Текст книги "Кто убийца?"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kto-ubiyca-56337.jpg)
Автор книги: Анна Грин
Жанр: Литература 19 века, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава VI
Странный разговор
Я поднялся по лестнице и невольно вздрогнул, когда поравнялся с библиотекой: мне казалось, что вся она покрыта какими-то таинственными знаками. Я стал подниматься еще выше, и, не знаю почему, мне на ум пришли слова, сказанные когда-то моей матерью: «Сын мой, помни о том, что женщина, с именем которой связана какая-нибудь тайна, может быть интересна как объект наблюдения, но из нее никогда не выйдет хорошей подруги жизни».
Без сомнения, это было очень благоразумное предостережение, но оно вовсе не подходило к настоящему случаю, поскольку я совершенно не собирался увлечься какой-нибудь из этих барышень… Но, несмотря на желание позабыть о словах матери, они преследовали меня, пока я не дошел до комнаты, о которой говорил Грайс. На минуту я остановился возле двери, чтобы собраться с духом. Едва я успел поднять руку, чтобы взяться за дверную ручку, как до моего слуха ясно долетели слова, смысл которых не мог не показаться мне зловещим…
– Я, конечно, не говорю, что ты сделала это собственными руками, но твое сердце, твоя голова, твоя воля, без сомнения, принимали в этом участие, и я считаю своим долгом сказать тебе это!
Точно пораженный молнией, я отшатнулся. Передо мной разверзлась какая-то бездна ужаса и порока. Я еще не успел принять решение, что мне делать, как вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до моей руки; обернувшись, я увидел рядом с собой Грайса. Он стоял, приложив палец к губам, на лице его читалось глубокое сострадание.
– Тише, – прошептал он, – я вижу, вы начинаете понимать, куда попали. Придите в себя и вспомните, что нас ждут внизу.
– Но кто это говорил?
– Это мы сейчас узнаем, – ответил сыщик и, не обратив внимания на мой умоляющий взгляд, распахнул дверь.
Мы вместе вошли в комнату. Передо мной открылось чарующее зрелище: голубые портьеры, голубые ковры, голубые обои – все это производило такое впечатление, как будто лазурное небо спустилось в мрачную темницу. Ослепленный этим неожиданным блеском и светом, я машинально сделал несколько шагов вперед и остановился, пораженный открывшимся моим глазам зрелищем.
В голубом кресле, обитом атласом, сидела очаровательная молодая женщина. Судя по всему, это она только что произнесла услышанные нами ужасные слова. Она была бледна, нежна и прелестна, как лилия. На ней был палевый пеньюар, легкими складками обрамлявший великолепную фигуру. Чистый лоб поражал правильностью линий; над ним, как корона, возвышались белокурые косы. Одной рукой она опиралась на ручку кресла, другой указывала на что-то в дальнем углу комнаты. Это явление было так неожиданно, так прекрасно, так необычайно, что мне показалось, будто я вижу одну из знаменитых пророчиц древности, олицетворяющую гнев и укор.
– Это мисс Мэри Левенворт, – прошептал мне на ухо мой всезнающий спутник.
«Ах, это мисс Мэри», – подумал я с невольным облегчением. Это прелестное создание не было, значит, Элеонорой, которая умела заряжать револьвер, целиться и стрелять из него.
Я повернул голову и посмотрел в том направлении, куда указывала вытянутая рука Мэри, которая осталась в том же положении, словно окаменев при нашем неожиданном появлении, прервавшем бурную сцену между девушками. Я обернулся и увидел… Нет, перо мое отказывается передавать то, что я увидел. Элеонору должен описать кто-нибудь другой, не я.
Я мог бы потратить полдня, рассказывая о тихой прелести, совершенстве форм, миловидности лица Мэри Левенворт, но описать Элеонору! Что-то притягательное и вместе ужасное, величественное и в то же время страстное было в той, кого я увидел, и в то же мгновение я забыл ее прелестную кузину и видел перед собой Элеонору, одну Элеонору. При нашем появлении она стояла около столика, обернувшись к кузине; одна рука ее была прижата к груди, другой она опиралась на столик. У нее был такой вид, словно она готовилась отразить нападение. Я не успел еще справиться с чувством глубокого волнения, как вдруг девушка повернулась ко мне, и наши взгляды встретились. До тех пор она стояла в гордой позе женщины, готовой принять брошенный ей вызов, но в эту минуту в ее глазах я прочел невыразимое страдание и, как мне показалось, понял, что происходит в ее душе.
Ее кузина, первой оправившаяся от неожиданности, в это время подошла ко мне и, протягивая руку, сказала:
– Вы мистер Рэймонд, не правда ли? Как любезно с вашей стороны, что вы пришли. – И добавила: – Вы, вероятно, хотели сообщить, что нас ждут внизу?
Это был тот же голос, который мы слышали, стоя за дверьми, но на этот раз он звучал ласково, почти заискивающе. Я бросил быстрый взгляд на своего спутника, чтобы узнать, какое впечатление произвела на него эта сцена; он низко поклонился Мэри, с таким видом, будто извинялся, что побеспокоил девушку. На кузину ее Грайс совсем не смотрел, хотя глаза Элеоноры были устремлены на него с отчаянием и мольбой.
Я настолько хорошо знал Грайса, что мне нетрудно было объяснить себе его абсолютное невнимание к той, которая, казалось, умирала от страха и неизвестности. Поддавшись порыву сострадания, я совершенно забыл о вопросе Мэри и собирался уже подойти прямо к ее кузине. В эту минуту рука Грайса тяжело опустилась на мое плечо, и он громко сказал:
– Мисс Левенворт говорит с вами.
Это вернуло мне самообладание. Я повернулся спиной к Элеоноре, которая одновременно и очаровала меня, и внушила мне ужас, и, подойдя к ее кузине, предложил ей руку. В эту минуту в гордом лице Мэри Левенворт будто что-то дрогнуло, и она улыбнулась такой улыбкой, какой я ни до этого, ни впоследствии не видел больше ни у одной женщины: так улыбаться умела только она. Девушка посмотрела на меня с кроткой, трогательной мольбой и прошептала:
– Вы очень добры, я действительно нуждаюсь в поддержке и участии. Нас постигло такое ужасное горе, а моя кузина, – в глазах ее мелькнуло беспокойство, – ведет себя сегодня как-то странно и непонятно для меня.
«Куда пропала та грозная, возмущенная пророчица, которую я видел в первую минуту нашего появления в комнате? – невольно подумал я. – Может быть, она хочет отвлечь наше внимание или старается изменить впечатление, произведенное на нас ее ужасными словами, которые, как она могла предполагать, мы услышали».
Но в скором времени Элеонора снова всецело приковала к себе мое внимание; я видел, что она тоже успела овладеть собой, но не в той степени, как ее кузина: Элеонора шла с трудом, и рука ее, опиравшаяся на руку Грайса, сильно дрожала.
«И зачем только я вмешался в это дело», – подумал я про себя, но тут мысли мои приняли какое-то странное течение, и я тотчас в душе поблагодарил судьбу, что именно мне, а не кому-нибудь другому пришлось услышать те роковые слова.
Мы медленно спустились по лестнице и наконец очутились в комнате, где нас ждали с весьма понятным нетерпением. Когда я снова сел на свое место, мне показалось, что с тех пор, как я покинул эту комнату, прошло по крайней мере несколько лет, – так много может человеческое сердце пережить и испытать в продолжение нескольких минут.
Глава VII
Мэри Левенворт
Кому не случалось видеть, как солнечный луч пробивается сквозь темные грозовые тучи? Такое же действие произвело появление двух прелестных девушек в комнате, где происходило следствие. Он могли бы привлечь к себе внимание в любом обществе, в каком бы ни оказались, но в этой комнате, где разыгрывалась мрачная драма, они представляли собой, конечно, еще больший контраст с окружающей обстановкой, чем где-либо еще.
Я отвел свою дрожащую спутницу в дальний уголок комнаты и оглянулся затем на ее кузину: к моему удивлению, мисс Элеонора, казавшаяся такой растерянной и испуганной, когда мы были наверху, теперь, на публике, держалась совершенно спокойно и уверенно. Под руку с сыщиком она прошла на середину комнаты, остановилась, окинула взором представившуюся ее глазам картину, вежливо, хотя и с оттенком превосходства, поклонилась коронеру, как бы давая понять, что его терпят в их доме лишь в силу необходимости, и опустилась затем в кресло, которое услужливо подставила ей прислуга. Она вообще вела себя так непринужденно, будто находилась где-нибудь в гостиной, а не перед коронером и присяжными.
По-видимому, таким поведением она рассчитывала произвести эффект, и он был ею достигнут. Шепот в комнате затих, все присутствующие почувствовали к этой девушке невольное уважение.
Я вздохнул с некоторым облегчением, и впечатление, произведенное на меня только что происшедшей наверху сценой, начало было сглаживаться, но удивленный взгляд, который Мэри бросила на свою кузину, снова смутил меня. Опасаясь, что ее поведение возбудит подозрение у присутствующих, я уже хотел дотронуться до руки мисс Мэри и напомнить ей, что она должна лучше владеть собой, как вдруг услышал, что ее вызывают на допрос.
Трудно представить себе ужас, переполнивший мою душу в эту минуту. Лицо девушки приобрело теперь мягкое и серьезное выражение, но я не мог забыть, какова она была в гневе. Неужели она и на дознании предстанет в роли обличительницы? Неужели она настолько же сильно ненавидела свою кузину, насколько и не доверяла ей? Решится ли она повторить здесь, в присутствии всех окружающих, то, что наверху высказала кузине?
По выражению ее лица я не мог понять ничего и снова взглянул на Элеонору. Она была явно взволнована; при первых словах своей кузины она вздрогнула и откинулась назад, так что лицо ее оказалось скрыто от меня, и я мог видеть только ее бледные дрожащие руки.
Допрос Мэри Левенворт длился недолго. После нескольких вопросов, касающихся ее самой и ее положения в семье, девушку попросили рассказать, что она знает об убийстве и при каких обстоятельствах ее кузина и прислуга сообщили ей об этом трагическом происшествии. Мэри гордо подняла свою прелестную головку и тихим голосом промолвила:
– Так случилось, что сама я не располагаю никакими сведениями относительно убийства моего дорогого дяди. Все, что мне известно об этом, я узнала от других.
Сердце мое замерло от радости, словно камень с него упал. На лице Элеоноры – она переменила позу, и я опять мог его видеть – тоже словно блеснул луч надежды: оно залилось краской, потом снова побледнело.
– Как бы странно это ни было, – продолжала Мэри все с тем же серьезным видом, – но я еще не побывала в комнате, где случился весь этот кошмар. Я не могла заставить себя пойти и взглянуть на дорогого моему сердцу покойника. Но Элеонора уже ходила туда и может вам сказать…
– Мы допросим мисс Элеонору позже, – ласково заметил ей коронер, на которого красота и обаяние девушки, по-видимому, произвели такое же впечатление, как и на остальных. – Мы хотим знать, что` вы видели сами. Вам известно, что произошло в той комнате после того, как преступление было открыто?
– Нет, не известно.
– А что произошло в передней?
– Ничего особенного, – ответила девушка спокойно.
– Не проходила ли через переднюю прислуга, а также ваша кузина, после того как она оправилась от обморока?
Глаза Мэри раскрылись шире, словно от удивления.
– Но ведь в этом нет ничего особенного! – сказала она.
– Но вы, быть может, помните, как ваша кузина вышла в переднюю из библиотеки?
– Конечно.
– У нее в руках была бумага?
– Бумага? – переспросила Мэри задумчиво и, обернувшись к кузине, проговорила: – У тебя в руках была бумага, Элеонора?
В комнате воцарилась тишина. Все с напряженным вниманием ждали ответа Элеоноры. Та, вздрогнув при слове «бумага», поднялась и хотела что-то сказать, но коронер остановил ее жестом и обратился к Мэри:
– Мы допросим вашу кузину потом, а теперь говорите, что вы видели сами.
Элеонора вновь опустилась в кресло, на щеках ее горели яркие пятна; в зале послышался ропот негодования – все думали лишь о том, как бы удовлетворить свое любопытство, и вовсе не интересовались тем, ведется ли следствие по правилам.
Когда в комнате, наконец, установилась тишина, коронер повторил вопрос:
– Скажите, пожалуйста, видели ли вы что-нибудь в руках у вашей кузины?
– Нет… ничего не видела, – ответила Мэри.
Когда ее стали допрашивать относительно событий, предшествовавших роковой ночи, она тоже не сказала ничего нового. Мэри только заметила, что дядя ее за ужином казался менее разговорчивым, чем всегда, но это могло быть вызвано легким недомоганием, или он мог быть озабочен каким-нибудь делом, входившим в круг его обычных занятий. После ужина она его уже не видела.
– Не знаете ли вы, не было ли врагов у вашего дяди? Не держал ли он дома каких-нибудь ценных бумаг и денег?
На эти вопросы Мэри ответила также отрицательно.
– Не посещал ли кто-нибудь посторонний вашего дядю в последние дни или, быть может, он получал какие-нибудь письма, которые могли бы пролить свет на эту тайну?
Мисс Мэри несколько замялась и сказала:
– Насколько я знаю – нет.
Она украдкой взглянула на Элеонору и, по-видимому, прочитала на ее лице нечто успокаивающее, поскольку поспешила добавить:
– Я даже могу сказать это с уверенностью, ведь дядя всегда сообщал мне, если случалось что-нибудь важное.
Когда ее спросили про Джен, Мэри высказалась о ней в самых добрых выражениях; она не имела понятия о том, по какой причине та исчезла, и не могла себе представить, чтобы между этим исчезновением и преступлением существовала какая-либо связь. Насколько она знала, у Джен не было любовника и она не принимала у себя гостей. На вопрос, видела ли мисс Левенворт когда-нибудь револьвер покойного, она ответила, что видела его только один раз – в тот день, когда он был куплен. Надзор за комнатами дяди входил главным образом в обязанности Элеоноры.
Один из присяжных обратился к Мэри с вопросом:
– Ваш дядя составил завещание?
В первую минуту в девушке, казалось, заговорила оскорбленная гордость, но она тотчас овладела собой и спокойно ответила:
– Да, у дяди было завещание.
– Только одно?
– Я слышала только об одном.
– Вам известно его содержание?
– Он не делал тайны из своих намерений.
– Вы можете сказать, кому, исходя из этого завещания, была выгоднее смерть покойного?
Вопрос был настолько прямолинеен, что все находившиеся на дознании выразили свое негодование. Мисс Мэри, однако, гордо выпрямилась, спокойно взглянула в лицо говорившего и ответила:
– Я могу вам сказать, кто больше всего потерял от смерти дяди: это две девочки, которых он спас от голода и нищеты, взяв под свое покровительство, и которые всегда могли найти у него и кров, и добрый совет. Для них его смерть является такой потерей, по сравнению с которой все остальное не имеет никакого значения.
Этот исполненный благородства ответ так пристыдил присяжного, задавшего неуместный вопрос, что он тотчас поспешил сесть на место. Тогда поднялся другой и, поклонившись, спросил:
– Нет ли у вас какого-нибудь, пусть и не вполне сформировавшегося, подозрения относительно того, кто виновен в смерти вашего дяди?
Это был ужасный момент не только для меня, но и для другой особы. Но Мэри Левенворт спокойно посмотрела в лицо вопрошавшему и заявила:
– Нет, я никого не подозреваю! Я даже не представляю, кто мог убить моего дядю.
Все почувствовали облегчение. Допрос Мэри Левенворт кончился, очередь теперь была за Элеонорой.
Глава VIII
Вещественные доказательства
В комнате, где проходило следствие, напряжение достигло наивысшего предела. Всем казалось, что вот-вот приподнимется завеса, укрывающая роковую тайну, и станет ясно, кто же совершил гнусное убийство.
Мне хотелось бежать отсюда как можно дальше, чтобы не видеть ничего и не слышать. Не оттого, что я боялся, что Элеонора выдаст себя, – нет, за нее я был спокоен: она, видимо, полностью владела собой, и какой-либо неприятной неожиданности с этой стороны опасаться было нечего. Но что, если подозрение кузины родилось не из ее ненависти к сестре, если оно основывалось на неопровержимых фактах? Не больно ли мне будет смотреть, как эта с виду невинная и гордая девушка разыгрывает представление и лжет всем в лицо?
Однако любопытство пересилило во мне все прочие чувства, и я, как и все присутствующие, остался на месте. Коронер, на которого привлекательная наружность Мэри произвела, по-видимому, благоприятное впечатление, к несомненной невыгоде Элеоноры, был, кажется, единственным человеком, не выказывавшим волнения. Он обратился к новой свидетельнице с видимым уважением, но тоном, в котором все же звучал оттенок суровости:
– Вы с самого детства находились в семье мистера Левенворта?
– С десяти лет, – последовал ответ.
Я в первый раз слышал ее голос; он напоминал голос ее кузины, но вместе с тем звучал совершенно иначе.
– С вами всегда обращались здесь как с дочерью?
– Ни один отец в мире не обходился со своей дочерью лучше, чем дядя со мной.
– Мисс Мэри – ваша кузина, если не ошибаюсь. Когда она была принята в семью вашего дяди?
– Почти в то же время, что и я. Наши родители погибли одновременно в одной и той же катастрофе, и если бы дядя не сжалился над нами, мы оказались бы брошены на произвол судьбы. Но он, – губы девушки заметно задрожали, – по доброте сердца взял нас к себе и дал нам то, чего у нас не было, – родной дом, сам же заменил нам отца.
– Вы говорите, что он был отцом как для вас, так и для вашей кузины, и удочерил вас обеих. Хотите ли вы этим сказать, что он не только давал вам все, пока вы жили у него, но и обещал в будущем обеспечить вас одинаково?
– Нет, он с самого начала дал мне понять, что все состояние перейдет к моей кузине.
– Ваша кузина была для него такой же родственницей, как и вы. Он никогда не объяснял причины подобного пристрастного отношения?
– Он объяснял это тем, что она была его любимицей.
Все ответы Элеоноры были так просты и естественны, что общее отношение, столь неблагоприятное для нее вначале, мало-помалу стало меняться в ее пользу. Коронер между тем продолжал:
– Если дядя относился к вам так, как вы говорите, вы должны были очень любить его.
– Конечно, – подтвердила девушка, и решительное выражение ее лица показывало, что это не просто слова.
– Значит, его смерть стала для вас тяжелым ударом?
– Да.
– Настолько тяжелым, что, увидев его мертвым, вы упали в обморок?
Элеонора молча кивнула.
– А между тем вы как будто уже были к этому готовы?
– Готова?
– Да, прислуга говорила, что вы очень забеспокоились, когда мистер Левенворт утром не вышел к завтраку.
– Прислуга?
Голос ее дрогнул, девушка не могла продолжать.
– Когда вы вышли из библиотеки, вы, говорят, были очень бледны.
Стала ли она, наконец, понимать, в чем дело, сообразила ли, какого рода подозрение зародилось у коронера? Такой взволнованной я не видел ее даже там, наверху, в голубой комнате. Бедняжка с заметным усилием овладела собой и ответила:
– В этом нет ничего особенного: дядя был настолько пунктуальным человеком, что всякое нарушение распорядка с его стороны могло вызвать некоторое беспокойство.
– Значит, вы беспокоились?
– В известной степени да.
– Чьей обязанностью было наблюдать за порядком в комнатах вашего дяди?
– Моей.
– Значит, вы знаете маленький ночной столик, стоящий у его постели.
– Конечно.
– Когда вы подходили к нему в последний раз?
– Вчера.
Элеонора заметно задрожала при этих словах.
– В котором часу?
– Насколько я помню, незадолго до ужина.
– Находился ли револьвер на своем обычном месте?
– Кажется, да, впрочем, я не обратила внимания.
– Значит, вы отпирали ящик. Вы не помните, заперли ли вы его потом?
– Да, заперла.
– А ключ вынули?
– Нет.
– Мисс Левенворт, револьвер, как вы, вероятно, уже заметили, лежит перед вами на столе. Не потрудитесь ли вы осмотреть его хорошенько?
Коронер взял оружие и подал его допрашиваемой. Если он рассчитывал испугать ее подобной просьбой, то достиг своей цели: при первом же взгляде на револьвер девушка вздрогнула и, когда он протянул его ей, отшатнулась назад, воскликнув: «Нет, нет!»
– Я попрошу вас хорошенько осмотреть револьвер, мисс Элеонора: когда его нашли, все семь пуль оказались на месте, в барабане.
Выражение испуга исчезло с ее лица, она протянула руку за оружием. Коронер, не спуская с нее глаз, произнес:
– Тем не менее из него недавно стреляли, однако тот, чьей рукой был сделан выстрел, вычистив дуло, позабыл вычистить заодно и барабан, – сказал он, глядя в глаза допрашиваемой.
Она уже не вздрагивала, хотя выражение полного отчаяния застыло на ее лице, и девушка, казалось, готова была вот-вот упасть в обморок. Но она быстро справилась с собой и, решительно выпрямившись, спросила:
– И что с того, господин коронер?
Тот положил револьвер на стол. Все присутствующие спрашивали себя, что будет дальше. Я услышал тяжелый вздох рядом с собой и, обернувшись, увидел мисс Мэри. Лицо ее заливала краска стыда: она, казалось, только теперь поняла, что в поведении ее кузины было что-то подозрительное.
– Вы хотите узнать, что из этого следует? – переспросил спокойно коронер. – А вот что: ни один случайный убийца не станет чистить револьвер после выстрела, а тем более прятать его назад в столик и запирать.
Элеонора ничего на это не ответила, но я видел, как Грайс многозначительно покачал головой и что-то записал в свою книжечку.
– Кроме того, ни один посторонний человек не смог бы в столь поздний час проникнуть в спальню покойного, забрать револьвер из ящика, пересечь комнату и коридор и, наконец, выстрелить в мистера Левенворта так, чтобы он не обернулся перед этим, желая посмотреть, кто ходит по комнате. А тот факт, что он не поворачивал головы, установлен из объяснений, данных нам врачом после осмотра тела.
Слова, содержавшие ужасные подозрения, были произнесены; все пристально смотрели на девушку. Но подобное обвинение вызвало негодование не у Элеоноры, а у ее кузины: Мэри вскочила с места, словно собираясь что-то возразить. Элеонора, однако, обернулась к ней, знаком призвала к молчанию, а сама произнесла холодно и решительно:
– Вы не можете с полной уверенностью утверждать, что в действительности все происходило именно так, как вы сейчас говорили. Если бы мой дядя вчера сам стрелял из револьвера, что, между прочим, вполне возможно, то вам и тогда пришлось бы сделать такое же заключение.
– Мисс Элеонора, – холодно проговорил коронер, – пуля извлечена из головы вашего дяди.
– И что же?..
– Она соответствует марке того револьвера, который находился у вашего дяди.
После этого замечания допрашиваемая поникла головой и ничего не ответила. Казалось, теперь она совсем упала духом. Когда коронер заметил это, он стал еще строже и холоднее.
– Мисс Левенворт, – сказал он, – я вынужден задать вам еще несколько вопросов относительно вчерашнего вечера: где и с кем вы его провели?
– Одна, в своей комнате.
– Видели ли вы вашу кузину или дядю после ужина?
– Нет, после ужина я никого уже не видела… за исключением Томаса, – прибавила она после короткой паузы.
– При каких обстоятельствах вы его видели?
– Он принес мне визитную карточку одного господина.
– Могу я узнать его имя?
– На карточке значилось имя Рой Роббинс.
Казалось, в этом не было ничего подозрительного, но сидевшая рядом со мной мисс Мэри вздрогнула так сильно, что я невольно обратил на это внимание.
– Когда вы бываете в своей комнате, дверь в нее всегда бывает открыта?
Мисс Элеонора заметно смутилась, но поспешила ответить:
– Нет, обыкновенно я закрываю ее.
– Почему же она была открыта вчера вечером?
– В комнате было слишком жарко.
– Только по этой причине?
– Другой я не могу назвать.
– Когда вы закрыли ее?
– Когда готовилась ко сну.
– Это произошло до того, как прислуга ушла наверх, или после?
– После.
– Вы слышали, как мистер Харвелл вышел из библиотеки и направился к себе в комнату?
– Да, слышала.
– Долго ли еще после этого дверь в вашу комнату оставалась открытой?
– Не помню, кажется, несколько минут, – произнесла она, замявшись.
– Больше десяти минут?
– Да.
– Больше двадцати?
– Может быть. – Элеонора была бледна как смерть и дрожала всем телом.
– Мисс Левенворт! Как мы уже выяснили, смерть вашего дяди наступила в скором времени после того, как от него ушел мистер Харвелл. Раз дверь в вашу комнату была открыта, вы не могли не услышать шагов того, кто прошел к нему, и выстрела. Слышали ли вы что-нибудь?
– Я не слышала никакого шума.
– Положительно ничего?
– Я не слышала звука выстрела.
– Мисс Левенворт, извините меня за настойчивость, но слышали ли вы что-нибудь?
– Я слышала, как затворилась дверь.
– Какая дверь?
– Дверь в библиотеку.
– Когда?
– Я не знаю, – она в волнении сложила руки на груди, – не могу сказать. Зачем вы задаете мне столько вопросов?
Я вскочил: бедняжка зашаталась, едва не лишившись чувств. Но, прежде чем я успел до нее дойти, она опять выпрямилась и приняла свой прежний решительный вид.
– Извините меня, – сказала она, – я сама не своя сегодня. Прошу у вас прощения. – И она вновь обернулась к коронеру: – О чем вы спрашивали?
– Я спрашивал, – и его голос стал пронзителен, – когда вы услышали, что затворилась дверь библиотеки?
– Я не могу указать определенного времени, но это было после того, как мистер Харвелл прошел наверх, и прежде, чем я заперла свою дверь.
– И вы не слышали выстрела?
– Нет.
Коронер бросил быстрый взгляд на присяжных, которые все до единого потупили глаза.
– Мисс Левенворт, нам сказали, что Джен, одна из служанок, поздно вечером отправилась в вашу комнату за лекарством от зубной боли. Приходила ли она к вам?
– Нет.
– Когда вы узнали о ее исчезновении?
– Сегодня утром перед завтраком. Молли встретила меня в передней и спросила, как себя чувствует Джен. Этот вопрос показался мне странным, и я осведомилась, что Молли имеет в виду. После минутного разговора мне стало ясно, что Джен покинула дом.
– Что вы подумали, когда убедились в этом?
– Я не знала, что думать.
– Вы ничего не заподозрили?
– Нет.
– Вы не попытались установить связь этого обстоятельства с убийством вашего дяди?
– Я не знала тогда об убийстве.
– А потом?
– Возможно, мне пришло на ум, что Джен что-то известно, сказать наверняка не смогу.
– Можете ли вы сообщить нам что-нибудь о прошлой жизни этой девушки?
– Я не могу ничего добавить к тому, что уже сказала моя кузина.
– Вы не знаете, о чем она размышляла вечерами у окна?
Щеки Элеоноры вспыхнули от гнева – из-за тона ли, каким был задан этот вопрос, или, возможно, из-за самого вопроса.
– Нет, сэр, она никогда не сообщала мне своих тайн.
– Так вы, значит, не можете сказать, куда она направилась?
– Конечно, нет.
– Мисс Левенворт, мы вынуждены задать вам еще один вопрос. По свидетельству вашей прислуги, вы отдали приказание перенести тело вашего дяди из библиотеки в спальню: так ли это?
Она молча кивнула.
– Разве вы не знали, что по закону не имели права трогать покойника до прибытия представителей власти?
– В данном случае мной руководил не разум, а чувства.
– Может быть, вами руководило то же чувство, когда вы, вместо того чтобы отправиться в спальню и указать, куда положить покойного, предпочли остаться в библиотеке и взять со стола бумагу, которая вам, по-видимому, была очень нужна?
– Бумагу? – переспросила девушка. – Но кто может утверждать, что я взяла со стола бумагу? Я ничего не брала.
– Один свидетель показал, что видел, как вы нагнулись над столом вашего дяди, а одна из свидетельниц утверждала, что видела, как вы вышли из библиотеки с бумагой в руке и как затем сунули ее в карман. На основании этих данных я и сделал свое заключение, мисс Левенворт.
Сказанное было больше чем просто намек; все присутствующие зорко следили за тем, как примет этот вызов Элеонора, но она не дрогнула и ответила твердо:
– Вы сделали заключение – ваше дело доказать, что оно правильно.
Подобного ответа никто не ожидал, даже коронер смутился, но замешательство его длилось недолго.
– Мисс Левенворт, – сказал он, – еще раз спрашиваю вас: брали ли вы что-нибудь со стола?
Она сложила руки на груди.
– Я отказываюсь отвечать на ваш вопрос, – заявила девушка невозмутимо.
– Простите, но необходимо, чтобы вы на него ответили.
– Если вы найдете у меня какую-нибудь подозрительную бумагу, я отвечу, каким образом она ко мне попала.
Подобный резкий отпор, по-видимому, совершенно смутил коронера.
– Но разве вы не понимаете, что нам придется сделать из вашего отказа соответствующие выводы?
Бедняжка поникла головой.
– Боюсь, что это так… – сказала она тихо.
– И все же вы настаиваете на своем решении? – спросил коронер.
Она ничего не ответила, и он не стал повторять вопрос. Все понимали, что Элеонора не только сознает опасность, угрожающую ей, но и готова защищаться из последних сил. Даже ее кузина, сохранявшая до тех пор внешнее спокойствие, заметно разволновалась. По-видимому, она поняла, что обвинять кого-либо самой и видеть, как подозрения против того же лица зарождаются у других, совсем не одно и то же.
– Мисс Левенворт, – вновь обратился к Элеоноре коронер, – не правда ли, вы всегда могли свободно входить в комнаты вашего дяди?
– Разумеется.
– Вы могли бы войти в его спальню ночью и подойти к нему так, что этим нисколько бы его не побеспокоили и он даже не повернул бы головы? Не так ли?
– Без сомнения, – ответила она, судорожно сжимая кулаки.
– Ключ от двери библиотеки исчез, мисс Элеонора.
Она ничего на это не ответила.
– Из показаний свидетелей мы знаем, что после того, как тело вашего дяди было перенесено в спальню, вы вышли совершенно одна из библиотеки. Заметили ли вы, находился тогда ключ в замке или нет?
– Его там не было.
– Вы уверены в этом?
– Вполне.
– Отличался ли этот ключ по своей форме или величине от других?
Девушка, по-видимому, пыталась скрыть испуг, вызванный этим вопросом, и при этом бросила как бы случайно взгляд на группу слуг, потом едва слышно ответила:
– Этот ключ действительно отличался от всех других.
– Чем именно?
– Тем, что дужка его была сломана.
– Значит, вы узнали бы его, если бы вам его показали?
Она испуганно взглянула на коронера, словно ожидая, что увидит в его руках этот ключ, но, поскольку этого не произошло, она снова успокоилась и ответила равнодушно:
– Да, узнала бы.
– Хорошо, – сказал тот, отпуская ее движением руки, и, обращаясь к присяжным, прибавил: – Теперь вы, господа, услышали показания всех обитателей этого дома.
В эту минуту к нему подошел Грайс, коснулся его руки и прошептал что-то на ухо, затем вернулся на свое место, сунул правую руку в карман и устремил свой взор на люстру. Я едва дышал от страха: неужели он передал коронеру слова, подслушанные нами наверху?
– Мисс Левенворт, – сказал коронер, обращаясь к Элеоноре, – вы говорили нам, что вчера вечером не заходили к своему дяде и вообще не были у него в комнате. Вы готовы подтвердить это?
– Конечно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?