Текст книги "Опыт нелюбви"
![](/books_files/covers/thumbs_240/opyt-nelyubvi-55861.jpg)
Автор книги: Анна Берсенева
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Бабушкины слова вызывали у Киры смущение. Такое разделение людей казалось ей презрительным и неприличным. Но вместе с тем она не могла не видеть, что разделение есть, что оно не глубокое даже, а коренное, сущностное, и как к нему ни относись, а существует оно объективно.
Но в чем оно состоит, Кира не понимала, даже когда ей было уже не пять лет, а пятнадцать. Проще всего было, конечно, сказать, что черта проходит между деревней и городом. Это было очевидно, но именно потому вызывало у Киры недоверие: она не признавала простых ответов на сложные вопросы.
Получить ответ одновременно и сложный, и точный можно было только у одного человека – у бабушки.
– Разделение очень простое, – сказала та, когда Кира наконец подступилась к ней с вопросом. – Проходит по линии духа. Для одних людей ценности духа – действительно ценности, для других – непонятный сор, который либо не интересует, либо раздражает и вызывает желание его уничтожить. Красивый предмет – сломать, умного человека – унизить. Они даже внешне легко узнаются, эти люди: топорно сделаны. Я, кстати, подозреваю, что их предки произошли не от Адама.
– А от кого? – с интересом спросила Кира.
– Может быть, в самом деле от обезьяны. Во всяком случае, к тому моменту, когда Бог пять тысяч лет назад создал Адама по своему образу и подобию, какие-то человекообразные существа на Земле уже существовали. Швырялись камнями в зверей и выкапывали коренья палкой-копалкой. После неандертальца и кроманьонца – обрыв, никакого связующего звена. А потом вдруг начинается человек культуры. Обработка бронзы, архитектура, живопись… Любовь, я думаю, тоже только с Адамом и Евой появилась, прежним существам простого совокупления хватало. Как и их потомкам.
Бабушка кивнула в сторону деревни, где как раз гудела свадьба. Музыка громыхала так, что даже здесь, на веранде дачного поселка, с трудом можно было расслышать друг друга, а в самой деревне, судя по крикам, уже начиналась драка.
– Ба… – задумчиво проговорила Кира. – Но ведь это же надменно. Вот так про людей думать.
– Ну и что? – Бабушка пожала плечами. – Я имею право на свою надменность. Я приложила немало усилий для того, чтобы как можно больше походить на человека, и совершенно не обязана быть на равных с тем, кто либо никаких усилий к этому не приложил, либо приложил их в обратном направлении. И вообще, дело не в надменности как таковой, а в том, какие выводы человек из своей надменности делает. Какой образ жизни для себя выбирает. Вот твой папа, например, тоже надменный, но его жизненный выбор не вызывает у меня одобрения. И все-таки у нас с тобой нет причин ставить себя на одну доску с примитивными существами.
У нас с тобой!.. То, что бабушка говорит о ней и о себе вместе, наполнило Киру гордостью. Она всегда хотела быть похожей не на папу и не на маму, а именно на бабушку с ее умом, ироничностью и резкостью суждений. В резкости она, наверное, и стала на нее похожа, но вот бабушкиной самодостаточности у Киры не было ни в детстве, ни в юности, и в тридцать лет не появилось тоже.
Как это сочетается с ее очевидной для всех независимостью, даже самоуверенностью, Кира и сама не понимала. Но одиночество было для нее так мучительно, что даже уединение порой бывало ей не в радость, хотя в уединении-то она нуждалась всегда.
– В общем, время мы тут провели шикарно! – услышала Кира Элинин голос.
Она встрепенулась. Да, никакого нет сейчас уединения. Она на Сахалине, в бухте Тихой, и вокруг полно людей.
– Особенно морская рыбалка удалась, – сказала Элина. – Придется теперь воспевать господина Длугача устно и письменно. Между прочим, где он?
Элина стояла на большом валуне. В одной руке у нее был пластиковый стаканчик с вином, в другой – крабья клешня. Два огромных красных краба лежали у нее на плечах наподобие погон. Фотограф Денис стоял перед нею и фотографировал ее в этом экзотическом виде.
– Длугач в Москву улетел, – ответил он.
– Ради прощального пикника мог бы и задержаться, – скривилась Элина.
– Новая труба куда-нибудь позвала, – усмехнулся Денис. – Мы-то в его бизнес-плане уже отработанный пункт.
Элина бросила в костер обломки крабьей клешни, допила вино и, спрыгнув с валуна, подытожила:
– Лично я бы ему дала. Шарм у него хоть и топорный, но все же имеется.
– Кроме шарма, у него еще и жена имеется, – заметил Денис. – И любовница.
– Одна? – деловито поинтересовалась Элина.
– Я про одну слышал. Но не утверждаю, что это все. Почему двух или трех не завести, если средства позволяют?
– Вот и я о том же, – согласилась Элина. – Почему бы ему не взять в любовницы меня? Я бы его сильно облагородила.
«Ну не дура? – сердито подумала Кира. – Размечталась!»
Не об Элине, конечно, а о себе, о себе она это подумала. Именно что только круглой дуре могли прийти в голову все те мечтания, которые вертелись в ее воображении под гул морских волн и пустого людского разговора.
С шоссе послышался гудок – подъехал автобус. Прощальный пикник был окончен. Кира встала с бревна, на котором сидела поодаль от костра, и не оглядываясь пошла прочь от моря и от людей.
Глава 9
«Все-таки глупо, что я не курю. Даже на это у меня не хватило безрассудства».
Кира стояла на лестничной площадке у высокого, во всю стену окна, выходящего на Старопанский переулок. Пора было возвращаться в свою комнату под крышей и садиться за компьютер, на экране которого висела перед нею очередная статья. А если бы курила, то можно было бы стоять вот здесь, у окна, с сигаретой и смотреть на прекрасные фасады соседних домов, на медленные хлопья снега, которые опускаются на лица кариатид с такой лаской, на какую не способен человек, и думать о счастье.
Хотя – ну что о нем думать понапрасну? И хорошо, что она не курит.
Кира отвернулась от окна и пошла по просторной лестнице вверх, к себе под крышу.
Когда она вошла в комнату и подошла к своему столу, то остолбенела.
На столе лежал букет цветов. Когда Кира уходила обедать, никакого букета не было. Его появление было так же ослепительно, как и нелепо.
Она удивленно огляделась.
– Тебе, тебе, – встретив ее недоумевающий взгляд, сказала Матильда. – Как только ты ушла, курьер принес.
– А от кого? – совсем уж глупо спросила Кира.
– Тебе лучше знать! – ядовито заметила Софья Власьевна.
Она была старейшей сотрудницей издательства «Транспорт», и сколько работала в нем, столько сидела в этой комнате. Когда Кира только пришла сюда работать и впервые услышала ее имя и отчество, то не сумела сдержать дурацкий смешок: Софьей Власьевной у диссидентов называлась советская власть, и эта, настоящая Софья Власьевна всем своим монументально-обветшалым видом советскую власть напоминала. Наверное, она сразу поняла причину Кириного смеха, потому что бросила на нее уничтожающий взгляд и с тех пор ненавидела ее всеми фибрами души, если таковая имелась. Кира не обращала на эту ненависть внимания. Да и на саму Софью Власьевну тоже. Обращаться к ней по работе не было никакой необходимости: все ее навыки и знания давно устарели, а приобретать новые она не хотела. Кира не то чтобы презирала таких людей – просто не считала нужным учитывать их существование.
Но сейчас ей было не до Софьи Власьевны. Букет сиял перед нею. Он был такой большой, что занял весь стол, даже массивный убогий монитор был за ним не виден. Цветы в этом букете были такой очевидной дороговизны, что Кира не могла припомнить среди своих знакомых никого, кто мог бы ей такое прислать.
«Может, та дамочка из Ижевска, которой я отзыв о диссертации написала?» – мелькнуло у нее в голове.
Но эта мысль была слишком уж глупой. Отзыв она написала два месяца назад, и с чего бы вдруг диссертантка спохватилась только теперь, и с чего бы ей дарить какой-то посторонней Кире букет ценой в месячную зарплату?
Она с опаской потрогала лепестки неизвестных крупных ярко-красных цветов. Лепестки были свежие, но какие-то неживые, будто лаком покрытые. И бумага, которой был обернут букет, была чересчур золотая – весь Кирин вкус против такой взбунтовался бы. Если бы она могла сейчас о чем-то спрашивать свой вкус.
Между венчиками цветов была вставлена записка. Кира вынула ее и развернула – это был неровно вырванный из блокнота листок.
«Жду вас сегодня в 20.30 у себя в офисе. Виктор Длугач», – было написано на нем.
И адрес – на Пятой Парковой улице.
Почерк был крупный, буквы словно топором вырублены. Кира смотрела на записку так, словно она была написана по-китайски. Тон ее был деловой, вид – небрежный. Что означает приложенный к ней букет, было вообще непонятно.
Кира не помнила, как прошел ее день до вечера. Обычно она уходила домой ровно в шесть, но сегодня медлила, оправдываясь перед собою тем, что надо отредактировать целую кучу статей, а две из них и вовсе переписать, потому что их авторы не понимают в предмете своей деятельности ни уха ни рыла, да вдобавок и русским языком едва владеют…
В половине восьмого она выключила компьютер и растерянно огляделась. Комната была пуста. Конечно, ведь рабочий день был давно окончен, а в издательстве «Транспорт» не было ни одного энтузиаста, готового работать сверх нормы. Да и необходимости такой не было: журналы выходили раз в месяц, готовились неспешно, а зарплата сотрудников не предусматривала трудового порыва.
«О чем я думаю? – Кира досадливо покрутила головой. – Иду я к нему или не иду, вот о чем думать надо».
Собственно, думать об этом было уже некогда. Времени оставалось ровно на то, чтобы доехать до «Щелковской» и найти офис Длугача на Пятой Парковой.
«И что у меня вообще-то за причина не ездить? – думала Кира, уже идя по Старопанскому к метро. – Скорее всего, статью мне хочет заказать. Что-нибудь рекламное. Наверное, та, что я после Сахалина написала, ему понравилась, вот и… На свидание, во всяком случае, так не приглашают».
Какое отношение имеет к заказу статьи дорогостоящий букет, этот вопрос Кира мысленно обходила.
По адресу, указанному в записке, обнаружился не дом, а длинный бетонный забор. Кира долго шла вдоль него, пока нашла железную калитку и будку с охранником. Охранник спросил, к кому Кира идет, кивнул и пропустил ее через турникет, даже документов не посмотрел. Держать на входе охранника с такими функциями было довольно глупо. Ну да не глупее, чем присылать записки с цветами.
В феврале темнело рано. В тусклом свете фонарей территория за забором напоминала завод-скую. Корпуса, высящиеся на ней, похожи были на цеха.
Но когда Кира вошла в главный корпус, на который указал ей охранник, то про цеха забыла сразу же. Ей не поверилось даже, что за дверью остался производственный пейзаж совершенно советского вида.
Хоть она и бывала за границей, но конторы там, конечно, не посещала, все больше музеи. Однако по всему, что знала о современном деловом мире, могла предположить, что офис какой-нибудь крупной европейской или американской корпорации выглядит так, как вот это вот великолепие – стеклянное, металлическое, мраморное. Или не мраморными были здесь полы, а гранитными?
Впрочем, особо любоваться сверкающими плитами просторного холла Кире не пришлось: сделав всего два шага от двери, она самым дурацким образом шлепнулась на пол, потому что к подошвам ее сапог пристал снег, и ноги разъехались на гладкой поверхности.
Да еще цветы эти дурацкие! Кира поскорее вскочила, подняла с пола букет и подошла к барышне, сидящей за стойкой. Улыбка у барышни была такая, словно ее специально тренировали месяца два; Кира представить не могла, чтобы человек мог родиться с умением так улыбаться. Барышня охотно приняла букет, заверила, что поставит его до Кириного возвращения в воду, хотя Кира ее об этом не просила, и сообщила, как найти кабинет Виктора Григорьевича.
Все это было неожиданно, непривычно и происходило будто бы не с нею. Но досада, которую Кира чувствовала после своего дурацкого падения на пол, была сильнее, чем неловкость.
Ну да, конечно, именно из-за этой досады она не испытывала ни малейшей неловкости, когда шла через холл под каскадами люстр, поднималась в металлическом лифте и открывала дверь кабинета, такую массивную, словно за ней сидел президент какой-нибудь страны.
Она уже не понимала, зачем сюда пришла – явно не из-за статьи, о которой можно было бы поговорить по телефону, – и ей хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.
Виктор Григорьевич Длугач сидел за таким же массивным, как всё в этом бескрайнем кабинете, столом. Когда секретарша открыла перед Кирой дверь, он пил чай с лимоном из стакана в железнодорожном подстаканнике.
– Привет, – сказал он, указывая на кресло. – Садись. – И отдал распоряжение секретарше: – Чай, кофе, вино, коньяк.
– Вы думаете, я все это буду пить? – спросила Кира, садясь.
Кресло будто по ее фигуре было сделано. Как платье какое-нибудь.
– Что-нибудь будешь, наверное, – ответил Длугач. – Если ты кофе выберешь, то я чай выпью. Или наоборот. А вино и коньяк, если пить и не будешь, то не остынут.
«Трудно ему живется», – подумала Кира.
Слишком много в нем было прагматичности, и слишком быстро проворачивались у него в голове разнообразные варианты поведения. Жить со всем этим не могло быть легко.
– Спасибо за букет, – сказала она. – Только я не очень поняла, почему вы вдруг решили мне его подарить.
– Мне твоя статья про мою малую авиацию понравилась, – объяснил Длугач. – А прочитал я ее только сегодня. Так что букет – не вдруг.
Значит, цветы не странный и неожиданный жест, а просто продуманная любезность. Кире стало грустно. Хотя никаких внятных соображений насчет этих цветов у нее ведь не было. Не в чем и разочаровываться.
– Я вас слушаю, – сказала она.
Секретарша, безупречная немолодая дама, внесла поднос, на котором стояли чайные и кофейные приборы, вазочки с конфетами и печеньем, а также бутылки и рюмки. Длугач дождался, пока она расставит все это на столике возле Кириного кресла. Когда секретарша вышла, он сказал:
– Я купил газету «Экономические материалы». Захирелый такой листок. Может, слышала.
– Слышала, – кивнула Кира. – Газета никакая, но банк данных хороший. Мы у них разные сведения берем.
– Она должна стать лучшим экономическим изданием в стране, – сказал Длугач. – Ладно, для начала – в числе лучших.
– Но ведь сейчас кризис, – сказала Кира. – Все, наоборот, закрываются.
– Все меня не интересуют. Моя газета не закрывается, и я тебе предлагаю быть ее главным редактором.
– Вы с ума, что ли, сошли? – пожала плечами Кира. – Или издеваетесь?
На человека, способного шутить, он похож не был. Никаких других оснований для его слов она отыскать не могла. Слова эти были так нелепы, что даже не удивили ее.
– Конечно, придется подучиться, – не обидевшись на ее вопрос и даже, кажется, его не услышав, сказал он. – Административного опыта у тебя, я так понимаю, никакого. Но понятие, судя по статье, есть. И личные задатки правильные. Поработаешь – сама поймешь, чего тебе не хватает. И подучишься.
«Да всего мне не хватает! – чуть не выкрикнула Кира. – Чему – подучусь?! Я же вообще ничего не умею!»
Но одновременно с этими внутренними словами она с некоторым удивлением услышала, что произносит совсем другое:
– Вам не кажется, что для вас это слишком большой риск – брать на такую должность сотрудника без опыта?
– За меня не беспокойся, – усмехнулся Длугач. – И прямо сейчас можешь не отвечать. Но к завтрему решай.
Его рассудительность объяснялась, вероятно, крестьянским происхождением. Это «к завтрему» прозвучало в его устах естественно, без всякого оттенка фольклорности.
Кира удивлялась, что думает сейчас не смятенно и лихорадочно, а здраво и внятно.
Она взвешивала свое будущее на мысленных весах. Отказаться от должности, к которой совсем не готова, было бы разумно. Но такой отказ означал бы, что в будущем у нее только прозябание. Жалкая участь.
– У меня нет необходимости обдумывать ваше предложение, – сказала Кира. – Я согласна.
Длугач смотрел на нее маленькими, глубоко посаженными глазами. Непонятно было, что означает его внимательный взгляд. Кажется, он снова оценивал ее. Как на Сахалине тогда, ночью у реки Поронай. Но что он хотел в ней оценить? Кира не знала.
– Хорошо, – сказал он. – Ты мне нравишься все больше.
Он сказал это буднично, совсем без выражения. Но у Киры дыхание занялось от его слов. Что-то в нем было основательное, существенное, и это существенное обращено было сейчас на нее и наполняло ее счастьем.
Да, тем самым счастьем, о котором она так бесплодно размышляла сегодня, стоя на лестнице у огромного шехтелевского окна. Наверное, она просто карьеристка, раз для счастья ей достаточно всего-навсего делового предложения, пусть и заманчивого.
– Послезавтра придешь на совет директоров, – сказал Длугач. – Подготовься – будут с тобой беседовать. Решать все-таки им. У меня тут не диктатура. Си-ви пришлешь завтра утром. На адрес секретаря.
– Что такое си-ви?
– Ну, резюме. Биография.
– Пришлю, – кивнула Кира. – Я могу идти?
– Можешь, – усмехнулся он. – И можешь пока без спросу. Ты у меня еще не работаешь.
– До свидания.
Кира встала и вышла из кабинета. Она не понимала, что не позволяет ей оглянуться на Длугача, – гордость или растерянность.
Глава 10
К тому времени, когда Кира входила в свой подъезд, она испытывала уже одну лишь растерянность – определенно.
Одновременная странность и будничность того, что с ней произошло, угнетала ее. Ведь это, надо понимать, решающий поворот ее жизни? Тогда почему он случился так обыкновенно?
«Да ведь в моей жизни просто не было еще решающих поворотов, – вдруг догадалась она. – Откуда же мне знать, как они случаются?»
Эта мысль была такой здравой, что успокоила Киру.
Родителей дома не было.
«Мы в театре. Потом идем в ресторан отмечать премьеру», – сообщала записка, оставленная мамой на подзеркальнике в прихожей.
Несмотря на папины депрессии, их с мамой жизнь была довольно насыщенной. Или, во всяком случае, светской: папу вечно приглашали на какие-нибудь премьеры, концерты, литературные вечера.
Кире было не очень понятно, почему разных, заметно отличающихся друг от друга режиссеров, писателей и даже композиторов так интересует его присутствие и его мнение об их творчестве. Она находила лишь одно объяснение: что творческим людям непременно хочется получить одобрение именно у тех, кто может высказываться о чем бы то ни было только неодобрительно. Папа относился как раз к этой категории – наверное, потому и был нарасхват.
Кира положила букет на подзеркальник рядом с запиской. Несмотря на то что весь день она таскала его под снегом и роняла на пол, ни один цветок не увял и даже не пожух.
Присмотревшись к букету теперь, в спокойной обстановке, она уверилась в его полнейшей безвкусице. Да, все эти герберы, розы, лилии и еще какие-то мелкие пестрые цветочки были подобраны с одной несомненной целью: поразить воображение дороговизной. К тому же цветов было слишком много, поэтому букет выглядел чересчур монументально. Как кабинет Длугача.
В дверь позвонили. Для родителей еще рано – значит, Сашка. Больше некому прийти поздним вечером: Люба теперь в Тушине с семейством обитает, Федор Ильич уже в Америку уехал, а кроме них… В общем, некому.
Сашка сама была красивее любого цветка в любом букете. Про таких обычно говорят с опасливой назидательностью: «Не родись красивой, а родись счастливой». Но Сашка при своей красоте и на отсутствие счастья тоже не жаловалась. Жизнь ее проходила бурно: то она совершенствовала свое вокальное мастерство в Италии, то давала концерты в Вене, то прилетала в Москву. Здесь она, впрочем, подолгу не сидела: родная столица была ей слишком хорошо известна, чтобы длительно удерживать ее внимание. При этом рядом с Сашкой всегда присутствовали мужчины, демонические или феерические, это уж как на чей взгляд.
Видно, именно ради такой яркой жизни природа и дала ей всепобеждающую красоту.
– Слишком, слишком, – говорила о Сашке бабушка Ангелина. – Пепельные локоны и глаза вполлица хороши только на картинах прерафаэлитов. В обычной жизни это заставляет настораживаться.
– Почему? – удивлялась этой странной оценке Кира.
– Потому что непонятно, для чего такой избыток красоты. С какой целью он явлен, – поясняла она. И добавляла: – А впрочем, может быть, это просто для полноты системы.
– Какой? – спрашивала Кира.
– Системы ценностей. Красивая женщина – безусловная ценность.
– Не знаю, – пожимала плечами Кира. – То есть Сашка, конечно, ценность. Но не потому же, что красивая!
– Потому, потому, – усмехалась бабушка.
– Но красота – это же просто комбинация генов, случайность! – кипятилась Кира.
– Не случайность, а доказательство бытия Божия. Потому и ценность. Абсолютная.
И вот теперь эта абсолютная ценность стояла на пороге Кириной квартиры, держа в руках большую стеклянную банку, в которую что-то было насыпано разноцветными слоями.
– Не спишь? – сказала Сашка, входя в квартиру. – Давай кекс испечем. Так захотелось что-то! Помнишь, как мы на Большой Садовой портвейн покупали и бутылку в лаваш заворачивали, чтобы родители не заметили? Я сегодня вспомнила.
Связь между портвейном, который они в десятом классе действительно заворачивали в лаваш, и желанием испечь кекс перед полуночью уловить было трудно. Но логические связи – это было последнее, что могло иметь значение для Сашки. Не то что ее поступки были нелогичны, просто логика у нее была особенная, прихотливая, и в прихотливости своей, в неочевидности очень увлекательная. Для Киры – точно.
– Ух ты, какой! – Сашка заметила Кирин букет. – Кто тебе подарил?
– Откуда ты знаешь, что мне? – пожала плечами Кира. – Может, папе.
Когда папа время от времени читал лекции на филфаке, это вызывало такой ажиотаж, что восторженные студентки вполне могли подарить ему букет. Запросто!
– Ага! – усмехнулась Сашка. – Букет подарили папе, а смятение в глазах – у тебя. Так не бывает. Колись, Кирка – кто?
В темно-серых Сашкиных глазах сверкало уж точно не смятение, а явное любопытство. Да и было от чего: Кире никто никогда не дарил цветов. Ни разу в жизни. Признаться в этом кому-нибудь было бы в тридцать лет невыносимо стыдно. Но, во-первых, Сашка не кто-нибудь, а во-вторых, ей и признаваться не надо: она сама прекрасно это знает.
– Начальник подарил, – вздохнула Кира. – То есть он не начальник еще, но, может, будет.
– Ну да!
– А что такого?
– Да совсем ничего такого! Каждый начальник каждый вечер дарит каждой своей сотруднице по здоровенному букету. Обычное дело.
– Он мне с предложением на работу его подарил, – возразила Кира. – Просто как любезность.
– Красивый?
– По-моему, ужасный.
– Да ты что!
– А что ты так удивляешься? Сама, что ли, не видишь? Безвкусица полная.
– Да не букет! – засмеялась Сашка. – Начальник – красивый?
– А вот он на букет как раз и похож. Нет, не красивый. Нет.
Сказав это, Кира вспомнила рубленое лицо Длугача, маленькие его внимательные глаза – и почувствовала, как странная горячая волна заливает ее изнутри.
Она не могла думать о нем отстраненно. Она думала о нем со смятением, и именно это смятение сразу разглядела в ее глазах Сашка.
В ответ на Кирины слова она засмеялась и сказала:
– Кирка, не будь дурой! Дай ему – потом разберешься.
– Что значит – дай? – возмутилась Кира. – У него и в мыслях этого нет!
– У всех мужчин это в мыслях есть, – махнула рукой Сашка. – Я в Лондоне книжечку купила, любовнику подарю. Прелестная, скажу тебе, книжечка! Называется «О чем думают мужчины». На первой странице написано: «Мужчины думают о сексе». Со второй страницы по двухсотую – белая бумага.
– Но это же просто шутка. – Кира улыбнулась. – Английский юмор.
– Кирка, клянусь тебе: это чистая правда.
– По-твоему, все мужчины – животные?
– Почему же? Всё, о чем они думают дополнительно, каждый из них может записать на двухстах страницах. В индивидуальном порядке. Но о сексе они думают все. Без исключения. Это их объединяющее качество.
– Ну, я не знаю…
– Так знай. И дай ему сразу же, как только попросит. И постарайся, чтобы поскорее попросил. Все усилия к этому приложи.
– Саш, ну что ты говоришь?.. – смущенно пробормотала Кира.
– Это ты – что? Что ж ты так на ошибки-то скупишься! – воскликнула Сашка. – Тебе тридцать лет, соображаешь? Уже триста пятьдесят раз надо было голову потерять! Не говоря про невинность.
– Но я же не потеряла, – вздохнула Кира. – Ни голову, ни… О чем-то это говорит же.
– Вот и теряй наконец, – распорядилась Сашка. – Красивый, некрасивый – какая разница? Он тебя волнует, это невооруженным глазом видно. А букет, кстати, не такой уж плохой. Только составлен бестолково. Пошли! – Сашка взяла букет и направилась в кухню, на ходу скомандовав Кире: – Принеси две вазы. Нет, лучше три.
Когда Кира вошла в кухню с вазами, Сашка уже сняла с букета золотую бумагу, разобрала его на отдельные цветки и разложила их в три кучки.
– Так-то лучше, – сказала она. – Правда?
Не признать ее правоту было невозможно. Огромный букет, действительно бестолковый, преобразился совершенно. Даже непонятно было, как Кира сама не разглядела в нем таких очевидных возможностей.
Кремовые, лимонные и белые розы, обрамленные прозрачной зеленью, Сашка поставила в бабушкину китайскую вазу.
Желтые, красные, оранжевые герберы перемежались остролистыми блестящими ветками, похожими то ли на свежий лавр, то ли на молодые чайные кусты, – они отправились в обливную керамическую крынку.
Последний букет, в котором лилии сияли нежной белизной среди пестрых полевых цветов – и как только Кира не сообразила, что они именно полевые? – Сашка поставила в вазу муранского стекла.
– Ну вот, – сказала она, любуясь делом рук своих. – Практически букет Офелии. Какие она там цветы перебирала?
– Розмарин. Анютины глазки, водосбор, – машинально ответила Кира. – Рута, ромашки. Богородицына трава. Да ну тебя, Сашка! При чем здесь Офелия?
Сашка засмеялась и пропела:
– «Он встал, оделся, отпер дверь, и та, что в дверь вошла, уже не девушкой ушла из этого угла»! Смотри не утопись только.
Кира не выдержала и расхохоталась. Растерянность и смятение наконец отпустили ее и показались несусветной глупостью.
«Как же я всего этого сама не увидела?» – подумала она, разглядывая три таких разных букета, которые все-таки были – одно, единое.
Сашка тем временем сняла с кухонной полки деревянную миску, высыпала в нее содержимое принесенной с собою стеклянной банки, залила водой из чайника и быстро перемешала длинной ложкой.
Это было давнее обыкновение семейства Иваровских – вот так вот приносить с собой в гости банку, из содержимого которой в минуту можно приготовить тесто, или салат, или даже жаркое. Сашка эту семейную привычку усвоила.
– Это у нас будет кекс, – сказала она, выливая тесто в глубокую чугунную сковороду без ручки, которую успела уже застелить пергаментной бумагой, лежавшей в банке поверх ее сыпучего содержимого. – Через полчаса испечется. – Она задвинула сковороду в духовку и спросила: – Кирка, у тебя вино есть? А то мне лень было в магазин тащиться, а дома только вода в кране.
С тех пор как Сашкины родители перебрались в Швейцарию, где ее папа Андрей Иванович разрабатывал какую-то научную штуку под названием «адронный коллайдер», которое произнести могла одна только Кира, – квартира Иваровских стала выглядеть неуютно. Она словно застыла в воспоминаниях о прошлом. Кира чувствовала это каждый раз, когда приходила туда, и чувствовать это было грустно, потому что прежде здесь не воспоминания жили, а счастье и душа. Даже странно, что Сашка, с ее-то разнообразными фантазиями и, главное, с бьющим через край жизнелюбием, не умела самостоятельно вдохнуть душу в свои же родные стены.
Но, может, дело было только в том, что редко она в этих стенах появлялась.
– Вино в буфете посмотри, – сказала Кира. – А если там нету, то я у папы в кабинете возьму.
Папа держал спиртное в тумбочке своего письменного стола и постоянно пополнял запасы, тщательно при этом следя за качеством напитков. Кира не могла взять в толк, каким образом сочетается в нем паническая забота о своем здоровье с самозабвенной страстью к саморазрушению.
В буфете нашлось токайское, и, пока кекс сидел в духовке, медленно наполняя кухню ароматами ванили и апельсиновой цедры, Кира с Сашкой выпили по бокалу, еще по одному, потом по третьему, и счастье охватило их совершенно; разве что кекс мог бы его еще дополнить.
Сашка говорила, что давно ей хочется поехать в Новый Орлеан и поучиться настоящему джазовому пению, Кира говорила, что обязательно надо это сделать, раз хочется, и тем более давно, Сашка на это говорила, что хочется ей всего так много, что она не успевает за своими желаниями… А Кира думала, что ей вот хочется как раз-таки очень малого, но желание это странным образом заполняет ее всю, и это что-нибудь да значит…
Кирины мысли были так же бессвязны, как их с Сашкой речи, и в этой бессвязности тоже было счастье.
Пока болтали, кекс слегка подгорел, но можно было считать, что он просто подрумянился чуть больше положенного, и съели они его с удовольствием, хотя есть так сытно и сладко на ночь следовало бы считать попыткой самоубийства, для Киры-то уж точно. Но она об этом не думала сейчас ни капельки.
– В общем, ты влюбилась, и это хорошо, – в обычной своей необъяснимой логике подытожила Сашка, отряхивая на тарелку крошки с ладоней.
– Я не знаю, Саш… – жалобно пробормотала вдруг как-то разом опьяневшая Кира. – Меня к нему, конечно, очень тянет. Но это, может, просто секс. Откуда мне знать? Я же про это ничего не знаю, только так – ги… гипо… тетически…
– Совсем ты опьянела, – хихикнула Сашка, – раз длинное слово выговорить не можешь. Ну и ладно! Я тоже пьяная. А как ты хотела про секс узнать? Не попробуешь – не узнаешь.
– Но он… Этот Длугач… Он, понимаешь, совсем другой… Как… Как Колька Ветчинкин – в Кофельцах, помнишь?
– Олигофрен, что ли? – удивилась Сашка. – Ты же говорила, он твой начальник.
– Да нет! То есть да, начальник. Возможный. Но он не потому на Кольку похож, что олигофрен, а потому что… Или не на Кольку, а на всех остальных… Он – другой, понимаешь? Вот мы с тобой одни, и с Любой, и с Царем, а он – совсем другой. У Рубцова стихи есть: «Лучше разным существам в местах тревожных не встречаться». Вот мы с ним – разные существа, я это чувствую, я это даже знаю!
– Сейчас же перестань знать, – приказала Сашка. – Перестань думать – начни жить! Дай ты себе наконец такую возможность. И будешь счастлива. На свидание к нему пойдешь, обязательно выпей, – посоветовала она. – Не вусмерть, конечно, напивайся, а так, для храбрости прими.
– Я и без выпивки храбрая. – Кира почувствовала, что голова у нее откидывается назад и глухо стукается о стенку. – Я его совсем не боюсь… Да. Я его даже хочу, вот что! И… я спать пойду, ладно? – жалобно попросила она. – Ты сиди, Саш, сиди…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?