Текст книги "Филькина круча"
![](/books_files/covers/thumbs_240/filkina-krucha-295333.jpg)
Автор книги: Анна Чудинова
Жанр: Боевики: Прочее, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
– Мам! – почти проскулила Даша, хватая мать за рукав.
– Э-э-э… Прекратите! – строго ответила Алиса Федоровна, мягко высвобождаясь из рук Даши. – Спасибо вам!
– Мать, догоняй, дом знаешь где! – обернувшись, крикнула Наташа и потопала дальше, виляя задом.
Алиса Федоровна посмотрела Даше в глаза. Эти красивые карие глаза чужой для нее женщины были полны боли и усталости. Но ничего, ничего. Ну в самом же деле, так бывает. Она просто дала потерявшейся пожилой женщине кров на время, но ведь она не ее настоящая дочь. И дом тот чужой. Он не для нее. А ее дом здесь. Она это чувствует. Иначе бы неведомая сила не привела ее сюда. Она поможет Наташе с детьми, они заживут хорошо…
– Спасибо! – повторила Алиса Федоровна и натянуто улыбнулась. – Вы идите, иди… – Она похлопала по плечу женщину, которая привезла ее к дочери.
Алиса Федоровна специально выдерживала паузу, хотела, чтобы незнакомая ей Даша с карими влажными глазами ушла.
Даша стояла, кусая губы и шаря взглядом по крышам окружавших их домов и деревьев. Потом она еще раз глянула на мать. Алиса Федоровна спокойно смотрела в одну точку. Маску лица разбавляла легкая, ничего не выражающая улыбка. Тогда Даша, не зная, что еще делать, развернулась и быстро зашагала к остановке. Когда подошел нужный автобус, она обернулась: мать уже спешила по пешеходному переходу на другую сторону улицы.
Ступив на тротуар, Алиса Федоровна услышала свист закрывающихся дверей автобуса. Она тоже оглянулась, зеленая махина в русских народных узорах круто выворачивала на проезжую часть, на место у окошка усаживалась женщина в ярко-красном берете. Все, что успела зацепить из этой картинки Алиса Федоровна, лишь тонкие белые пальцы, поправляющие выбившуюся вьющуюся челку. Кто-то из спешащих прохожих случайно толкнул Алису Федоровну, она вновь глянула в сторону убегающей вниз улицы и внезапно поняла, что забыла, куда идет. Она повертела головой по сторонам в поисках чего-то, а чего – она и сама не могла понять. Ее спасли виднеющиеся впереди голые, по-весеннему исхудавшие стволы Филькиной кручи, небольшого островка с деревьями, где она любила играть в детстве. Их она помнила, к ним она и пошла.
Нечесанные космы лип, берез и осинок царапали еще не налитое лазурью весеннее небо. Городской шум смешивался с дробью дятла и треском набухшей древесной коры. Ей вдруг в голову пришло одно единственное слово. Доченька. Оно покачалось немного на краешке памяти, а потом полетело вниз, в черную пропасть, увлекая за собой розовую сладкую вату, ослика, морскую пену, красный берет, наманикюренные пальцы, сигарету во рту, демисезонный костюмчик, газеты, бутылки, одеялко-конверт, летний сарафанчик и занавески. Когда все это закончилось, задышалось легче.
– Здравствуйте! – тоненький детский голосок застал ее врасплох. Нерусский мальчик со здоровенным ранцем и шапкой набекрень улыбался ей. – Я здесь гуляю, меня зовут Исаак, а вас?
– А меня… – она хотела в ответ назвать мальчишке свое имя, но с ее губ сорвалась лишь легкая улыбка. Глаза излучали теплый блаженный свет, в воздухе разливалась свежесть таявшего снега.
2. Черепаха
Толик дернул калитку, но та оказалась заперта. «Вот это да! Времена меняются, замки появляются», – подумал он и повыше поднял меховой воротник своей кожаной куртки: все-таки март не май, вполне можно подхватить простуду на таком зябком ветру. Наконец Толик нашел кнопку домофона и позвонил. Калитка с задорным пиканьем отлепилась от стылых ворот, приглашая его в когда-то любимую школу.
Внутри практически ничего не изменилось. Лишь стены облачились в новый оттенок краски, отчего-то напомнивший Толику манную кашу, холл обзавелся пропускными турникетами, а окна принарядились в стильные вертикальные жалюзи.
Держась за покрашенные надцатый раз коричневой краской перила, Толик вбежал на второй этаж: на стене достижений висели два новых застекленных шкафа. В них теснились кубки, медали и другие трофеи, горделиво отбрасывающие отблески закатного солнца.
В приемной вечную, как ему раньше казалось, Ларису Павловну сменила шустрая фигуристая брюнетка. Увидев его, она вскочила с модного кожаного кресла и инстинктивно заправила выбившуюся из прически прядь за аккуратное ушко. Наверное, подумала, что он из администрации или комитета по делам образования.
Поздоровавшись, Толик справился о директоре, на что получил ответ, что та в отъезде, но должна вот-вот вернуться. Он поблагодарил брюнетку и уже собирался было сказать, что ничего страшного и он зайдет в другой раз, как в затылок прилетело такое знакомое: «Здравствуйте!» Толик обернулся.
Инна Карловна не сильно изменилась. Низенькая, все еще стройная, с прямой спиной и красиво уложенной копной соломенных волос. Взгляд ее был таким же ясным и чуть-чуть торжественным, однако под глазами залегли темные круги. И вообще, Инна Карловна вся стала будто бы меньше, чем раньше, и усохла, как яблоко для компота из сухофруктов.
Искорка радостного удивления наконец блеснула в ее светло-голубых, почти прозрачных глазах.
– Червоткин! Толя! Господи, да какой ты… – Инна Карловна закрыла рот рукой и покачала головой.
– Здравствуйте, Инна Карловна, я буквально на пять минуточек… Приехал вот сегодня из Америки.
– Да ты что! – Инна Карловна подошла ближе, подняла руку и уже хотела прикоснуться к нему, но, не решившись, опустила. – Анюта, мы буквально пять минут, пусть, если что, подождут… а потом я на собрание побегу, хорошо?
Анюта промычала что-то нечленораздельное, автоматически потянула руку к чайнику, стоявшему за ее спиной на тумбочке, и нажала на кнопку. Инна Карловна открыла дверь своего кабинета и жестом пригласила Толика войти.
За чашкой чая они немного поболтали о выпуске Червоткина, о новой школьной программе, о полученных грантах, о молодых учителях и о тех, кто все еще работает.
– А Алиса Федоровна как? Я к ней тоже хотел забежать. Все-таки где бы я сейчас был без ее литературы?
– Да, Толечка, ты молодец! Перевести свой роман, да еще и успешно его продать за рубежом, а потом и самому туда переехать… Я вот всегда привожу тебя в пример как одного из лучших учеников нашей школы. Читала твою книгу! И не раз… Ох, как же ты умеешь подать… Не то что сейчас… – Инна Карловна выразительно покачала головой.
Толик улыбнулся, пошарил взглядом по полкам шкафа Инны Карловны в поисках корешка своей книги, но так и не нашел ее среди миллиона разноцветных папок и словарей.
– Так в какую смену работает Алиса Федоровна? – Толик залпом допил последний глоток чая.
– Ты, похоже, не знаешь… – Инна Карловна опустила глаза. – Алиса Федоровна ушла из школы лет пять назад. Сначала стала путать имена учеников, потом забывать их. Могла не прийти к началу занятий или заявиться в школу в воскресенье и торчать у ворот, ругаясь с охранником, что ее не пускают. Мы, конечно, поначалу не подавали виду, жалели ее, да и, знаешь, все в какой-то момент нормализовалось вроде, а потом резко опять… А однажды она просто не пришла, и мы… взяли ей замену.
– Вот как… – Толик отодвинул чашку. – А я надеялся поговорить с ней…
– Да, Толя, – Инна Карловна перебила его, скрипя отодвигаемым от стола стулом. – Понимаю, понимаю… Но что же теперь… Мы же не могли по-другому.
Она встала и направилась к выходу. Толик последовал ее примеру.
– Была рада тебе! – Она все же приобняла его на пороге приемной, но тут же быстро отстранилась и, схватив стопку бумаг, заботливо приготовленных красоткой Анютой, выбежала из кабинета.
– А где хоть она сейчас? – крикнул вдогонку Толик удаляющейся в коридоре директрисе. Инна Карловна обернулась, состроила гримасу на манер сумасшедшей и покрутила пальцем у виска.
Когда Толик вышел из здания школы, город уже одевался в сиреневый сатин сумерек. Небо опустилось ниже, а окна двухэтажных домишек, стоявших по правую сторону от трамвайных путей, теперь блестели розово-оранжевой слюдой. Он решил пройтись до Филькиной кручи, чтобы избавиться от неприятного чувства незавершенности. Обойдя школу и прошмыгнув через узенький пешеходный переход, Толик оказался в до боли знакомой рощице.
Небольшой кусок леса посреди города. Деревья и кусты здесь росли густо, дорожек для прогулок не было. В сущности, сюда никто, кроме школьников, не наведывался, потому что в этом странном, оторванном от нормальной городской инфраструктуры месте не было ничего интересного, кроме небольшой деревянной постройки, которую для удобства называли так же, как и саму рощицу, – Филькиной кручей.
Постройку нельзя было увидеть с дороги: Филькина круча пряталась от посторонних глаз за частоколом осинника и стояла там, где не проходила труба теплотрассы, ближе к озеру, почти на самом краю обрыва, за которым начинался спуск к воде.
Домик этот был без углов, абсолютно круглое деревянное сооружение с конусообразной крышей, почерневшей от времени. Окон в домике тоже не было. Скругленную стену разбавляла лишь еле приметная, скособоченная дверца о пяти досках. Запиралась Филькина круча на тяжелый амбарный замок, украшенный проржавевшими железными клепками. Попасть внутрь было невозможно.
И хотя взрослые всегда смеялись над детьми, которые утверждали, что Филькина круча – это священное место, отчего-то они все равно провели теплотрассу аккурат в обход домика. Так, чтобы не сносить его и вообще никак не касаться.
Когда и кем была построена Филькина круча, никто точно не знал. Родители и другие взрослые нехотя отвечали на вопросы детей на этот счет, и мнения их всегда разнились. Кто-то говорил, что это просто какой-то горе-архитектор хотел увековечить свое имя в летах, кто-то – что это памятник культуры, настолько древний, что уже никто не мог с уверенностью сказать, когда он здесь появился и кем был создан. А кто-то говорил, что это просто времянка школьного сторожа, которого, впрочем, поблизости никогда не видели.
Как бы там ни было, он, Толик Червоткин, и его два закадычных друга, Санька Реутов и Паша Пахомов, частенько наведывались сюда. Три ботаника, лоха, задрота, им даже дали общее погоняло на троих, откусив по куску из их фамилий: Че-ре-паха. Черепашья кликуха так срослась с ними, что в какой-то момент ребята смирились и стали сами себя называть Черепахой.
Паха даже купил себе брелок в виде маленькой металлической черепашки. Когда Паха раскачивал брелочное кольцо на указательном пальце, черепашка с блестящими стеклянными глазками смешно болталась на никелированной цепочке, дрыгала подвижными лапками и вызывала в своем хозяине нескрываемые восторг и гордость. Паха частенько доставал ее из кармана и с важным видом заявлял, что это симпатичное мелкое пресмыкающееся и есть талисман их коалиции. Толик и Санька в такие моменты всегда тайком переглядывались, еле сдерживая улыбки, но никогда с ним не спорили.
Чтобы отбиваться от борзых пацанов, они всегда держались вместе. И если на улице вдруг резко раздавался крик: «Фу-у-у, сраная Черепаха прет!», они просто ускоряли шаг, чтобы быстрее свернуть за угол или нырнуть в подворотню, а там уже малыми перебежками – добраться до рощи.
Филькина круча была их убежищем. Они торчали тут, когда были окна в расписании и в любое другое не занятое домашними или учебными делами время. Здесь они любили болтать про фильмы, пройденные уровни на приставке или обсуждать одноклассниц.
Толик знал, что их всех связывает настоящая дружба и Паха с Реутовым до конца будут за него и друг за друга горой. Но все же, даже при всей честности, которая была между ними, Толику всегда казалось, что они и чепухой занимались с некоторой скованностью и отстраненностью, свойственной чересчур серьезным людям.
– И все-таки я думаю, что это место не простое. – Толик сидел на насыпи, которой заканчивался лесок кручи, и смотрел на неспокойное озеро.
– Ага. – Паха обреченно закатил глаза. – Еще скажи, здесь живет дух Фильки?
– Кстати, а почему мы раньше не обсуждали эту тему? Кто такая Филька? – Толик резко обернулся и смешно сдвинул брови.
– Не кто такая, а кто такой! – поправил его Реутов.
– Да, какая разница, ек-макарек! – Паха сплюнул. – Это все равно лажа полная, если ты о том, что это место – алтарь какого-то там чувака-знахаря из прошлого. Это все литераторша наша придумала. Кукуха у нее свистит, вот и все.
– Ну не скажи, – парировал Толик. – Моя прабабка говорила, что здесь и правда жил какой-то сильный колдун. И между прочим, на твоем месте я бы плохо о нем не отзывался, а то мало ли…
– Да че? Че мне будет? Фигня все это… – Паха снова сплюнул, но, увидев серьезные лица Толика и Реутова, переменил тему. – Кстати, Толян, а ты, что ли, на Катьку запал?
Толик поднял правую руку и жестом послал Паху куда подальше.
– Ну а че? Она крутая телка, нет?
– Нет, – отрезал Толик.
– Ну окей, окей, не хочешь – как хочешь. – Паха перевел взгляд на Реутова, колупающего ногтем кору березы. – Санек, а у тебя как?
Реутов поднял на него глаза и, улыбнувшись, кивнул.
– Че, правда? – Паха удивленно округлил глаза и тут же присвистнул. – Ну колись, ек-макарек!
Толик позабыл про обиду на бестактный вопрос Пахи и тоже обернулся на Реутова. Санек молчал, но светился от счастья.
– Вот так надо, Толян, девчонок кадрить! – Паха не унимался. – Саму дочку литераторши, Натаху! Ай да Реутов, ай да сучий ты потрох!
– Сукин сын, – поправил его Санек.
– И че, и че, и че? Вы уже встречаетесь? И как она?
– Да отвали, Паха, а! Не лезь к ней.
Санек достал из кармана складной нож, вытащил клинок и принялся острием лезвия ковырять дыру в коре. Через какое-то время он припал губами к стволу. Паха отвернулся от него и стал вышагивать туда-сюда, раскручивая на пальце связку ключей с позвякивающим брелоком-черепашкой.
– И че ты так из-за девчонки развонялся? Думаешь, все, урвал классную телку? Да эта Натаха бросит тебя через два дня, ек-макарек! Она ж шляется с…
– Завали, я сказал! – Санек отнял рот от ствола, с его влажных губ стекали крупные прозрачные капли березового сока. Взгляд его налился яростью. Паха нахмурил брови и замолчал, а через какое-то время просто стал болтать о чем-то совершенно другом, ни на кого не глядя.
Обычно Санек Реутов был самым спокойным не только в их компании, но и вообще во всей их параллели. Высокий, крупный, со светлым ежиком-площадкой, как у Шварценеггера в его лучшие годы. Руки Санька были длинными, словно у орангутана, и заканчивались здоровенными кулаками. За его монументальностью хотелось прятаться, там было безопасно, как у Христа за пазухой. Реутов редко злился, но, если выходил из себя, предпочитал проживать свой гнев внутри. Никто и никогда не видел, чтобы он лупил кого-то, не считая ковровых дорожек, которые он выносил каждую зиму во двор по заданию матери. Под богатырскими ударами хлопушки толстенные дорожки всегда болтались на перекладине, как легкие тряпицы, а гулкое эхо от их стонов ритмично отскакивало от окон панельного многоквартирного дома.
Реутов жил в первом подъезде их десятиэтажки, Паха и Толик – в шестом.
В отличие от рослого Санька, Паха был невысоким. Его комплекцию не отличала ни худоба, ни тучность, он был обыкновенным среднестатистическим подростком, ну разве что чуть-чуть смазливым. Обычно его все раздражало, он везде находил минусы и ждал от всего подвоха. Иногда казалось, что Паха вообще страдает от жизни и хочет только перетерпеть этот немного затянувшийся промежуток от рождения до смерти. Но Паха был очень артистичным и веселым. Заурядным, вышедшим с одного конвейера безликим курткам, штанам и шапкам, какие носили почти все пацаны-старшеклассники из их школы, Паха предпочитал что-то яркое и выразительное, например двубортное пальто в яркую клетку и широченные джинсы. И где он только доставал это шмотье? А еще он считал себя самым умным и знал все всегда лучше всех. От этой невыносимой самоуверенности Паха совершенно не умел держать язык за зубами.
Будучи рядом с Реутовым, он любил, как шавка, тявкать на проходящих мимо одиноких представителей из борзых компаний. Причем негромко, вполголоса, когда встречный пацан уже равнялся с ними и делал шаг дальше. Паха был уверен, что даже если миновавший их чувак и услышит оброненную им колкость, ему будет просто лень разворачиваться и вступать с ними в полемику, а тем более – в драку. Обычно так оно и было.
Когда Реутов и Наташа встречались уже около месяца, Толик давно позабыл про Катьку и был всецело поглощен учебой.
Было время сдачи выпускных экзаменов. Школа кишела учениками. У каждого кабинета волновалась броуновским движением какая-нибудь группка отстающих балбесов, не успевших сдать предмет вместе с основной массой класса.
В тот день, отстрелявшись с английским, Толик, Паха и Реутов проходили мимо кабинета по литературе. У окна, напротив закрытой двери с приклеенной надписью: «Тихо, идет экзамен!», терлись трое ребят из самого развязного класса.
– О, Черепаха! – Вихрастый верзила с зелеными глазами навыкат и худыми щеками, уже поросшими щетиной, припечатал розовый шарик жвачки к батарее и вышел на середину коридора, преграждая Толику, Реутову и Пахе путь. – Куда прем?
Санька Реутов покачал головой и хотел было просто обойти вихрастого, но тот сделал шаг в сторону и снова преградил ему путь. Санька медленно поднял на пацана большие коровьи глаза – мол, давай разойдемся мирно.
– Да ты че, попутал? – Вихрастый развел в стороны руки. – Я ж только спросить хотел.
Санька вопросительно кивнул, мол, че.
– Литру сдал? – Вихрастый достал из кармана зажигалку и принялся чиркать ей.
Реутов утвердительно кивнул.
– А ты че все киваешь? – вихрастый не унимался. – Язык устал?
Прихвостни вихрастого, стоявшие у батареи, заржали.
– Это вы, наверное, с дочкой литераторши хорошо позанимались, – продолжал вихрастый, почувствовав поддержку своих дружков.
– Пройти дай! – не отвечая на зубоскальство вихрастого, Реутов с силой отодвинул его здоровенной рукой в сторону и пошел дальше по коридору. Толик с Пахой не стали задерживаться у кабинета литературы и поскорее догнали Реутова.
– На улице договорим, – крикнул вдогонку вихрастый, обиженный толчком.
– Литру сначала сдай, даун, – ответил негромко, будто бы сам себе, Паха, ускоряя шаг.
– Че ты там сказал, щуплый? – визг вихрастого заполнил весь коридор. – Сюда иди!
Не успел Паха спрятаться за спинами Реутова и Толика, как почувствовал на шее крепкую удавку – вихрастый налетел на него сверху, хватая за горло правой рукой. Резким рывком на себя верзила повалил Паху на исчерканный полосками линолеум.
Паха не мог вдохнуть, горло пережало, из глаз брызнули слезы. Все, что он мог, – это мычать. Санька тут же скинул рюкзак и, подскочив к вихрастому, одним ударом пробил ему корпус. Вихрастый заскулил, отпуская Паху. В следующее мгновение кулак лупоглазого верзилы уже летел в лицо Саньки.
– Все, все, хватит! – заорал Толик, подбегая к сцепившимся парням.
Кое-как растащили их.
– Да ты че, Витян, хорош! – друзья держали под локти раскрасневшегося вихрастого, который все норовил вырваться. Паха лежал на полу и тер шею. По его виду было трудно понять, действительно ли ему все еще плохо или он уже просто исподтишка наблюдает за всей этой стычкой.
– Что здесь происходит? – Дверь кабинета литературы резко открылась – Алиса Федоровна строго оглядела столпившихся ребят. Пальцем она придерживала нужную страницу в томике Лермонтова. Наконец она произнесла: – А, Краснов, Малютин и Зотов? Давайте, быстро в класс и берите билеты! Устроили тут…
Вихрастый и компания похватали свои вещи и, все еще громко что-то выясняя друг у друга, прошли мимо учительницы в кабинет.
– Ребят, ну вы-то… – Алиса Федоровна бросила на черепашью троицу изумленный взгляд, но, не договорив, покачала головой и закрыла за собой дверь.
– А круто ты его отделал, Сань! – уже совсем придя в себя, хохотнул Паха.
– Да вставай уже, – недовольно пробурчал Толик.
Реутов молча собирал рассыпавшиеся из рюкзака тетради и ручки. Под его левым глазом наливался свежий фингал.
– Ну правда, Сань, за дело он получил. Нечего было фигню гнать, да?
– Да! – гаркнул Реутов. Он резко подскочил к Пахе, схватил его за грудки и с силой встряхнул. – Нечего было фигню гнать!
Паха с ужасом вытаращился на Саньку. Глаза здоровяка пылали гневом, на щеках играли желваки, губы напряженно растянулись. Рот Саньки было так близко к лицу Пахи, что он даже почувствовал присвистывающее сбитое дыхание друга.
– В следующий раз и тебя отделаю… – сквозь зубы прошипел Санька, но его голос прозвучал так по-чужому, что он, будто тоже поняв это, тут же отпустил воротник Пахиного пальто и вскочил на ноги. В глазах Реутова расплескалось неподдельное волнение.
Санька медленно отвел глаза от Пахи. Не зная, что делать, он переводил взгляд то на стены, то на пол, то на вид за окном. Его руки со все еще сжатыми кулаками висели вдоль тела, как две уставшие дубины. Толик и Паха неотрывно смотрели на Саньку.
– Ладно… – сказал Реутов, обращаясь к своим кулакам. По его потеплевшему голосу было слышно, что он успокоился и уже остыл. Потом он сгреб рюкзак и поплелся в сторону лестницы.
Толик проводил взглядом Реутова и подсел к Пахе, подавая ему руку.
– Ты совсем дебил, да?
– Да я-то че! – Паха удивленно поднял брови. Он отвел руку Толика и поднялся сам.
– Ниче, пошли.
Уже на улице всю дорогу что-то обдумывающий Паха наконец снова заговорил:
– Нет, ты понимаешь, Толян, это из-за своей любви он озверел.
– Не гони.
– Да из-за своей Наташи он теперь глотку перегрызет, ек-макарек, ты че не видишь, он конкретно на нее запал.
– Ну и че?
– А то, Толян… – Паха сделал многозначительную паузу и продолжил: – Санька сам говорил, что мы – задроты, ботаны и лохи – никому, кроме друг друга, не нужны. Что мы должны держаться вместе. В нашей маленькой тупой группке сила, понимаешь?
– Ну и будь в этой тупой группке сколько влезет, что не так-то?
– А все не так-то! – Паха вдруг остановился и замолчал.
Толик обернулся и вопросительно развел руки.
– Вот ты что из себя сам по себе представляешь?
Толик махнул и пошел дальше. Паха зашагал следом.
– А ведь Реутов прав! По одиночке нас жизнь сожрет и не поперхнется. Потому что мы никто, лузеры, никчемности. Единственное наше спасение – в том, чтобы прибиться к таким же, как мы, чтобы найти хоть какое-то утешение. Вместе хотя бы прикольно и не скучно.
– Да это тебе просто жить скучно!
– Да, ек-макарек! – взбеленился Паха. – Я же тебе объясняю, мы ему больше не нужны. Ему нужна Наташа.
– Так может, и тебе найти Наташу? – Толик резко развернулся и встал как вкопанный. Паха подошел совсем близко. Его карие глаза хитро блеснули, а губы изогнулись в странной ухмылке. Он сплюнул, а затем тихо и размеренно произнес:
– Я не верю в преданность женщин. Они так…
Толик покачал головой и зашагал дальше. Ему хотелось поскорее оказаться на Филькиной круче, спуститься по насыпи к озеру. Подышать.
Толик, прямо как в детстве, собирался усесться на насыпь, укрытую снегом, чтобы полюбоваться видом озера, но, хмуро оглядев свои недешевые вельветовые брюки, передумал. Он поправил кашне, достал из внутреннего кармана куртки телефон и посмотрел на время. В гостиницу возвращаться еще не хотелось. В животе заурчало. Голый чай из директорского кабинета уже давно покинул желудок. Надо бы забежать в магазин, взять чего-нибудь перекусить, а потом поехать в центр города: нормально поесть, купить сувениры и подарки перед завтрашним вылетом, да просто погулять.
За спиной просигналила машина, Толик обернулся: какой-то охламон на двенашке чуть не сбил переходящую по переходу Анюту. Точно! Рабочий день же закончен. Темноглазая брюнетка вдруг среди деревьев поймала его взгляд. Она немного замедлила шаг и помахала ему. Толик помахал ей в ответ. Анюта улыбнулась, поправила лямку сумки, но не увидев никакой дальнейшей заинтересованности в своей персоне, заторопилась дальше. Толик был уверен, что Анюта спешила домой, к семье, или по другим важным, нужным делам. «А все же красотка! – подумал он. – Преданна ли ты своему рыцарю?»
Толик поднял голову. Сквозь серую паутину ветвей он смотрел ввысь, на набирающее черничный оттенок небо, и ему казалось, что оно теперь совсем не такое, каким было прежде, но что оно, как и тогда, таило в себе что-то новое и ошеломляющее, для чего он все еще не мог подобрать слов.
После стычки в школе Толик, Санька и Паха собирались немного подготовиться к экзамену по русскому языку, а вечером прошвырнуться по району. О том, что некоторые конспекты Толик решил взять у Наташи, он никому не сказал. Реутов бы начал ревновать и злиться, а Паха вообще о ней слышать ничего не хотел. Сам же Толик не испытывал к Наташе негативных чувств и даже вполне хорошо общался как с ней, так и с ее мамой Алисой Федоровной. Толик без каких-либо проблем мог попросить у Наташи недостающие записи по темам, которые он пропустил по болезни. Он даже сам собрался к ней забежать за тетрадкой, но она наотрез отказалась, сославшись на то, что они с Реутовым все равно хотели вечером гулять. Так и порешили, что сначала она забежит к Толику и отдаст ему тетрадь, а потом зайдет за своим Санькой.
Толик прислонил руку к домику кручи. Закрыл глаза. Холодные доски были равнодушны к его прикосновению. С дороги донесся визг тормозов, а следом – злые голоса переругивающихся мужиков. В голове закрутилась картина того дня. Сирена скорой, мигалки полицейских машин и накрытое черным полиэтиленом тело. В тот день после перепалки в школе Саньку сбили насмерть.
Да, вечером Наташа зашла к Толику и принесла конспекты. А пока Толик по совету матери ставил чай на плиту, Наташа мышкой выскочила из квартиры, даже не попрощавшись и оставив открытой входную дверь.
Существуют ли творцы совпадений, которые заставили Паху в тот вечер выйти из их шестого подъезда чуть раньше, чем он собирался? Существует ли судьба, которая заставила Паху чуть дольше задержаться в магазине из-за балагурящего на кассе выпивохи? Ведь если бы он вернулся домой на две минуты раньше, чем вышла из лифта Наташа, он бы успел пешком подняться на второй этаж и спокойно вручить уставшей после работы матери пакет с молоком и буханкой хлеба.
Но Паха не торопился домой, он запрыгнул на ступеньки перед подъездом и обернулся, потому что ему показалось, что там на небе вдруг что-то сверкнуло. Какая-то звездочка. И Паха подумал, возможно, впервые в жизни, что все-таки тут, в этом мире, вроде не так уж и плохо, потому что и правда здесь… красиво! И слова в его голове подтвердил скрип тяжелой железной двери подъезда. И Паха увидел огромные глаза Наташи на прячущемся в тени козырька темном лице, в тот момент они враз показались ему двумя большими звездами, в которых заключалось все то красивое, что только есть на свете. И если бы Наташа в вечерней прохладе не почувствовала этот запах свежей булки и дурманящего «Олд Спайса», точно такого же, какой был у ее отца, и чего-то еще, что она не успела тогда себе объяснить… Если бы всего этого не было, то ее сердце бы не трепыхнулось от неожиданного твердого Пахиного «Привет!», и не было бы никакого тихого «Привет!» в ответ, и не было б внезапного притяжения губ и случайного свидетельства Саньки, подходившего к шестому подъезду. Но Санька все видел. Санька смотрел. На Наташины руки, долго обвивающие Пахину шею.
Толик согнулся дугой, его тошнило, грудь неприятно сдавило, на глазах навернулись теплые слезы. С гибелью Реутова пришел конец их дружбе, Черепаха умерла. И хотя Толик знал, что смерть Саньки была случайной и что, не переходи он в неположенном месте в тот вечер после встречи друзей, его бы не сбил лихой пьяный водила, тем не менее с тех пор Толик Червоткин больше не общался ни с Пахой, ни с Наташей. Червоткину было жалко всех: себя, родителей Реутова, маму Пахи, Алису Федоровну, Саньку, но только не Паху с Наташей. Невыносимое чувство злости горело в нем, он винил их обоих и никак не мог простить.
Что Санька чувствовал тогда? Как разрывалось его сердце? Куда он бежал от боли? Что видели его глаза? Или не видели, и их застилал туман горя и разочарования? Нет, Толик не желал Пахе и Наташе смерти, но он не мог избавиться от чувства несправедливости. Он желал им наказания. А какого – и сам не знал. Эти мысли так разъедали его изнутри, что сразу после школы он уехал из их маленького городка в столицу. Там он постепенно перестал обо всем этом думать. Он как будто бы начал жить новую спокойную жизнь, как и прежде, только свою.
Из подтаявшего сугроба Толик зачерпнул ладонью горсть снега. Холодной жижей с колкими хрустящими льдинками он вытер лицо и выпрямился. Небо уже совсем потемнело, горящая вывеска супермаркета подмигивала ему лампочками сквозь кривые стволы Филькиной кручи. Толик подумал, что сейчас с радостью бы выпил стакан водки, но возьмет лишь бутылку газировки и шоколадный батончик.
У магазина было людно: шумели подростки, что-то громко выясняли друг у друга влюбленные, опасливо озираясь, курил рабочий в оранжевом жилете. Посреди этой толпы, прямо у входа сидел бомж. Голова его была опущена, лицо скрывал накинутый капюшон. В свободно свисающих руках покоилась раскрытая книга. Прямо перед ним на земле лежала перевернутая шапка-ушанка. Если бы Толик не видел перед собой бомжа, он бы подумал, что в такой позе мог оказаться любой человек, который просто устал от долгого чтения, склонил голову и прикорнул. Толик прошел мимо.
В магазине он взял все, что было нужно, и пошел к кассе. Дородная тетка в зеленом фартуке и такой же зеленой шапочке медленно и вдумчиво пробивала гору товаров у впереди стоящего покупателя. От рассматривания акционных позиций в рекламной листовке у кассы Толика внезапно отвлекла невыносимая вонь: едкая смесь пота, грязи и мочи. Толик обернулся – за ним стоял тот самый бомж с улицы. Накинутый на голову капюшон с плешивой меховой оторочкой скрывал почти все его лицо. Толику был виден лишь острый подбородок с отросшей седой щетиной. Бомж шмыгнул носом, облизнул губы и положил на ленту батончик «Милкивея». Следом высыпал горсть монет и быстро стал их пересчитывать. Опухшие узловатые красные пальцы с темными полумесяцами грязи под ногтями быстро заплясали на черной прорезиненной дорожке ленты. Бомж что-то бубнил себе под нос.
Желая поскорее выйти на свежий воздух, Толик расплатился за покупки и уже было кинулся к выходу, как услышал хриплое:
– Пища богов, ек-макарек!
Толик обернулся – из-под капюшона показался скалящийся рот бомжа. Кассирша пробивала ему шоколадку. Толик застыл у стеклянных дверей, не давая раздвижным створкам закрыться обратно. Он не отрываясь следил за щербатой улыбкой.
– Паха! – обратился он к бомжу, когда тот поравнялся с ним. – Ты?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?