у стены как соляной столп. Он остановился перед ней, уже не думая о том, что это может выглядеть в ее глазах неловко или даже назойливо. Она смотрела перед собою, но Леонид не был уверен, что она его видит. Болезненное впечатление, которое она сразу на него произвела, усиливалось с каждой из долгих минут их общего оцепенения.

– Принимай работу, хозяин!

Леонид вздрогнул.

– Собрали, говорю, меблю твою. – Пожилой рабочий спустился сверху. – Поди глянь.

– Спасибо. – Леонид наконец понял, что ему говорят. – Уверен, что все в порядке.

Он вышел вместе с рабочими на улицу, расплатился с ними и с шофером. Занавесок на окнах не было, и, поднимаясь на крыльцо, срубленное, как и весь дом, из массивных сосновых бревен, он видел Донку в ярко освещенном окне. В простой этой раме она была прекрасна, как картина Рембрандта.

– Пожалуйста, сядьте, – сказал Леонид, войдя.

– У меня юбки мокрые. Я испорчу ваши стулья.

Стулья, как и большой обеденный стол, на второй этаж не занесли, потому что наверху располагались кабинет, спальня и еще одна комната, а здесь, на первом, предполагалось, будет гостиная. Стол пока задвинули в угол, а стулья полукругом стояли посередине комнаты. Они были сделаны по образу и подобию венских, но классическая форма была в них авангардно преображена. Каждый стул был выкрашен в какой-нибудь неяркий, но глубокий цвет – синий, асфальтовый, лиловый – и покрыт матовым лаком, который Донка, вероятно, и опасалась испортить.

– Со стульями ничего не станется, – сказал Леонид. – Но в мокром вам нельзя оставаться. Сейчас…

Тут он сообразил, что ему нечего ей предложить: у него не то что не было женских вещей, во всем доме не было никаких вещей вообще, ни одеяла, ни покрывала, ни единого клочка ткани.

Он вышел в прихожую, вернулся, держа в руках свой плащ, и сказал:

– Пальто ваше, оказывается, сырое тоже. Поэтому снимите с себя все мокрое и наденьте мой плащ. Он на подкладке, вам тепло в нем будет. А я пока растоплю печь заново.

Топить заново требовалось только для того, чтобы остаться в доме на ночь. Еще утром Леонид не собирался этого делать: у него была срочная, не оставлявшая свободного времени работа, и он полагал, что сегодня лишь доставит сюда мебель, а окончательно переедет не раньше чем через неделю. Но теперь ему было понятно, что дом должен стать жилым безотлагательно.

Не дав Донке ответить, вернее, возразить, он ушел в боковую пристройку, где было устроено хозяйственное помещение и куда выходили топки двух печей, обогревающих дом.

Когда Леонид вернулся, Донка сидела на стуле в его плаще, застегнутом на все пуговицы и с поднятым воротником. Из-под плаща видны были босые ноги; вероятно, туфли у нее тоже промокли. Да, конечно – он увидел эти туфли рядом со стулом, было понятно, что они не только не подходят для поздней осени, но и растоптаны донельзя, и прохудились. Снятую одежду – ворох пестрых тряпок – Донка комом держала в руках, не решаясь, видимо, положить на стул или на пол.

– Позвольте я развешу все в кухне возле печки, – сказал Леонид. – Дрова хорошо разгорелись, и одежда, думаю, высохнет быстро.

Он сказал это только для того, чтобы ее успокоить: мол, надо лишь немного подождать. На самом же деле ему было понятно, что отпускать ее из дому не следует. И куда отпускать? Даже бардо, в котором она провела месяц, в обозримой близости нет, да он и не считал возможным отправить ее в такие условия.

Развесив цыганский наряд перед печью в кухне, Леонид снова вернулся в комнату. Больше не оставалось занятий, которые позволили бы отвлечься от сути происходящего: в его доме женщина, которая произвела и продолжает производить на него очень сильное впечатление, она оказалась в положении, которое иначе как безвыходным не назовешь, идти ей некуда и даже не в чем. И при всем этом она не выражает никаких собственных чувств, кроме глубокой подавленности, не выказывает никаких намерений.

Неожиданно явившаяся мысль, быть может, не помогала принять решение, а лишь откладывала его еще на некоторое время, но ничего лучше Леониду в голову не пришло.

– Я поставил согреться воду, – сказал он. – Но, к сожалению, у меня нет ни кружек, ни чая. Я ненадолго отлучусь к соседям, вода за это время как раз вскипит.

– Леонид Федорович… – начала было Донка.

Но он перебил не допускающим возражений тоном:

– Вы не можете оставаться в нынешнем положении. Вам надо где-то жить, а для начала хотя бы во что-то одеться, не ходить же по Москве в цыганском наряде. Извините, но он вам не идет и не подходит. Поэтому подождите меня четверть часа, не дольше. Я вернусь, и мы обсудим, что нам делать.

Когда Леонид шел к двери, ее взгляд, как луч, прожигал ему затылок. Но что было в этом взгляде? Он не понимал.

Глава 16

Ольга Алексеевна была дома одна и собиралась на ночное дежурство. И во время общественных работ по благоустройству Сокола, и пока шло строительство его дома, Леонид успел узнать всех своих соседей, которые уже жили в поселке. Ольга Алексеевна Морозова была хирургом Первой Градской больницы, муж ее Виктор Антонович – экономистом, притом из крупных, и работал в Госплане. Оба они представляли собою тот человеческий тип, который с первых минут знакомства вызывает уверенность, что к людям такого типа можно обратиться за помощью без лишних объяснений.

Ольга Алексеевна действительно не спросила, зачем ее соседу понадобилась на ночь глядя женская одежда, а вынула из шкафа длинный бархатный халат и шерстяные носки с восточным орнаментом.

– Это джуробы, – сказала она. – Мне в Средней Азии подарили, когда я в командировке была. Очень теплые.

Нашлась у нее и сборчатая юбка со вдетыми в пояс резинками, и вязаный свитер, тоже подходящий, как она сказала, на любой размер. Все это Ольга Алексеевна сложила в плетеную корзину для пикника, поверх положила шотландский плед, две чашки с блюдцами, маленький фаянсовый чайник, ложки, салфетки, пачку чая и большой кусок яблочного пирога, завернутый в пергамент.

– А правильнее было бы, Леонид Федорович, если бы вы просто пришли сюда и поужинали, – заметила она, закрывая крышку корзины. – Витя на выходные уехал к родителям в Сергиев Посад, я буду на дежурстве, вам никто не помешает. И жаркое на плите, и посуду никуда носить не надо. Где ключ, вы знаете.

Леонид поблагодарил, заверил, что в ближайшее время все вернет, и вышел. Он понимал, что такая поспешность с его стороны невежлива, что следовало бы все-таки объяснить Морозовой происходящее, хоть в самых общих чертах… Но все его мысли были сейчас о другом, и в голове беспокойно постукивали даже не минуты, а стремительные секунды.

Когда он вернулся к себе, Донки в комнате не было. Руки у него опустились, корзина чуть не упала на пол. Но прежде чем он успел сообразить, куда могла деваться его гостья, та появилась на лестнице, ведущей со второго этажа.

– Мне показалось, там кто-то есть, и я поднялась, – сказала она. – А это просто форточку оставили открытой, от ветра хлопала. Извините.

– За что же извиняться? – пожал плечами Леонид.

– Что хожу по вашему дому.

В ее голосе слышались униженные интонации, которые она старалась, но не могла скрыть. Леонид едва не возмутился этим вслух, и лишь догадка о том, что Донка может воспринять его возмущение как попрек, заставила его промолчать.

– Соседка собрала для вас одежду, – сказал он.

– Для меня?

– Я попросил что-нибудь подходящее для женщины примерно моего роста. Там халат теплый, и на ноги… забыл, как она назвала. Носки, в общем.

Корзину с откинутой крышкой он оставил на стуле, забрав из нее только посуду: не в ведре же нести сюда кипящую на плите воду, придется заваривать чай в кухне. Этим он и занимался в ближайшие пять минут, зачерпывая чашкой воду из ведра и наливая ее в фаянсовый чайник. В одну из этих минут у него дрогнули руки и он чуть не пролил кипяток, потому что представил, как Донка расстегивает сейчас пальто, чтобы переодеться, а под пальто ничего нет на ее длинном совершенном теле. Во время учебы Леонид много раз рисовал обнаженную натуру, и ему несложно было понять, глядя на женщину, как она выглядит без одежды, тем более если эта женщина будоражила все его существо так сильно, как Донка.

К его возвращению она надела юбку и свитер; вероятно, халат показался ей слишком интимным облачением. В узорчатых носках – в джуробах, он вспомнил – ее шаги были бесшумны, как движения птичьих крыльев. Все, что предназначалось для еды и чаепития, уже стояло на столе, и салфетки были сложены рядом с блюдцами.

– Чай как-то странно пахет, – сказал Леонид. – Цветами, что ли?

– Бергамотом, – ответила Донка с непонятной ему то ли рассеянной, то ли растерянной интонацией. – У Алферовых такой любили.

– У кого? – переспросил он.

– Это наши с мамой соседи были, Алферовы. Когда мама была мной беременна, то ушла от своих родителей и сняла квартиру на Садовой-Кудринской. Родители ее так и не простили, и мы жили от них отдельно.

– За что не простили? – не понял Леонид. Но тут же сообразил: – А!..

– Ну да, за то, что от цыгана родила, к тому же без венчания. Говорили, что он ее бросит, так и вышло. И пианисткой она из-за этого не стала, хотя ей сам Рубинштейн прочил успех. Но какой уж мог быть успех – ребенок, сплошные заботы. Она уроки давала, и денег более-менее хватало, я, во всяком случае, нужды не чувствовала. Меня и музыке учили, и французскому, как всякую домашнюю девочку.

– Отец вам не помогал?

Развернув пирог, Леонид вспомнил, что не взял нож – пришлось руками разломить его пополам. Он отдал бы его Донке весь, но догадывался, что весь она не возьмет.

– В общем нет, – ответила она. – Он кочевал и нас почти не навещал. Но когда у меня обнаружился голос, дал денег, чтобы я уроки брала. Он мне выказывал свое безразличие, но в душе, думаю, мною гордился. А я его просто боялась.

От горячего чая ее глаза заблестели тем необъяснимым образом, который Леонид отметил еще в первую с ней встречу – так, будто на них было нанесено какое-то особое покрытие.

«У Аси глаза были черные и светлые, – вдруг вспомнил он. – Вот что это значит, оказывается».

Да, гимназистом он не понимал, почему Тургенев написал о глазах своей Аси так странно, а теперь понял, что тот имел в виду.

– Почему вы отца боялись? – тряхнув головой, чтобы избавиться от гипнотического воздействия, которое производили на него Донкины глаза, спросил он.

– Он во всем мне… обратный, да, так. Красивый и злой.

– Значит, не во всем, – улыбнулся Леонид. – Вы тоже красивая.

Она улыбнулась в ответ, впервые за весь бесконечный сегодняшний вечер, и хотя улыбка лишь на секунду тронула ее губы, сразу же исчезнув, Леонид обрадовался: это могло означать, что напряжение, в котором она находилась, напряжение отчаяния и унижения, начинает ее отпускать.

– Мне с ним не сравниться, он очень красивый, просто совершенной внешности, – сказала Донка. – На него только взглянуть, и понятно, почему мама потеряла голову.

– А ее родители? – спросил Леонид. – Так и не примирились с вашим существованием?

– Ну, они все-таки давали маме деньги на оплату квартиры. И со временем примирились, наверное.

– Как это «наверное»? – удивился он.

– Скорее, смирились. Они честолюбивы, а точнее, тщеславны, особенно дед. Бабка, та просто чопорная дама, и что внучка у нее цыганка, ее коробило, я думаю. А дед мечтал, что потомки захотят продолжить его дело, а не в кабаре плясать, как я. Он профессор математики, – пояснила Донка.

– Здесь, в Москве?

– Был здесь. Но перед самым переворотом, уже после февральской революции, его пригласили в Сорбонну лекции читать, и он вместе с бабкой уехал. Обратно они уж не вернулись, конечно. А Алферовы меня к себе в квартиру забрали, когда мама погибла.

– А где они теперь, Алферовы?

Леониду претила собственная назойливость, но он считал необходимым выяснить все обстоятельства сразу, чтобы больше не возвращаться к тому, что явно причиняло Донке боль.

– Их арестовали и выслали, – ответила она. – На Соловки. – И добавила с какой-то исступленной к себе беспощадностью: – Думаю, их давно уже нет, иначе они мне подали бы хоть какую-нибудь весть о себе. Они меня любили.

О том, как она жила после этого, Леонид спросить не решился. Это было в общем понятно, и не было необходимости мучить ее, заставляя пересказывать подробности.

Но она сказала сама:

– Из квартиры алферовской меня, конечно, после их ареста выселили. Мне тогда, в двадцатом году, как раз восемнадцать исполнилось – по крайней мере не забрали в детдом. Я некоторое время на вокзалах ночевала и так, где придется, потом получила ангажемент в саду Эрмитаж, деньги появились, хоть и маленькие, но все же, еще устроилась тапером в синематограф, смогла угол снять и вообще воспряла духом, даже по театрам стала ходить, показываться. В Мюзик-холле тоже была, у Голейзовского, там танцовщицы прекрасные, говорят, в точности как на Бродвее, но труппа уже набрана, а я не великих способностей, чтобы меня взяли сверх штата. А потом нас сделалось слишком много, таких, да ведь я вам говорила, Леонид Федорович, а эстрады ведь остается все меньше, и работы на всех не стало хватать, пришлось в пивных выступать, но все-таки это было не так уж плохо, по крайней мере достаточно, чтобы за угол платить, а потом…

– Потом я поссорил вас с тем типом. – Леонид накрыл рукой ее вздрагивающую руку. – И вы потеряли работу.

– Не вы поссорили! – горячо проговорила Донка. – Я сама. Я не могла… с ним. – Ее горло судорожно дернулось, и она закончила уже другим, жестким тоном: – Хотя в общем не было в этом ничего особенного. Мне приходилось отвечать взаимностью не одному мужчине, иначе я просто не выжила бы. Но Жох убийца, я точно знаю, и это помешало мне лечь с ним в постель. Работу я после того потеряла, угол тоже, пришлось пойти в табор, больше некуда было.

– Цыган из Нескучного сада выгнали, – сказал Леонид.

Невпопад сказал, но ему необходимо было произнести что угодно, лишь бы не слушать, что она отдавалась не одному мужчине. Он не был ханжой, но при мысли об этом кровь била ему в голову.

Донкино лицо приняло холодное выражение. Вероятно, она заметила, какое впечатление произвели ее откровения. Леонид мысленно обругал себя за то, что не сумел это скрыть.

– Да, – кивнула она. – Отец знал, что из Петровского парка тоже выгонят. Табор из Москвы собирался откочевать, и я должна была. Но не захотела.

– Почему?

Она пожала плечами и равнодушно ответила:

– Отец меня барону собирался отдать. У них свои счеты, он должен был. А это рабство на всю жизнь. Я надеялась избежать.

– Убежать? – недослышал Леонид.

– И убежать тоже. Отец меня избил вчера, и я не выдержала, вечером убежала. Перед самой облавой. Я про облаву не знала, впрочем.

– Как избил? – пропустив все остальное мимо ушей, вздрогнул Леонид.

– Очень просто. – Донка поморщилась. – Все цыгане женщин бьют, ничего в этом нет для них особенного. Плеткой отхлестал, надавал пощечин.

Пропасть, отделившая домашнюю девочку, которую учат музыке и французскому, от таборной цыганки, которую отец хлещет плеткой и отдает барону, – представилась Леониду во всей ужасающей очевидности. Он будто сам в эту пропасть заглянул, и голова у него закружилась.

– Больше мы об этом говорить не будем, – с трудом преодолевая просто-таки физическое это головокружение, сказал он. – Тем более сейчас. Сейчас вам надо просто лечь и уснуть.

Равнодушие, возможно, деланое, сменилось в ее взгляде мрачными всполохами.

«С вами лечь?» – яснее ясного спросили ее глаза.

– Постели здесь еще нет. – Леонид встал. – Укрыться вы можете пледом, а вместо подушки вам придется свернуть халат. Воды я с утра наносил. В ведре, что на плите стоит, горячая. Если не хватит, можно согреть еще. Надеюсь, разберетесь.

Он пошел к двери.

– А вы? – остановил его у порога Донкин голос.

– Я переночую у соседей.

Он обернулся и посмотрел на нее. Она тоже встала из-за стола. Он едва не зажмурился, такое от нее исходило сияние.

– Но… – начала было она.

– Что ваше имя означает? – спросил Леонид. – Ведь это цыганское имя?

– Неоценимая, – прямо глядя ему в глаза, ответила Донка. – Означает – неоценимая.

И с этим словом в самом своем сердце он вышел из комнаты.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 2
Популярные книги за неделю

Рекомендации