Текст книги "Эксклюзивный грех"
![](/books_files/covers/thumbs_240/eksklyuzivnyy-greh-48070.jpg)
Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы
Жанр: Остросюжетные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Администрация, партбюро и профком поликлиники
Ленинградского технического университета
Награждают
ПОЛУЯНОВУ ЕВГЕНИЮ СТАНИСЛАВОВНУ
За инициативную добросовестную работу и в связи с 60-летием Великой Октябрьской социалистической революции
Главный врач А. М. СТАВИНКОВСекретарь партбюро К.К.ПРОКОПЕНКОПредседатель профкома Р.А. МИТРОФАНОВАг. Ленинград5 ноября 1977 г.
«Ну, вот оно, – почти равнодушно подумал уставший от поисков Дима. – Все сошлось. Полуянова, Ставинков, Митрофанова. Значит, все они, трое, работали в студенческой поликлинике в семьдесят седьмом году. И, наверное: до семьдесят седьмого. И какое-то время – после. В те годы люди подолгу трудились на одном месте… А тетя Рая, оказывается, председателем профкома была… Ну и что мне это дает?»
* * *
Надя.
То же самое время
Надя в очередной раз набрала Димин домашний номер – он молчал. Позвонила на мобильный – звонок прошел, но длинные гудки были ей ответом. «Он не хочет со мной говорить, – отстраненно подумала она. – Телефон высветил ему мой номер, и он не берет трубку. – В другой момент она была бы уязвлена – но не сейчас. По сравнению с горем от потери матери блекла любая личная досада. – Дима, наверное, на похороны к моей маме не хочет идти. Почему ж он такое участие к ней проявлял, пока она была жива?.. А вдруг с ним самим случилось что?»
Однако долго Надя о Диме не думала. Назавтра предстояли похороны, поминки… Полно хлопот.
* * *
Дима.
То же самое время
Определитель Диминого мобильного телефона высвечивал Надины звонки. Но он не отвечал: чувствовал, как ему тяжело сейчас будет выговорить любые, пусть стандартные, слова соболезнования. К тому же на похороны, вторые за неделю, идти будет тягостно. Поэтому он поступал, как подросток: не брал трубку – словно скрывался от влюбленной одноклассницы. Словно прикидывался больным, чтоб не идти на нелюбимый урок. «Бог меня простит, – оправдывал он себя. – Пока тетя Рая была жива, я делал все, что мог».
Давно стемнело, а он продолжал копаться в маминых архивах. К двенадцати ночи Дима, кажется, просмотрел все. Кучка отобранных им документов помещалась на журнальном столике.
Он нигде не смог обнаружить мамины дневники. И вообще – в архиве оказалось до обидного мало записей, сделанных ее рукой. Ну, писем нет – это понятно. Мама не из тех, кто пишет письма под копирку. Но нет и его писем, адресованных ей. А он их писал. Например, в Дрезден, где мама провела полгода по обмену (кажется, в начале восьмидесятых). Или в дома отдыха. (Бывало, мама отправлялась в отпуск без Димочки: вот трагедия была, пока ему не стукнуло четырнадцать. И, прямо скажем, радость – когда он стал старше.)
Но его письма отсутствовали. Не имелось и маминых дневников.
А ведь было и то и другое! Должно было быть!
Правда, нашлось кое-что, связывающее маму с Ленинградом, с тетей Раей, с Аркадием Михайловичем Ставинковым, со студенческой поликлиникой.
Во-первых, Дима откопал четыре поздравительные открытки. Одна с Восьмым марта, две – с Первомаем и одна – с Новым годом, адресованные из Ленинграда в столицу и подписанные инициалами А.М.С. Три открытки, датированные восемьдесят пятым годом (они с мамой тогда только-только перебрались из Питера в Москву). Еще одна – восемьдесят седьмым годом. В первых трех посланиях А.М.С. – то есть главврач Аркадий Михайлович Ставинков – передавал «горячие приветы ДД» – стало быть, Диминому отчиму. В последнем поздравлении приветов ДД не было – к тому времени гордая Евгения Станиславовна уже разбежалась с Диминым «папой номер два», и, выходит, главврач о сем факте откуда-то знал.
Все четыре открытки от Аркадия Михайловича были выдержаны в духе слегка индифферентного поздравления от бывшего коллеги по работе. Однако почудилось в них Диме нечто большее. Некая сдержанная, затаенная и неудовлетворенная страсть. К примеру, следующий пассаж (из последней открытки, когда мамин «муж номер два» уже исчез далеко и надолго): «Мне часто снится Ваше лицо со светлой прядкой, склоненное над писаниной…» Интересно, что мама отвечала Аркадию Михайловичу на подобного рода признания? Наверное, хранила гордое молчание – раз переписка оборвалась… А может, она вовсе не оборвалась, а, напротив, стала более страстной? И вследствие этого оказалась уничтоженной? Что гадать!.. Пожалуй, об этом ему уже не суждено узнать…
Еще в стопке отобранных Димой документов имелись три фотографии. Одна из них запечатлела, очевидно, эпизод внутриполиклинического междусобойчика. О сем свидетельствовала казенная меблировка; столы, покрытые не скатертями, но белой бумагой; разнокалиберные рюмки. По бумажной гирлянде, протянувшейся вдоль стены на заднем плане, можно было предположить, что праздновали Новый год. Костюмы людей, изображенных на фото (длинные воротнички кофточек, широкие лацканы пиджаков, рубашки с планками), и их прически («видал-сэссун») свидетельствовали, что действо происходило в поздние семидесятые. На черно-белой картинке были изображены трое: в первой даме Дима безошибочно распознал маму – лет на двадцать моложе. Второй была тетя Рая. Естественно, тоже моложе на два десятилетия. «Черт возьми, – подумалось Диме, – а обе они хорошенькими были! Жаль, что мы не в одно время родились. Вот бы я за обеими приударил!.. А тетя Рая на Надьку похожа. Точнее, конечно, наоборот: Надька похожа на нее, молодую».
Третьим на давнем снимке – являя, так сказать, идейный центр композиции – был мужчина. Слегка старше (или, во всяком случае, солидней) обеих дам, импозантный, тонкогубый, он сидел между ними с рюмкой в руке и снисходительно щурился в объектив. С одной стороны к мужчине клонилась тетя Рая. Однако мужик, напротив, как бы перенес центр тяжести своего тела – и своего внимания – в противоположную сторону, к маме. А та всей своей позой демонстрировала, что она полностью безразлична к его интересу.
«Недаром в памяти компьютера одна-единственная фотка занимает около сотни килобайт. Как пара добрых статей, – подумалось Диме. – В самом деле, сколько информации передается на невербальном уровне: позами, жестами, выражением глаз… Взять эту композицию: чудится за ней настоящий любовный треугольник. Тетя Рая тянется к Нему, а Он – к маме. По-моему, это очевидно!.. Правда, треугольник сей схвачен с выдержкой одна пятисотая секунды. Поэтому непонятно, как долго длились «треугольные отношения»: может, один тот давний пьяный вечер. А может, неделю. Или год».
Мужчина, изображенный на любительском снимке, повторялся (причем снова рядом с мамой) на другой фотографии, профессиональной. Фото являло собой пожелтевшую вырезку из газеты. Судя по верстке – из тех же семидесятых годов. Снимок был отвратительным, крупнозернистым, выцветшим и, очевидно, постановочным. Он изображал четверых человек в белых халатах, сидевших за полированным столом – и по замыслу фотографа что-то оживленно (а на деле натужно) обсуждавших. Подпись под клише гласила: «Большое внимание уделяет советская медицина здоровью подрастающего поколения. Работники поликлиники Ленинградского технического университета обсуждают лечебные мероприятия. НА СНИМКЕ (слева направо): врач Е.С.ПОЛУЯНОВА; и.о. главного врача А.М. СТАВИНКОВ; председатель профкома медицинская сестра Р.А. МИТРОФАНОВА; секретарь партбюро К.К.ПРОКОПЕНКО«.
А. М. Ставинков, и.о. главврача, был тем самым мужиком, к кому клонилась на предыдущем снимке тетя Рая (и от кого словно бы отклонялась мама). На обороте газетной вырезки (видать, фото удостоилось «шпигеля»[6]6
Правая верхняя часть первой газетной страницы.
[Закрыть]) сохранились полстолбца статьи на международную тему (в ней мелькало слово «разрядка») и, самое главное, выходные данные газеты: «Вечерний Ленинград, 2 стр., 19 июня 1975 г.». Значит, и в семьдесят пятом мама, тетя Рая и Ставинков работали вместе.
Дима нашел и еще одну карточку. Судя по одеждам, прическам и возрасту изображенных на ней людей, снята она была еще раньше: в конце, а то и в середине шестидесятых. На ней, на фоне Невы и Петропавловки, запечатлена была парочка: Аркадий Михайлович Ставинков – и мама. Совсем юные. Целомудренно стоят в определенном отдалении друг от друга. Улыбаются. Ветер дует с Невы, пытается растрепать мамину прическу а-ля Брижит Бардо…
Дима отправился на кухню. Разложил перед собой находки: грамоту, две любительские фотокарточки и вырезку из «Вечернего Ленинграда».
«Итак, что мы имеем?» По давней привычке, вколоченной в него еще на журфаке, Дима не доверял своей памяти. Старался все факты, имеющие отношение к делу, переносить на бумагу.
Он написал вверху блокнотного листа: мама. Подчеркнул тремя чертами. А ниже – все о ней. Ее биография. То, что он помнил сам и о чем узнал сегодня.
Родилась в эвакуации в 1942 году.
В 1959 году поступила в медучилище в Питере.
В 1962 году как отличница была принята без экзаменов в мединститут.
В 1969-м закончила его. Пошла работать. Возможно, в ту самую студенческую поликлинику.
В 1972-м вышла замуж. Я родился в семьдесят третьем. В семьдесят пятом она выгнала отца.
В семидесятые годы мама работает в поликлинике технического университета. Во всяком случае, две даты установлены точно: 19 июня 1975-го (фото в газете) и 5 ноября 1977-го (грамота). В то же самое время здесь вместе с нею трудятся Ставинков и тетя Рая. Возможно, между Ставинковым и мамой имеются более теплые отношения, нежели простые служебные. А между Ставинковым и тетей Раей?..
В 1985 году мама второй раз выходит замуж, и мы переезжаем к отчиму в Москву. Мама работает в столичной больнице номер 57, затем в поликлинике номер 80. По-прежнему поддерживает связь с т. Раей: по телефону и посредством писем.
«Где они, кстати, – письма тети Раи?»
В 1987-м мама расстается со своим вторым мужем.
В 1988 году (кажется) в Москву перебирается из Питера и тетя Рая. Ее мать – бабушка Надьки – живет в столице, одинока, отвратительно себя чувствует, и потому т. Рая всеми правдами-неправдами добивается московской прописки. Мать берет т. Раю работать в свою поликлинику – к себе медсестрой. Подруги опять воссоединяются.
Мама дослуживается до заместителя главврача поликлиники и с этой должности уходит на пенсию в 1997 году. Тетя Рая, так и оставшаяся простой медсестрой, отправляется на пенсию в 1998 году.
«Ни фига себе, – подумал Дима, – сколько лет эти подруги-коллеги вместе. Только в Москве мама с тетей Раей лет десять бок о бок работали. Сколько всего за это время могло произойти! Но скорее всего, если что-то произошло, то в Питере. Они и там лет десять, наверное, вместе работали. И именно в Петербурге только что умер еще один человек – бывший главврач Ставинков. Или его смерть – случайность?..»
Дима вдруг ощутил дикий приступ голода. Время близилось к полуночи. «Не поеду я домой, – подумал. – Опять тащиться через всю Москву. Кот – обойдется. С утра я его кормил, а кошки – те же львы. Хищники. А хищникам вполне хватает одноразового питания… Переночую здесь, на Шокальского. А завтра поеду домой, отпишусь за дурацкий Амстердам, скину статью в редакцию по и-мэйлу, пристрою кому-нибудь кота, а в ночь выеду в Питер. А пока надо понять: зачем я еду в Питер? Что я там хочу найти?.. Однако как есть-то хочется!..»
Из съестного в квартире Евгении Станиславовны отыскались макароны. Мамуля их еще покупала… Масла не нашлось, холодильник был отключен. Зато имелась нераспечатанная бутылочка кетчупа.
Дима сварил макароны. Щедро сдобрил их кетчупом. Съел горку, запил чаем. Сыто закурил на кухне. На мгновение к нему вернулось ощущение из юности: мама уехала в санаторий, он дома один – а значит, свободен. Та свобода была ему в радость. Он употреблял ее на запретное: сигареты, девочек и вино.
Теперешняя свобода от мамы была бесконечной. И потому совершенно безрадостной.
Перед сном он собрал все архивы и кое-как запихнул их обратно в стенку. Его не покидало чувство, что он не нашел чего-то важного. Чего-то не заметил. Упустил.
К тому же: где, спрашивается, мамины дневники? Куда они, черт возьми, делись?
И, только уже засыпая на диване в так называемой «большой» (пятнадцать квадратных метров) комнате, он кое-что про мамины дневники вспомнил. И подумал: «Поездку в Питер, пожалуй, придется отложить».
Глава 5
Дима.
На следующее утро,
12 часов 30 минут
Дорога ему лежала, по московским меркам, долгая. Из одной дыры (изящно называемой «спальным районом») в другую. С севера столицы, из Медведкова, – к себе домой, на юг, в Орехово-Борисово. Дима решил поехать через центр. Экстремальная езда по улицам Белокаменной не давала расслабиться и помогала проснуться.
Счастье еще, что в маминой квартире оказался кофе. Она сама его не пила – приберегала на случай, если удастся заманить на ночевку Диму. Дима запустил радио в машине во всю мочь. Слушал музыку, новости, полубессмысленный треп диджеев. Искурил по дороге четыре или пять сигарет.
Последняя еще дымилась в его руке, когда он закрыл машину во дворе дома и вошел в свой подъезд. «Сейчас задам корма скоту, – думал он, – да отпишусь про этот несчастный Амстердам…»
Дима поднялся на лифте к себе на восьмой этаж. Сигарета догорела и жгла пальцы. Открылись лифтовые двери. Дима вышел и сделал шаг – но не налево, в сторону своей квартиры, а направо, к мусоропроводу: хотел выкинуть в мусорку сигарету. Именно этот неожиданный поворот спас ему жизнь.
Шагнув из лифта, Дима лицом к лицу столкнулся с человеком. Рука его была занесена. В ней сверкал нож.
Мужчина, видимо, на секунду оторопел: он увидел перед собой не спину, как он ожидал, а – лицо жертвы. И его удар задержался на пару мгновений. Нож дрогнул. Но затем все равно пошел сверху вниз, в самую середину Диминой груди.
Тело Димы среагировало на угрозу. Среагировало раньше, чем мозг. В школе он занимался самбо. В секции они отрабатывали защиту от нападения с ножом. У Димы неплохо получалось. Руки его теперь сами вспомнили навыки, разученные на сотнях тренировок.
Блок левой рукой. Его предплечье встретило чужое. Нож не дошел до Диминой грудной клетки. Остановился сантиметрах в двадцати. Дима выбросил вперед правую руку. Перехватил кисть нападавшего. Левая рука летит на помощь правой. Двумя большими пальцами Дима давит на костяшки кисти врага. Выворачивает ее.
Мужчина рычит от боли. Кисть разжимается. Нож звенит о пол. Дима пинает человека носком ботинка прямо в коленную чашечку. Рык переходит в стон.
И в это время – шум шагов с черной лестницы. В дверном проеме возникает еще одна фигура. Второй враг вытаскивает из-под куртки пистолет.
Дима отступает на два шага. Все происходит быстро. Двери лифта еще не успели закрыться. Дима пятится внутрь его. И тут двери начинают съезжаться – заслоняя его от нападавших… В последнюю секунду перед тем, как двери захлопываются, Дима видит: второй убийца направляет пистолет прямо на него. Но бандит, кажется, опоздал. Двери сомкнулись. Дима нажимает на кнопку первого этажа. Выстрела нет. Лифт ухает вниз.
«Скорее, скорее», – мысленно подгоняет Дима механизм. Если враги бросятся вниз по лестнице, они прибегут на первый этаж одновременно с лифтом.
Вот и первый. Лифт останавливается. Раскрываются двери. Плевать на предосторожности – сейчас все решает скорость!
Дима выскакивает из лифта. По черной лестнице сверху грохочут ботинки. Кажется, они где-то на втором этаже.
Дима бросается вниз, к выходу. Настежь – дверь в тамбур, настежь – еще одна, и вот он уже выскакивает на улицу. Соседка с двумя собачками на поводке удивленно глядит на него. «Будут ли они стрелять здесь, на улице? У всех на виду?»
Одним прыжком Дима добегает до машины. Отпирает дверцу, плюхается за руль. Движок не остыл. Мотор схватывается с полоборота. Полуянов включает заднюю передачу. И тут из подъезда выходит мужик – тот, что был с пистолетом. Выходит неторопливо. Пистолета в его руке нет. Он внимательно смотрит на Диму. И на машину, и на Диму. Лицо его бледное, с мелкими чертами и будто застывшее. Никаких особых примет. Встретишь и не узнаешь. Дима лишь долю секунды видит врага. Бросает сцепление, нажимает на газ. «Шестерка» с ревом мчит задним ходом к выезду со двора. Подъезд с мужиком, застывшим на пороге, исчезает из виду.
На выезде со двора Дима, не снижая скорости, резко крутит рулем. Машина выскакивает на улицу, идет юзом. Отчаянно пищат шины. «Шестерку» саму собой разворачивает на девяносто градусов. «Надо же, – думает Дима, – у меня получился почти «полицейский разворот». Жаль, не видит никто». Он давит на газ, и «шестерка», ревя, мчится по улице, удаляясь от Диминого дома.
* * *
Только минут через десять, спустя шесть светофоров, к Диме вернулась способность соображать. Кажется, погони за ним нет.
И тут его стало колотить изнутри. Организм его наконец осознал: только что он избежал смерти. Однако сознание Димы никак не могло понять, что же произошло.
– Кажется, меня только что хотели убить, – произнес он вслух. Однако эти слова ничего не значили. Он не понимал их смысла.
Дима выехал на Каширское шоссе и помчался к центру. Направление движения выбрали его инстинкты. Они так решили сами по себе. И кажется, правильно. Ближе к Кремлю – больше машин, больше людей. Легче затеряться.
Вот развилка Каширского шоссе и проспекта Андропова. Каширка идет прямо, проспект – правее. Светофор, будка дорожно-патрульной службы, скучающий сержант.
Дима на полной скорости свернул на проспект Андропова.
И тут Дима заметил в зеркале заднего вида подозрительную «девятку».
«Девятка» явно спешила – металась из ряда в ряд, подрезала. Вот она оказалась на два авто сзади полуяновского, и он сумел рассмотреть ее.
Типичная «БМБ» – «боевая машина братвы»: серый цвет, широкие «лапти» колес, наглухо тонированные стекла. Не по его ли душу?.. «Да нет, – успокоил Дима себя, – мало ли в Москве подобных пижонски уродских машин!..»
И все же в сердце толкнулась тревога.
«Девятка» поравнялась с Димой и ехала рядом, бок о бок. Сквозь тонированные стекла за ним, казалось, наблюдали. А может, целились в него? Полуянов почувствовал себя неуютно. Нервы не выдержали. Он глянул в зеркало – сзади никого нет – и резко нажал на тормоз.
«Девятка» по инерции проскочила дальше. Заметила пропажу «шестерки» и тоже тормознула. А Дима нажал на газ и вывернул руль влево.
Акселератор в пол!.. Вторая передача, третья, четвертая!.. «Шестерка», ревя, помчалась вперед. «Девятка» бросилась ему наперерез, по диагонали, но… Дима набрал хорошую скорость, к тому же дорога шла под уклон. Его машина вырвалась вперед.
Впереди, у метро «Коломенская», светофор давно горел зеленым. Вот-вот зажжется желтый. «Я должен проскочить! Пусть на красный!» – подумал Дима и еще прибавил ходу. «Девятка» неслась за ним, и расстояние между машинами сокращалось.
Дима вылетел на широкий перекресток, когда красный сигнал уже загорелся. Он понадеялся: а вдруг у водителя «девятки» сдадут нервы… и он тормознет – но…
Но – нет. Серая «девятка» благополучно – увы! – миновала перекресток и продолжала погоню.
Однако Дима оторвался от преследователей метров на двести. Он уже подъезжал к мосту через Москву-реку. Мчался в крайнем правом ряду.
Еще не доехав до середины моста, Дима опять уткнулся в пробку. Машины впереди него он подгонял – фарами и гудком. На верхней точке моста посмотрел назад и увидел: «девятка» мчалась на подъем. Как назло, в ее окружении машин оказалось гораздо меньше. Дистанция, отделявшая Диму от преследователей, опять сокращалась.
Мост пошел под горку. Следующий после моста светофор – пешеходный. Горел красный. Справа, среди замерших машин, имелось свободное место. Дима, разогнавшись, подлетал точнехонько к нему.
Расстояние до машины преследователей составляло теперь метров двести.
«Девятка» шла следом в том же, крайнем правом, ряду – но ее вот-вот отсечет выворачивающий от остановки автобус.
«Проскочу на красный», – мелькнуло у Димы. Все равно пешеходов нет, скорость около восьмидесяти, он вписывается в пустое пространство у «зебры», ну!..
И в этот момент Дима каким-то чудом – может, через ветровые стекла стоящих у светофора автомобилей? – заметил: по переходу следует одинокий человек. Дяденька – похоже, пьяный – вышагивает по «зебре» не спеша, с чувством собственного достоинства. Железный табун покорно ждет его. А Дима… Он почувствовал интуитивно: путь его «железяки» пересечется с неспешной траекторией пешехода. Обязательно пересечется.
И… Инстинкты сработали раньше разума. Дима нажал на тормоз. Колодки завизжали на всю Нагатинскую пойму. Машина, изо всех сил тормозя, несмотря ни на что, все-таки летела прямо на пешехода. Пьяненький мужик появился в той прорехе между машин, куда мчался Дима. Появился – и замер. Застыл, впал в ступор. И с любопытством, словно в кино, смотрел, как несется на него автомобиль. Как машина отчаянно пытается остановиться, сигналит – но все равно летит…
«Не успеваю, – гибельно подумал Дима, когда до пешехода, замершего прямо на его пути, оставалось метров двадцать. – Не выторможу. Надо выворачивать. Вправо. В бордюр, в столб». И тут к пьяному пешеходу вдруг вернулась способность двигаться. Он гигантским скачком отпрыгнул вправо, на тротуар. Димина «шестерка» пролетела мимо. Одну тонну металла и шестьдесят килограмм человеческой плоти разделила десятая доля секунды. Или – полметра пространства.
Когда Дима пришел в себя от пережитого ужаса, то увидел в зеркало: «девятка» тоже проскочила перекресток. Их разделяло теперь метров сто. И – ни единой машины между ними.
Удача отвернулась от журналиста. «Девятка» шла на полном ходу – и уже почти настигла его. Вот она поравнялась с ним. Обходит слева. Вот в «девятке» приоткрыли окошко. (Дима видел это боковым зрением.) Оттуда выглянуло пистолетное дуло. Не видно ни лица, ни руки. «Почему они не стреляют? Боятся – на такой-то скорости. За свои шкуры боятся – попадут, и тогда меня занесет прямо на них». Дима еще прибавил ходу. Корпус «девятки» дрогнул и чуть сместился назад.
Оба авто далеко оторвались от остальных.
В «девятке», кажется, разозлились. Они опять догнали Диму. Что делать: у новой «девятины» движок явно сильнее, чем у старой «шестеры». Пока не стреляли.
«Девятка» обошла «шестерку» и ехала теперь левее, впереди на полкорпуса.
Преступники решили сменить тактику. Нос вражеской машины стал потихоньку, но неотвратимо, смещаться вправо, к Диме. Ему уходить было некуда. Справа от него – высокий бордюр. Убийцы заставляли Диму затормозить, притирали его к обочине. Вот уже между бортами осталось не более десяти сантиметров…
Дима знал: случись касание бортами – и машины разлетятся по всей дороге, вылетят на встречную, перевернутся… Инстинкт самосохранения вопил в нем: «Тормози!..»
Но… Дима когда-то учился в школе экстремальной езды. И он стал делать то, чему его учили – и против чего бунтовал его инстинкт самосохранения. Он не притормозил и не отвернул. Наоборот, чуть подал руль влево – в сторону атакующей «девятки». И прибавил газу. Ну!.. Сейчас они либо столкнутся, либо… Либо бандиты дадут слабину и пропустят его!.. Ну?!
Скорость – километров сто двадцать в час. Расстояние между бортами не больше пяти сантиметров. Пауза. Время застыло. Пространство свернулось. Дима не отступал, наоборот, сместился еще на сантиметр левее. И…
«Девятина» отвалила. Не выдержала, ушла влево, дала Диме дорогу.
«Но скоро они догонят – и все-таки начнут стрелять, – тоскливо и отстраненно подумал Полуянов. – Они разозлились, а я – попался».
Дима понял, что у него остается последний шанс.
На виадуке над третьим автомобильным кольцом Дима начал резко смещаться влево. «Девятка» упустила этот маневр и не успела перекрыть ему путь. Теперь Дима шел посреди дороги. Враги оказались впереди и правее.
Сразу после моста имелся очередной светофор. Для попутных он всегда горел зеленым. А слева, в специальном «кармане» на осевой, машины ждали зеленой стрелки, чтоб повернуть налево. А по встречной катит сплошной поток авто.
«Ну! Или грудь в крестах – или голова в кустах! Боженька, помоги!..»
И из центрального ряда, не снижая скорости, по широкой дуге, наперерез плотному потоку авто, Дима бросился налево, на Автозаводскую.
Ему надо было проскочить – в поперечном направлении – пять рядов машин.
Время для него будто замедлилось. Казалось, оно стало вязким, словно глицерин. Преодоление поперечного движения (на скорости восемьдесят километров в час) длилось долго, очень долго – вечность.
Сначала ему повезло: ни в крайнем левом встречном ряду, ни в следующем машин не было. «Шестерка» благополучно миновала первую полосу, потом – вторую… Дима непрерывно давил на клаксон.
С тем, кто ехал в третьем ряду, столкновение казалось неминуемым. Дима видел выпученные от ужаса глаза деда за рулем – на такой же, как у него, «шестерке». И… Дед, кажется, сделал невозможное. Он сумел притормозить!..
Дима пролетел в полуметре перед чужим капотом. Но теперь его машина должна была неминуемо ахнуть со всего маху в бок бетономешалки. Водительская кабина грузовика уже миновала траекторию Диминого движения. Шофер, даже если б успел, все равно не смог бы ничего сделать.
Диме казалось: перед его лицом, словно в рапидной съемке, движется, вращаясь вокруг своей оси, – и одновременно неохотно уползает вперед полосатая туша бетономешалки. «Ну, быстрей!» – даже, кажется, успел подумать Дима. И… то ли бог услышал его, то ли шофер действительно каким-то чудом ускорил свой гигантский «миксер»… А может, пространство расступилось перед Димой – только бетономешалка успела миновать летящую наперерез «шестерку». И лишь краешком, чуть-чуть, по касательной, Димина машина задела хвост бетоновозки.
Этого легкого касания оказалось достаточно, чтобы «шестерка» изменила направление и полетела вбок.
В устье Автозаводской улицы полуяновская «шестерка» въехала боком. Ее проволокло, неуправляемую, пару десятков метров. И опять счастье: на пути не оказалось ни пешехода, ни машины, ни дерева – только гладкий асфальт:
Через секунду Дима пришел в себя. Оживил заглохший мотор. Вывернул руль. Тихонько поехал по Автозаводской улице. Он даже не смотрел назад. Он почему-то был уверен, что ничего страшного за его спиной не произошло.
Дима подрулил к метро «Автозаводская». Вышел из машины. Ему казалось, что он совершенно спокоен. Однако руки его тряслись так, что он с трудом попал ключом в замок на дверце.
Дима с третьей попытки запер-таки машину и быстро пошел ко входу на станцию «Автозаводская». В портмоне нашел недоиспользованную карточку на метро. Шагая, словно в полусне, миновал турникеты.
Кажется, вот теперь – все кончилось. Оторвался. Или – еще нет? Все-таки – нет?
Дима посмотрел на часы. Они показывали двенадцать часов пятьдесят девять минут. Всего лишь – без одной час. Остановились, что ли?
Неужели он сел в лифт в своем подъезде всего двадцать девять минут назад?
* * *
Станция «Автозаводская» неглубокая. Едва Дима ступил на лестницу, как услышал громыханье приближавшегося состава. «Нужно успеть!» – требовал мозг. А тело не слушалось. Скрежет тормозов. Поезд встал. На платформе показались вышедшие пассажиры. И только тут Полуянов наконец побежал. Механический голос уже объявлял: «Следующая станция «Павелецкая». Двери потянулись закрываться. «Держи!» – истошно выкрикнул Дима. Возглас отдался эхом, пассажиры вздрогнули над своими газетами-книгами. Парнишка, стоявший около последней двери, среагировал быстрей всех: прижал неумолимые врата ногой, и Дима ворвался в вагон. Состав тронулся. «Спасибо, брат», – поблагодарил Полуянов парня. «На здоровье!» – ухмыльнулся тот.
«Точно. На здоровье. А то и – на жизнь», – подумал Дима, падая на сиденье. Ноги его едва держали. Он жив, жив! Он оторвался! Уж в этом-то поезде их точно нет.
Состав несся в сторону «Павелецкой», и колеса мирно стучали, и в сердце пульсировала дерзкая, яростная радость: «Ушел. Убежал! От профессионалов – ушел!»
В том, что его преследовали профессионалы, Дима не сомневался. Он еще успеет подумать, кто они, и зачем они, и почему… А сейчас – он просто счастлив, и его переполняет гордость и нескромные мысли: «Ай да я, ай да Шумахер!»
Дима поднял голову и улыбнулся своим мыслям. Девушка с банкетки напротив ответила на улыбку. «Красотуля, стройняшка, на коктейль согласится», – немедленно, в автоматическом режиме, оценил случайную попутчицу мозг.
«Отлично. Раз на девок реагирую – значит, я в порядке, – порадовался за себя Дима. – Но извини, подруга. Не до тебя».
На «Павелецкой» он вышел. Неопытные пассажиры ломанулись к переходу-колбасе – где приходится топать чуть не километр. Дима ринулся к эскалатору. Поднялся, спустился – и вот он уже на Кольцевой, и его как раз ожидает поезд в сторону «Таганской». Дима растолкал толпу неловких провинциалов и вскочил в состав, когда двери начали закрываться. «Сейчас – точно ушел, – решил Полуянов. – Какими бы профессионалами они ни были».
Метро, мчавшееся само по себе, расхолаживало. Когда тебя везут, так и тянет откинуться на сиденье, расслабиться, уверить себя в том, что все хорошо. Что дикая погоня по пустынному проспекту имени кагэбэшника Андропова – просто нелепая случайность.
На «Таганской» Дима опять вышел. Сделал еще одну пересадку и доехал до станции «Китай-город». Здесь уж точно можно и остановиться, и оглянуться. Парни из «девятки» явно его потеряли.
Радость победы померкла. Да, хорошо. Он жив. Он – в относительной безопасности. Но – что дальше? Куда идти? Что делать?
Дима вышел из метро. Вокруг него тек большой равнодушный город. Мелькали озабоченные лица, сияли веселенькие витрины. Розовела пряничная церквушка. Ни одного праздношатающегося. Всем есть куда идти. Всем, кроме него.
В глаза бросилась неприметная вывеска: «Чебуречная». Маленькое кафе с истертыми ступеньками. На пороге стоит красномордый товарищ, разит перегаром на всю Солянку.
– Наливают? – коротко спросил Дима, кивнув на заведение. Добрый стакан сорокаградусной – вот чего ему сейчас не хватало.
– Кому наливают, – грустно протянул алкаш, – а кому… – Он развел руками.
– Не хватает? – спросил Полуянов. – Могу спонсировать. – Его охватил приступ благотворительности.
– Катька, зараза, все равно мне не нальет, – плюнул дядька и сделал неверный шаг в сторону метро.
Полуянов вошел в чебуречную. Здесь остро пахло кипящим маслом и перегаром. Заведение наполняли поддатые мужики. С кухни неслось шипенье жарящихся чебуреков. За стойкой возвышалась могучая тетка. «Вам чего?» – спрашивала она каждого посетителя. Получала ответ и громогласно ретранслировала его кассирше. Разнообразием заказы не отличались. Посетители просили как заведенные: «Два чебурека и сто водки».
Дима спросил не сто, а двести граммов кристалловки.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?