Текст книги "Исповедь черного человека"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ispoved-chernogo-cheloveka-77497.jpg)
Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы
Жанр: Исторические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Не чураясь даже пробежки, самый солидный студент из всей троицы достиг паровоза, который пыхал своими белыми усами, клубился серым паром, пугал красными колесами. У кабины машинистов Слон лихо свистнул в четыре пальца. Оттуда свесил голову парнишка не больно его старше – помощник машиниста, видать.
– Чего шумишь? – с сознанием собственного достоинства спросил тот.
– Скажи: какая у вас следующая большая остановка будет?
– А тебе на что?
– Если честно: очень надо, позарез, по личному делу. С меня причитается.
– Ну, раз позарез – через Барнаул мы едем. Через три часа там будем.
– Спасибо, друг!
Жанна с Галей тем временем погрузились в вагон, а Владислав с Радькой доводили до логического завершения свое намерение закупить горячительные напитки. Тем более и причина появилась – да какая! – отметить первый в мире запуск искусственного небесного тела в мировое пространство!
А студентки обживали негостеприимное пространство плацкартного вагона. Больше полусотни человек под одной крышей. Шестеро девчонок в импровизированном купе с жесткими полками. Впрочем, слава богу, теперь следовали они плацкартой – сюда, на целину, их везли в самых настоящих теплушках. Как в войну: в товарняках, приспособленных под перевозку граждан: с деревянными полатями в три яруса по периметру вагона, матрацами, набитыми сеном, и ведром в качестве отхожего места. Ехали они в Бийск долго, больше недели, с многочасовыми стоянками среди лесов, степей или на безымянном полустанке. Время студентов ничего не стоило, и рабочие их руки, по большому счету, вряд ли сильно были нужны. Недаром лет через пятьдесят появится версия (впрочем, документально до сих пор не подтвержденная), что освоение целины в середине пятидесятых понадобилось советскому руководству как операция прикрытия для строительства того самого космодрома в Байконуре – секретного военного полигона НИИП-5. Дескать, когда американские самолеты-шпионы будут фиксировать активную переброску эшелонов на наших южных границах, то станут думать, что русские свое сельское хозяйство развивают, а не сверхсекретный ракетно-ядерный объект возводят.
Идея, что запуск в мировое пространство искусственного тела надо отметить, видимо, витала в воздухе. Или, возможно, передалась от будущих авиационщиков к педагогам воздушно-капельным путем. Жанна вызвалась в экспедицию в вагон-ресторан. Сдуру пошла одна.
Она миновала тамбур, скрежещущую сцепку, и уже в следующем вагоне милые и привычные ей студенческие личики окончились. Начались чужие – темные, опаленные степью и солнцем лица. Грубые руки, надвинутые на глаза кепки или косынки до бровей. Или пестрые халаты, тюбетейки, кирзовые сапоги. Кто-то цокнул языком – явно в ее адрес. Кто-то гортанно сказал что-то на незнакомом языке, но явно сальное или обидное. Потому что все вокруг рассмеялись. Жанна стала понимать, что она, видимо, зря отправилась в эту экспедицию самостоятельно. И тут один из баев, заполнивших соседний вагон, перешел к оскорблению действием: когда она проходила мимо, звонко шлепнул ее по попе. Хохот в вагоне принял и вовсе гомерический размах. Ржал сам обидчик в пиджаке и сапогах. Ржали его спутники. Смеялись вертлявые подростки. Хихикали женщины и дети. И посреди всей этой ликующей плацкартной гопоты стояла Жанна, и на глаза ее навертывались слезы. И вдруг… Как с небес, словно каким-то чудом рядом с ней материализовался защитник. Герой. Рыцарь. В этой Вселенной он принял облик парня с привокзальной площади – а именно Вилена. Вилен, не рассусоливая долго, громадными своими ручищами схватил за лацканы пиджака ее обидчика. Тот начал восклицать вроде бы предостерегающе, а на самом деле испуганно: «Э! Э! Э, ты! Э!» Но студент, не обращая внимания, приподнял его с лавки и слегка встряхнул, а потом проговорил угрожающе:
– А ну-ка, давай, извинись перед девушкой – быстро!
– Да, а я что, – обрадованный тем, что хватка Слона слегка разжалась, зачастил парень, – чего я ей сделал-то? Ниче и не сделал!
– Извиняйся, живо! – левая рука Слона плотно схватила горло паскудника и слегка прижала. Тот стал растерянно озираться – однако ни один из тех, кто только что от души ржал над его «удачной» шуткой, не торопился прийти ему на помощь – все болельщики приняли отстраненный и скучающий вид. Отводили глаза. Жанна во все глаза рассматривала шутника – как новый и неизвестный науке вид доисторического животного. Как вредное насекомое, которому суждено вымереть по мере продвижения страны, а потом и всего человечества, к коммунизму.
– Ну, ладно, чего там, извини уж, пожалуй, – жалостливо протянул парень, вовсе не глядя на Жанну.
– Простишь его? – спросил у Жанны Слон – такой некрасивый, плечистый, рукастый – но такой верный и сильный.
– Прощу, чего уж там, – великодушно молвила девушка.
– Смотри у меня! – Вилен покровительственно пошлепал шутника по щеке.
Потом, с совершенно другим настроением, следом за своим спасителем, Жанна все-таки дошагала до вагона-ресторана. Там они купили бутылку портвейна и вернулись в плацкартный вагон педагогов. И имели большой успех. И выпили вместе со всеми по глотку, а потом вдвоем смылись от компашки и долго стояли в тамбуре у окна.
Вилен курил папиросы – тогда еще никто даже не думал бороться против курения, и курили все, и любой главный положительный герой в кино и книгах затягивался полной грудью, когда попадал в сложное положение. Они разговаривали, Вилен рассказывал о себе: секретный военный гарнизон в Сибири, отец – летчик. И его собственная мечта о небе, которая, когда не взяли в летное училище, привела в авиационный.
Он взял Жанну за руку. Приличная девушка не должна позволять, чтобы молодой человек брал ее за руку на первом свидании – но он ради нее уже совершил два подвига: впрыгнул в чужой поезд и утихомирил подонка. Поэтому она не стала манерничать и разрешила. А за окном тянулись поля и степи, и время от времени в тамбур приходил кто-нибудь из девчонок: вроде бы покурить, а на самом деле взглянуть на ухажера, которым вдруг, ни с того ни с сего, обзавелась Жанка.
А на прощание, через три часа, когда он выскакивал в Барнауле, она совершила еще один поступок против правил – позволила себя поцеловать, что было, конечно, совершенно возмутительно на столь раннем этапе развития отношений. Но, отчаянно возражала она мысленным оппонентам, у нас ведь совершенно необычное первое свидание! Он – рыцарь, и он получил, как положено рыцарю, приз, награду!
Глава вторая
У Вилена Кудимова (Слона) был абсолютно секретный, даже от ближайших друзей, блокнотик, в который он заносил свои задачи, планы и достижения. Там имелся также специальный раздел, посвященный женщинам.
Каждую из своих знакомиц Вилен после первой же встречи ранжировал по трем параметрам, которые обозначал тремя заглавными начальными буквами: «Л», «Ж» или «П». Первая, «Л», означала «любовь». «Ж» – соответственно, «женитьба». И, так как в те годы в стране совершенно не было секса – в том смысле, что слово «секс» не применялось для обозначения интимных отношений между мужчиной женщиной, для указания оных использовали эвфемизмы. Кудимов, к примеру, применял в своей практике слово «постель», или «П». Хотя, если быть до конца честным, имевшийся у него пока небольшой опыт по этой части он получил отнюдь не в постели. Однажды «это» происходило в лесу, в туристской палатке. Второй раз случилось в деревне на классическом сеновале. Вот и вся постель. Но все же она выгодно его выделяла на фоне очевидных девственников-сокурсников. И как каждый солдат носит в своем рюкзаке маршальский жезл, так и всякий парень двадцати с небольшим лет любую встреченную женщину прежде всего рассматривает с плотской точки зрения. И прикидывает, насколько велики шансы в упомянутую постель ее затащить.
Сама физиология делала ранг «П» для любого самца наиважнейшим. Однако Вилен был, в отличие от, скажем, павиана или шимпанзе, человеком разумным, к тому же будущим инженером. Поэтому он оценивал девушек далеко не только через призму «П»: постели, похоти или, если хотите, позыва. Нет, всякая заслуживающая внимания особь удостаивалась отметки по каждому из трех направлений, в зависимости от перспективности: насколько легко (или тяжело), нужно (или не нужно) достичь с нею упомянутого, а именно: «Л» – возвышенной любви, «П» – ублажения плоти в постели или «Ж» – счастья в законном браке. Вот и теперь ранжирования удостоились от руки Вилена не только Жанна, с которой он провел три часа в пути и сумел сорвать поцелуй, но и ее подружка Галя – хотя той он едва два слова сказал.
Молодой человек сошел на станции Барнаул с поезда, везшего девушек, и еще пару часов слонялся по перрону, прежде чем припыхтел товарняк, доставлявший в столицу маишников. Слава богу, руководители отряда не стали перед погрузкой устраивать еще одно построение и снова пересчитывать студентов – а в поезде, когда Слона хватились, Радька и Владик сумели его прикрыть: «В другой вагон сел». А ведь они почти не врали, он и вправду был в другом вагоне – только, к тому же, и в другом составе.
Вилену удалось смешаться на станции Барнаул с толпой высыпавших из вагонов студиозусов и вместе с ними проникнуть в свой собственный поезд. В отличие от девушек-педагогинь, следовавших в Белокаменную в относительном комфорте плацкартного вагона, маевцам снова подали теплушки. Они и рады стараться: расчехлили лозунги, оставшиеся с дороги туда, развесили их по бокам вагонов, только в транспарантах «Даешь целину!» – по-пижонски заменили слово «даешь» гордым «взяли».
Вилен отыскал свое место, тепло поприветствовал Радьку и Владика. Они, разумеется, не упустили шанса поехидничать:
– О, гусар вернулся!
– Как твой железнодорожный роман, Слонище?
Но зависти в словах друзей звучало больше, чем едкости. Лучшим ответом в подобном случае является молчание – за ним может скрываться все, что угодно. Вилен промолчал.
Он залез на верхние нары и улегся на набитый сеном мешок, руки под голову. Но не мечтать о Жанне он принялся. Кудимов был человек определенный и цельный – не верхогляд и фанфарон, как Радик, и не мечтатель Иноземцев. Потому он достал из кармана свой заветный блокнотик и проранжировал Жанну, с которой только что распрощался. По шкале «П» он поставил ей пять (по пятибалльной системе) – раз уж в ходе первого свидания сумел урвать поцелуй (да и чувствовал в девушке большой в этом смысле потенциал).
«Л» – то есть «любовь» – Кудимов обычно оценивал не в том смысле, насколько девчонке понравятся его ухаживания. Цветы, кино, конфеты, театры – какой, интересно, особе они могут НЕ понравиться? Нет, вопрос заключался в том, насколько ему самому будет интересно шататься с нею под ручку по паркам и сидеть в кино? И здесь он вывел Жанне твердую тройку. А потом подумал и переправил на четверочку с минусом. Если в ходе свидания с ней он окажется вознагражден – ну, в смысле «П», то есть постели, – тогда почему бы и не поухаживать?
Однако следовало еще подумать, надо ли ему вообще связываться с Жанной. Потому что в ней имелся всего один, зато серьезнейший и очевидный изъян: она была немосквичкой. Именно поэтому в графе «Ж», где Слон оценивал перспективы собственной женитьбы на той или иной красавице, он поставил девушке жирный кол. А мог вывести и ноль, и был бы прав. Потому что он уже далеко не романтик. И учится не на первом, втором и даже не на третьем курсе. И впереди маячит распределение. И главный способ добиться приемлемого назначения – в Москву или хотя бы в Подмосковье – сочетаться законным браком со столичной штучкой. На начальных курсах он еще мог себе позволить закрутить роман с девушкой из общежития. Но теперь, когда диплом катит в глаза, – надо ли время терять? Очень и очень следует над этим подумать.
Вилен, заодно уж, и второй девушке, Гале, – брюнетке, показавшейся ему твердой, своеобразной и мужественной, – оценки поставил просто из интереса и чтобы ей обидно не было. Насчет возможной «П» она получила твердую тройку. Женитьба на ней тоже никакими премиальными не светила (единица), а вот закрутить с ней любовь по правилам, с ухаживаниями и букетами, ему почему-то вдруг показалось интересным. Отчего-то представилось приятным пройтись с Галей по бульвару, по парку, поговорить о том о сем. Отчего-то показалось, что ему с ней будет интересно. Он и поставил ей в рубрике «Л» четыре с плюсом – ну, или пятерку с минусом, что, как считал, одно и то же.
Вилен, конечно, не знал и знать не мог, что в другом поезде, идущем тем же маршрутом – на Тюмень – Челябинск – Москву, – девчонки, которых он только что вписывал в клетки своей заветной таблицы, говорят о нем.
– Да что ты, Галка! – с жаром убеждала подругу Жанна. – Нисколько я в него не влюбилась, и не нравится он мне совсем! Просто он, этот парень, Вилен, он ведь меня в каком-то смысле спас, так ведь? Он, как рыцарь, подвиг совершил во славу прекрасной дамы, да? А дама – это в данной ситуации я. И сеньора должна же своего рыцаря вознаградить – перчатку там подарить с руки или цветок. Ну, у меня перчатки или цветка для него как-то не случилось – пришлось пожаловать ему поцелуй.
– И как он целуется?
– Брось, Галка! Какая разница, как он целуется? Я никогда больше, слышишь, никогда не собираюсь с ним целоваться. Еще чего! Да мы и не встретимся с ним больше ни разу. Никогда в жизни!
– Ох-хо-хо, Жанка, зарекалася бабка во двор не ходить!
* * *
Пользуясь авторской волей наподобие демиурга посещать, по собственному произволу, своих героев и подмечать в них легкие, порой едва уловимые движения души и мысли, перенесемся теперь к другому пассажиру товарняка Бийск – Москва. И с интересом отметим, что в тот же самый момент еще один человек думал о девушках, что уносились впереди них в плацкартном вагоне по направлению к столице. Владик устроился на нижних нарах, завернулся в собственную телогрейку и погрузился в блаженную дрему: испытания и тяжкая работа позади, впереди его ждет ставшая привычной Москва, и можно помечтать. Например, о будущей работе: большой светлый конструкторский зал, он в белом халате, пиджаке с галстуком… И вот он говорит, а все его внимательно слушают: «Компоновка изделия номер пять меня не удовлетворяет, надо еще поработать, товарищи»… И тут же почему-то находятся две девчонки со станции Бийск, Жанна и Галя, они тоже в строгих белых халатах и заглядывают ему в рот… А потом выясняется, что изделие, о котором он говорит, это тот самый спутник, про который сегодня сообщали по радио, и он нарисован на чертеже, прикнопленном на кульмане: острая ракета, забавные крылышки. А чертеж вдруг становится из черно-белого цветным, красненьким, вспархивает с ватмана и взлетает под самый потолок огромного зала, и все начинают аплодировать, и девушки, Жанна и Галя, обе бросаются и наперебой целуют его… Он спит и понимает, что спит и ему это снится…
Владислав отчасти воспринимал жизнь словно последовательность испытаний – разной природы и различной степени сложности, – через которые требовалось пройти. По мере того как он их проходил, судьба расплачивалась с ним различными наградами – а если он жизненный экзамен вдруг, к примеру, заваливал, выдумывала ему наказание. Так было с поступлением в институт – он выдержал проверку на «хорошо» и «отлично», а в качестве приза получил столичный вуз и всю Москву вместе с ее театрами, библиотеками, девушками и другими искусами. Так и теперь – он выдержал два месяца физической работы на целине, и ни ему самому, ни тем более его товарищам не в чем упрекнуть его. Он даже заработал немного денег (вот и приз!), но, главное, с чувством исполненного долга может теперь отсыпаться на нижних нарах товарняка Бийск – Москва. Ну, и не только отсыпаться, но и мечтать, конечно. О новых поверках судьбы (если выражаться высоким штилем), которые ему еще предстоят впереди и через которые он с честью пройдет. И сейчас его манила мечта о чистом, красивом конструкторском бюро, в котором он – в компании таких же, как он, парней и мужчин, увлеченных своим делом, – будет проектировать или конструировать что-то Очень Важное – новый сверхзвуковой самолет, например, или ракету. И даже не имело особого значения, где будет находиться это чистое, красивое конструкторское бюро: в Москве, а может быть, в Академгородке в Сибири или в секретном военном городке. В столице, конечно, предпочтительней – но решающего значения место его будущей прописки не имело. Как не играл даже особой роли вопрос, сколько – то есть какую зарплату он будет получать за свой труд. У всех молодых инженеров, проектантов или конструкторов, ракеты они делают или мясорубки, заработок после окончания вуза был примерно одинаковый – около тысячи рублей[1]1
Здесь и далее цены указаны до деноминации 1961 года.
[Закрыть]. Конечно, те, кто занимается ракетами или самолетами, вестимо, имеют – в отличие от проектантов мясорубок – надбавки: за вредность, секретность и прочее. А если надеть погоны, то оклад еще как минимум в два раза увеличится! Но, видит бог, совсем не деньги все определяли. Просто не хотел Владислав проектировать мясорубки – хотя признавал громадное их народнохозяйственное значение.
Его тяга к небу была, правда, исключительно книжной. Он не строил планеры, не занимался в авиамодельном кружке, не посещал аэроклуб – да и не было в Энске, откуда он родом, ни того, ни другого, ни третьего. Зато Владик знал имена и биографии всех летчиков, спасавших челюскинцев, проштудировал книжку Перельмана «Межпланетные путешествия» и даже пытался читать труды Циолковского. А в вузе пошел в кружок высотных полетов, или стратосферный кружок – так называли, чтобы всуе и для маскировки не употреблять слово «космос», – секцию, где занимались полетами космическими. И они втроем, с Радькой и Слоном, даже сделали курсовую работу под названием «Основные принципы построения аппарата для пилотируемого заатмосферного полета». Ругались между собой по-страшному, чуть не разбежались навсегда – однако курсовик все-таки доделали, защитили и получили все трое «отлично».
Придумывать, а потом создавать то, чего никогда не было прежде, что-то совершенно новое, казалось для Владика чрезвычайно увлекательным. Новый аппарат! Да еще для космоса! Это вам не мясорубка!
И теперь Владик возвращался в Москву в предвкушении. Аж под ложечкой подсасывало. Словно он свидание с девушкой предвкушал. Однако на сей раз чувство было связано не с девчонкой, а с будущим делом. С работой.
* * *
И предчувствия его не обманули.
Едва они приехали, снова заселились в свою мансарду и появились в институте, у доски расписания и приказов их нашла секретарша из деканата.
– Рыжов! Иноземцев! – крикнула она недовольным тоном. – Срочно в деканат! Для вас там телефонограмма пришла!
Телефонограмма?! Ни разу в жизни ни Радию, ни Владиславу сроду никто не направлял никаких телефонограмм. Телеграммы – были, родители слали, и порой они, студиозусы, подавали ответы: СДАЛ ФИЗИКУ ОТЛИЧНО ВЫЕЗЖАЮ КАНИКУЛЫ ДВАДЦАТОГО ВЛАДИСЛАВ. А вот телефонограммы! Телефонограммы были из совсем другой, не студенческой, жизни. Они принадлежали миру кино, книг, миру больших начальников, ученых и специалистов. Никто из парней не знал и не догадывался, что довольно скоро в их повседневный обиход войдут и телефонограммы, и совсем не известные им (как и большинству населения Союза) ВЧ-граммы.
– А мне, Евдокия Серафимовна? – переспросил стоявший рядом Слон. В его голосе прозвучала нотка зависти к товарищам (но и, на всякий случай, обволакивающие интонации по отношению к женщине-секретарю). – Мне что-нибудь прислали?
– А тебе, Кудимов, нет ничего.
Сопровождаемые Евдокией, они, все трое, и Вилен за компанию, отправились в деканат. Телефонограмм оказалось две, по одной на каждого: обе как под копирку написанные, только фамилии получателей разные и время… Для Владислава: «Владиславу Иноземцеву явиться на кафедру завтра, одиннадцатого октября, в 15:00». Для Радия – все то же самое, только время значилось другое: 15:30.
– А кто передал? И зачем явиться? Для чего? – наперебой забросали они секретаршу вопросами. Несмотря на полное непонимание – а зачем их, собственно, вызывают, – и Радька, и Владик почувствовали воодушевление. Из-за гадости телефонограмму посылать не будут. В случае какой-то бузы присылают обычно повестку.
Слон тоже стоял тут, рядом, и старательно делал вид, что ему все равно.
– Не знаю я ничего, мальчики, – выполнив поручение, Серафимовна помягчела.
– Но кто телефонограммы прислал, вы сказать можете?! – воскликнул Владик.
Секретарша оглянулась вокруг, придвинулась к парням и понизила голос:
– Прислали из какого-то почтового ящика. Подмосковного, – а потом откинулась на стуле и, показывая, что она и без того слишком многое позволила мальчишкам, проговорила тоном выше, хотя и раньше никто, видит бог, не собирался их подслушивать: – А теперь все, идите, не мешайте работать!
Надо ли говорить, что парни немедленно начали строить различные предположения, в уме и вслух: с чем связан вызов. Во всеуслышание, правда, они, старательно избегавшие в жизни пафоса, отдавали предпочтение различным юмористическим вариантам, среди которых было:
– их посылают в повторную срочную командировку на целину в связи с недогрузом полуторки бортовой номер 30–77;
– нет, им официально предложит руку и сердце известная мымра, доцент кафедры марксизма-ленинизма Клара Величко;
– нет, их запустят на следующем спутнике в роли подопытной собачки – нет, домашней свинки! Нет, белой лабораторной мыши!
Так они и развлекались, возвращаясь из института вдвоем – Радий и Владька. Разом помрачневшему Вилену вдруг зачем-то понадобилось в библиотеку. Он их покинул. Парни подозревали, что тот попросту расстроен и не хочет видеть друзей, перед которыми вдруг открылась перспектива, наполовину распахнулась некая дверь, а перед ним – нет.
Друзья поехали на метро, потом на автобусе. Что поделаешь: новый корпус общежития еще только строили. Друзья снимали на троих, как они называли (с легкой руки Владика), мансарду. А именно: в частном доме, неподалеку от вуза, в Тушине, арендовали у хозяев второй этаж, на самом деле то был чердак, лишь минимально утепленный. Комнату нашел Вилен, он же условился о цене – сперва платили триста рублей в месяц, для троих более чем приемлемо. А в какой-то момент, после второго курса, тот же Вилен, неутомимый организатор, вместо денежного вознаграждения договорился с хозяевами о гешефте, а подбил на него Владика.
Идея заключалась в следующем: сдать за хозяйского сына вступительные экзамены в институт, не в такой сложный, как МАИ, – а в строительный. Экзамены ведь те же: математика, физика, химия, русский, английский. За успешную сдачу – Вилен условился – они до самого конца института смогут проживать в комнатухе бесплатно! Сам он не брался – ни физику с математикой, ни русский не знал он настолько, чтобы уверенно пойти и чужие вступительные скинуть. Он и свои собственные еле-еле на четверки натянул. Вот и уговаривал Владислава. Тот отказывался – не привык ловчить и обманывать. Но Вилен убеждал: «Это и не обман вовсе, если человек способный, он и сам бы поступил, мы его просто страхуем. А если тупой – его все равно выгонят!»
Владик отмахивался, говорил: вон, лучше Радьку возьми, он тоже в школе хорошо учился, с золотой медалью окончил! А Слон отвечал: Радий – он приметный, весь аж светится, как имя его, да и не похож он на Павла (хозяйского сына). В конце концов Владька сдался, пошел и по чужому паспорту спихнул все пять вступительных на «хор» и «отл», так что сын хозяев стремительно в свой строительный влетел. И, кстати говоря, до сих пор из него не вылетел. Поэтому их ловкое трюкачество, можно считать, никому не навредило. Зато друзья – хозяин не обманул! – за свой чердак больше не платили.
Зимой, правда, там холодновато было. Особенно если хозяева куда-то уезжали и печь у себя внизу не топили. Тогда к утру на чердаке даже вода в рукомойнике замерзала.
Умывались, да, из него, из рукомойника. Зато летом плескались на улице, у березки. Ну, и в удобства, вне зависимости от сезона, бегали во двор.
Первое время это Владика тяготило. Он, как-никак, – единственный из всей компании! – в отдельной квартире у себя в городе проживал. Правда, ванной у него, как и у всех, не было, грели воду, мылись в кухне в тазах. Ну, и в баню ходили. Зато водопровод и ватерклозет у Владислава дома в Энске имелись. А Радьке и Вилену к спартанским условиям было не привыкать. Радик родом из села. Какие там в избах удобства! А Вилен по гарнизонам с отцом мотался и тоже проживал далеко не в хоромах. Да что говорить! Девяносто процентов страны мыться ходило в баню, а по нужде – до ветру. Таких буржуев, как Владик, по пальцам руки посчитать, только в Москве и Ленинграде. Ну, может, еще в Киеве и других столицах союзных республик.
А Владьку угораздило: поселиться в самой Москве, но привыкать к спартанским условиям. Но ничего, притерся к пятому курсу.
Ему мансарда, в которой они проживали, нравилась. Нравилась скошенная крыша и большое окно в ней. Кровать с металлическими шарами и продавленной панцирной сеткой – на ней было удобно качаться, размышляя. Или убаюкивать себя перед сном. Такие же лежанки имелись у Радика и у Слона. Однако у койки Владислава имелось выгодное преимущество, которым он весьма дорожил: на нее очень удачно из косого окна падал свет – было удобно читать и заниматься.
Кроме трех кроватей, в комнате помещался рабочий стол. И кульман они на первом же курсе купили, скинулись, взгромоздили на чердак – для черчения, «начерталки», а потом и курсовых. Еще имелась самодельная этажерка, которую Радик с Владиславом смастерили для книг (Слон для нее доски раздобыл – купил у сторожа на стройке за бутылку). К концу учебы из литературы, которую покупал в основном Владик (или ему дарили), на этажерке выросла неплохая библиотечка – в том числе его любимая желтоватая книга Ильфа и Петрова издания сорок восьмого года. Когда на чердак забирались гости – и даже проверенные, и даже девочки, – он прятал ее под матрас, чтобы не было искушений. А то еще выпросят почитать, а после затеряют: и книжку потеряешь, и, возможно, друга.
В жилище Владика устраивало практически все – даже приставная лестница, по которой требовалось карабкаться к ним на второй этаж, как обезьянам или матросам. И когда им на третьем курсе предложили переселиться, наконец, в общагу, они отказались – тем более платить за комнатуху уже не требовалось.
…Дома, у хозяев, Владика ждала телеграмма. Телеграмм он не любил, потому что не ждал от них ничего хорошего. Но в этот раз депеша оказалась приятной. Хозяйка показала ему уже распечатанный полуконверт: ВЫЗЫВАЕТЕСЬ НА ПЕРЕГОВОРЫ 10 ОКТЯБРЯ В 1800. 1800 – означало восемнадцать ноль-ноль: телеграфисты так экономили количество слов. «От мамы», – улыбнулся Владислав, и наплевать ему было, что хозяйка свой нос в сообщение сунула. Она еще и сама принялась объяснять свою нескромность, хотя ее никто не спрашивал, с обескураживающей прямотой: «Я ж должна знать, вдруг что-то срочное для тебя прислали».
Время уже подходило к шести, и молодой человек стремглав бросился на почту.
Сколько ни бывал на переговорных пунктах Владик – и в Москве, и в родном городе, и даже на целине, – вечно в них было жарко. И топили слишком сильно, и много людей дышали. И постоянно на этих переговорках столпотворение было. Кто-то ждал (порой безуспешно) вдруг оборвавшейся связи с пунктом N, кто-то – не пришедшего вовремя на разговор контрагента, а иной загодя приходил, чтоб не пропустить назначенное время. И часто народ в очередях нервничал. Особенно дамочки. Потому и дышали учащенно. Все-таки тревожно: что тебе вдруг скажут из-за тридевяти земель. Да и мысль, что твою беседу подслушивают, вольно или невольно, как минимум человек пять из очереди, не считая двух телефонисток на разных концах провода, спокойствия духа тоже не добавляло. Вот и сейчас, несмотря на первый в этой осени по-настоящему холодный день, на переговорке изнывала от жары очередь человек из десяти: уже в пальто, в ватниках, женщины в большинстве в шерстяных платках. Из одной из кабин доносился надрывный, хорошо поставленный голос дамочки:
– Разве ты не понимаешь, Алексей, что я тебя жду? Очень жду!
Почему-то кабины на переговорных пунктах – специально, что ли? – делались такими, что вечно с трудом закрывались. Во второй будке мужчина судорожно стискивал одной рукой дверь, другой прикрывал трубку (которую держал плечом). В такой страшно неудобной позе он то ли в любви объяснялся – а может, просто докладывал провинциальному начальнику, что тяжко заболел и вынужден взять больничный.
Владик отметился у телефонистки, что пришел, и стал ждать вызова. И довольно скоро, не прошло и получаса, барышня из-за своего прилавка выкрикнула:
– Энск, третья кабина!
Парень бросился туда и через минуту услышал голос матери, и даже перестал обращать внимание, что его могут слушать все эти люди на почте (а уж телефонистка – наверняка). Закричал:
– Мамочка, привет! Что-то случилось?
Все-таки от срочных вызовов на переговоры сердце бывало не на месте – хотя самые неприятные известия все-таки сообщали обычно напрямую, телеграфом.
И сразу потеплело, как услышал звенящий от радости мамин голос:
– Все хорошо, Владик, просто хотела тебе сказать, что мы скоро увидимся!
– Как?!
– Я приезжаю в Москву! Представляешь?! На целый месяц! На курсы повышения квалификации. Жить буду в гостинице.
– Как хорошо! А когда ты едешь?
– После ноябрьских.
– О, замечательно! Повидаемся.
– Да! И сходим в театр. Ты поведешь свою старушку-маму в театр?
– Ну, во-первых, ты совсем не старушка. А во-вторых, с большим удовольствием. Я как раз постараюсь достать хорошие билеты. В месткоме или непосредственно в кассах.
– А как ты себя там чувствуешь, сынок?
Тут началось обычное мамино занудство: не болеет ли он, как учеба и появилась ли у него девушка. А что вы хотите: Владик у нее единственный сын, растила без мужа, в войну его чудом сберегла – как же за ребенка не волноваться!
Владик на вопросы о здоровье и о девушке отвечал односложно, с трудом скрывая, и от мамы, и от очереди, свое раздражение. Высказался, отчасти работая на публику:
– Ма, да какие там девушки?! Первым делом у нас ты же знаешь что – самолеты. – И, чтобы перевести разговор, спросил: – Как там Аркадий Матвеевич?
Аркадием Матвеичем звался отчим. Вернее сказать, не отчим, а новый мамин муж. А еще точнее, даже не муж – они не расписывались, а просто, как формулировалось в милицейских протоколах, сожитель. По сути, он был, конечно, маминым мужем. Спали они вместе и теперь, когда Владик в Энске не жил, даже заняли бывшую его комнату, и ему, когда приезжал домой на каникулы, приходилось дрыхнуть в одном помещении с бабкой. Раньше, когда отчим еще не вернулся из своих мест отдаленных, диспозиция была иная: у Владислава имелась в распоряжении своя собственная, персональная опочивальня (она же кабинет), а мамочка спала в другом покое с бабушкой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?