Читать книгу "Святитель Тихон. Патриарх Московский и всея России"

Освобождение Патриарха и укрепление церковной иерархии (1923)

В начале 1923 года Патриарха Тихона перевели из Донского монастыря в тюрьму ГПУ на Лубянке, где его регулярно допрашивали Тучков и Агранов. Обращение с ним, по его собственным словам, «не было особенно крутым»: ему предоставили комнату-камеру и даже готовили постную пищу, потому что другой он не вкушал, но мучительными были полная изоляция от паствы и тревога за Церковь. После тридцати восьми дней тюремного заключения Патриарх снова был переведен в Донской монастырь под домашний арест.

16 марта 1923 года Агранов предъявил Патриарху Тихону постановление, в котором святитель обвинялся в призывах к свержению советской власти и возбуждении масс к сопротивлению законным постановлениям правительства. Патриарх признал себя виновным в предъявленных ему обвинениях. Агранов настойчиво вел переговоры и уверял Святейшего Патриарха, что можно улучшить отношение властей к Церкви, если Патриарх пойдет на определенные уступки. Видя бедственное положение Церкви, святитель Тихон вынужден был согласиться. 16 июня он обратился в Верховный суд с заявлением: «Будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к советской власти враждебно, причем враждебность из пассивного состояния временами переходила к активным действиям, как-то: обращение по поводу Брестского мира в 1918 года, анафематствование в том же году власти и, наконец, воззвание против декрета об изъятии церковных ценностей в 1922 году. Все мои антисоветские действия, за немногими неточностями, изложены в обвинительном заключении Верховного суда. Признавая правильность решения суда о привлечении меня к ответственности по указанным в обвинительном заключении статьям Уголовного кодекса за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих поступках против государственного строя и прошу Верховный суд изменить мне меру пресечения, то есть освободить меня из-под стражи. При этом я заявляю Верховному суду, что я отныне советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и от внутренней монархически-белогвардейской контрреволюции» [2, с. 101].

27 июня охрана ГПУ в Донском монастыре была снята и Патриарх освобожден из-под стражи. Когда Тучков снял стражу в покоях Патриарха в Донском монастыре и объявил узнику что отныне ему дозволяется выходить и выезжать куда угодно и принимать кого угодно, Святейший Патриарх в тот же день на извозчике отправился на Лазаревское кладбище, где при стечении несметной толпы православных погребали дорогого сердцам верующих москвичей отца Алексия Мечева. При появлении Патриарха, в белом клобуке и в своем обычном одеянии, толпу охватило ликование. Плача от радости, православные христиане подходили под благословение к Святейшему, а потом выпрягли лошадь из экипажа и повезли его. На всем протяжении этой процессии экипаж забрасывали цветами, и Патриарх воочию смог убедиться в том, что паства не покинула его, не ушла от него к обновленцам. Во время его первой службы после заточения не только собор Донского монастыря, но и вся паперть и площадь перед собором были запружены народом. По окончании литургии Патриарх Тихон вышел для служения молебна в монастырский двор и молился вместе с паствой, а затем многие часы благословлял молящихся. Вот как описывает Патриарха современник этих событий: «Спокойный, умный, ласковый, широко сострадательный, очень просто одетый, без всякой роскоши, без различия принимающий всех посетителей. Патриарх лишен, может быть, пышности, но он действительно дорог тысячам малых людей, рабочих и крестьян, которые приходят его видеть. В нем под образом слабости угадывается крепкая воля, энергия для всех испытаний, вера непоколебимая… Постоянные изъявления сочувствия и преданности, которые он получает со всех концов России, делают его сильным и терпеливым…» [2, с. 102]

Заявление Патриарха Тихона в Верховный суд и его освобождение из-под стражи вызвало, не столько в России, сколько среди эмигрантов, недоумение, смутило и озадачило одних, обескуражило и даже раздосадовало других. Много было толков о том, отчего власти пошли на компромисс и не осуществили свой замысел казнить Патриарха. Говорили о положительном влиянии общественного мнения Запада, о ноте Керзона, о, разумеется, совершенно несбыточной войне европейских держав с Советами в отместку за Патриарха. Еще одна версия – освобождение Патриарха Тихона было результатом борьбы внутрипартийных группировок за власть: одна из таких группировок хотела использовать святителя как козырь в своей игре. Более-менее официальным считается такое мнение: большевики испугались непредсказуемых последствий внутри страны в случае казни Патриарха и поэтому не стали устраивать судебного процесса.

Сам святитель Тихон, когда ему задавали вопрос о покаянии перед безбожной властью, отвечал: «Пусть погибнет имя мое в истории, только бы Церкви была польза» [5, с. 277].

Вскоре после освобождения Патриарх Тихон с амвона в Донском монастыре прочел послание, которое во многом давало ответ, почему он пошел на компромисс с властью: прежде всего ради того чтобы преодолеть раскол в Церкви. Он осудил раскольников, которые «отделили себя от единства тела Вселенской Церкви и лишились благодати Божией, пребывающей только в Церкви Христовой. А в силу этого все распоряжения не имеющей канонического преемства незаконной власти, правившей Церковью в наше отсутствие, недействительны и ничтожны. А все действия и таинства, совершенные отпавшими от Церкви епископами и священниками, безблагодатны, а верующие, участвующие с ними в молитве и таинствах, не только не получают освящения, но подвергаются осуждению за участие в их грехе… Выйдя из сети заключения и ознакомившись подробно с положением церковных дел, мы снова восприемлем наши святительские полномочия, временно переданные заместителю нашему митрополиту Агафангелу, но им по независящим обстоятельствам не использованные, и приступаем к исполнению своих пастырских обязанностей» [2, с. 103].

Послания Патриарха этого периода твердо очерчивали тот курс, которым отныне будет следовать Церковь, управляемая святителем Тихоном: верность учению и заветам Христа, борьба с обновленческим расколом, признание советской власти и отказ от всякой политической деятельности.

Практически одновременно с освобождением Патриарха из заточения в Москву из ссылки возвратился епископ Иларион (Троицкий). Ревностный и блестящий проповедник, человек удивительного обаяния, общительный и остроумный, епископ Иларион снискал глубокое уважение у московского духовенства и паствы. Он становится ближайшим помощником Патриарха, по поручению которого епископ Иларион взял на себя самое трудное – переговоры с Тучковым и добился отмены регистрации приходов и снижения налогов с храмов и духовенства.

Для управления Русской Церковью Патриарх Тихон создает Временный Патриарший Священный Синод. В него вошли: архиепископы Тверской Серафим (Александров), Уральский Тихон (Оболенский) и епископ Верейский Иларион (Троицкий). По поручению Патриарха они начали переговоры с обновленцами об условиях восстановления церковного единства. Такие переговоры чаще всего оканчивались ничем, поскольку и для идейных обновленцев, и для карьеристов, вступивших в сговор с ГПУ, неприемлема была сама личность Патриарха Тихона. К тому же эти переговоры очень смущали православных, видевших в обновленцах разрушителей и палачей Церкви.

Однако не только обновленцы – явные враги Патриарха и Церкви, но и часть православного духовенства и епископата были недовольны действиями Патриарха. Некоторые осуждали святителя за покаяние перед советской властью и отказ от мученического венца, другие обвиняли Предстоятеля Русской Церкви в том, что он не смог предотвратить возникновение обновленческого раскола, кого-то смущало то, что Патриарх Тихон по-прежнему находится под судом и в любой момент может быть арестован.

Для ответа на все эти вопросы в Донской обители, ставшей резиденцией Святейшего Патриарха, был созван Малый Собор епископов. Собравшиеся в Донском монастыре епископы обсудили создавшееся в Церкви положение и, осудив обновленцев, подтвердили свою незыблемую преданность Святейшему Патриарху Тихону. Вот как писал об этом святитель Тихон: «Православный Русский епископат, получив разрешение на собрание, еще в июле соборным голосом осудил обновленцев, как схизматиков, а ко мне обратился с просьбой снова стать во главе Русской Церкви и быть ее Кормчим до того момента, когда Господу Богу угодно будет даровать мир Церкви голосом Всероссийского Поместного Собора и засвидетельствовать пред всем миром нашу правду» [3, т. 1, с. 226].

Большую роль в Малом Соборе епископов сыграли архиереи-«даниловцы», чьим признанным лидером был епископ Феодор (Поздеевский), до 1917 года ректор Московской духовной академии, пребывавший на покое в Даниловом монастыре. С самого начала смуты Епископ Феодор отстранился от административных попечений, затворился в монастыре, но сохранил весьма сильное влияние на духовенство. Епископ Феодор был вдохновителем бескомпромиссной линии церковной политики, опорой для непримиримых архиереев и священников. В Даниловской обители жил и епископ Пахомий (Кедров), частыми гостями бывали близкие Преосвященному Феодору по настроению митрополит Серафим (Чичагов), архиепископы Гурий (Степанов) и Серафим (Самойлович), да и многие другие архиереи, приезжавшие в Москву. Патриарх Тихон в шутку называл Данилов монастырь конспиративным Синодом.

«Даниловцы» единодушно признали деятельность Патриарха безукоризненной и незапятнанной, а возможный уход Святейшего Патриарха от церковного руководства они оценили как страшную пагубу для Церкви. При этом надо заметить, что владыка Феодор не испытывал пиетета к святителю Тихону, его раздражала сама манера поведения Патриарха – его добродушие, открытость, склонность к шуткам и веселости. «Все хи-хи, ха-ха и гладит кота» [2, с. 105], – так характеризовал владыка Феодор Патриарха. Не был он доволен и ближайшим окружением Патриарха, говоря, что «Иларион погубит Патриарха и Церковь. Если Патриарх уйдет, то власть уже не даст выбрать нового Патриарха. Русская Церковь тогда развалится» [2, с. 105].

Также «даниловцы» решительно высказались против переговоров с обновленцами и призвали Патриарха не идти на большие уступки властям.

Освобождение Патриарха послужило толчком к массовому возвращению в Церковь священнослужителей из обновленческого раскола. Храмы, захваченные раскольниками, после покаяния настоятелей окроплялись святой водой и заново освящались.

27 августа митрополит Сергий (Страгородский), выдающийся иерарх и глубокий богослов, один из столпов Русской Церкви, должен был ради церковного блага принести свое покаяние перед Патриархом всенародно. Сам святитель Тихон готов был принять покаяние давнего соратника келейно, но «конспиративный Даниловский синод» высказался в том духе, что «меморандум трех», подписанный митрополитом Сергием, многих ввел в искушение.

Без мантии и клобука, без архиерейской панагии и наперсного креста стоял он на амвоне перед восседавшим на кафедре Патриархом и глухим, дрожащим голосом произносил покаянные слова. Совершив земной поклон, он сошел с солеи, приблизился к кафедре, сделал еще один поклон, и тогда Святейший Патриарх вручил ему мантию и святую панагию с крестом, белый клобук и посох. Патриарх Тихон, смотревший до сих пор на митрополита со строгой скорбью, улыбнулся, с ласковой шутливостью взял раскаявшегося владыку за бороду и, покачав головой, сказал: «И ты, старый, от меня откололся» [5, с. 275]. Тут оба они не выдержали, заплакали и обнялись. А затем они совместно отслужили Божественную литургию.

Других каявшихся в отпадении архипастырей Святейший Патриарх принимал и прощал келейно.

Несмотря на заявления и послания Патриарха с выражением лояльности советскому правительству, сохранялся запрет на поминовение имени Патриарха за богослужением. Оно приравнивалось к публичному изъявлению хвалы заведомым врагам советской власти. Прокурорское разъяснение предупреждало, что «служители культа, которые будут продолжать такое поминовение… как лица социально опасные, на основании декрета ВЦИК от 10 августа 1922 года, будут представляться в Особую комиссию при НКВД для высылки в административном порядке с заключением на три года в лагерь принудительных работ» [2, с. 108]. Из-за сложившихся обстоятельств поминовение совершалось по-разному: одни священники решались называть Патриарха Тихона полным именем и титулом, навлекая на себя опасность ареста и ссылки, другие поминали Святейшего Патриарха Московского и всея России без имени, а третьи и вовсе только местного архиерея.

При этом власть продолжала давление на Церковь и Патриарха. Напоминая Патриарху о том, что он в одном из своих посланий одобрил введение григорианского календаря, Тучков в сентябре 1923 года требовал ввести и в Церкви новый календарь. В России григорианский календарь был введен декретом советской власти и потому воспринимался в народе как советский календарь. Великие праздники оставались еще выходными днями, но обновленцы справляли их по григорианскому, а православные по юлианскому календарю. «Получалась путаница и лишние невыходы на рабочее место, простои» [2, с. 106], – сетовал Тучков, выставляя на первый план хозяйственные и административные соображения. А тут еще его требования получили подкрепление в решениях Константинопольского всеправославного совещания, состоявшегося в мае-июле 1923 года. Патриарший Синод решил последовать примеру Константинопольской Церкви, причем сделать это предполагалось как можно скорее, со 2 октября, чтобы не сокращать Рождественский пост. По поручению Патриарха епископ Иларион составил текст патриаршего послания, разъясняющего действие Синода, которое должно было успокоить верующих. Но Тучков не разрешил печатать это послание для рассылки по епархиям, в газетах же только сообщили о том, что «тихоновская Церковь вводит новый календарь». В московских церквах уже в октябре богослужение совершалось по григорианскому календарю, в провинции же все оставалось no-старому поскольку там еще не получили послания Патриарха. Но время шло, и подходящий момент был упущен. Теперь если ввести новый календарь, то из богослужебного года исчезнут 13 дней и Рождественский пост будет нарушен. Тогда Патриарх Тихон, к великой радости большинства православных, вынужден был отказаться от введения нового, григорианского календаря в текущем году. 8 ноября Московский Епархиальный совет распорядился о возвращении московских церквей к календарю юлианскому. Раздосадованный неудачей, Тучков велел срочно напечатать патриаршее послание о введении нового календаря и вывесить его в разных местах Москвы, но было поздно. Таким образом вопрос о перемене календаря для Русской Православной Церкви окончательно отпал.

Затем, в ноябре 1923 года, Тучков впервые после освобождения из-под ареста вызвал к себе Патриарха Тихона и настойчиво требовал примириться с обновленцами, в частности, с евдокимовским синодом – обновленческой группировкой, возглавляемой Евдокимом (Мещерским), одним из авторов «меморандума трех»; в противном случае грозил Патриарху новым арестом. Патриарх отвечал решительным отказом, а близким своим объяснял, что теперь, когда он спокоен за судьбу Церкви, он с радостью пойдет и в тюрьму. Сразу после посещения Тучкова Патриарх сделал письменное распоряжение о Местоблюстителе Патриаршего Престола, назначив им митрополита Ярославского Агафангела, а в случае, если он не сможет взять на себя это поручение, – митрополита Казанского Кирилла. Через несколько дней ГПУ арестовало ближайшего и бесценного помощника Патриарха епископа Илариона. За неделю до Рождества Христова святителя привезли в Кемский лагерь, и он, человек удивительной жизненной энергии, полный духовных и физических сил, сказал своим соузникам: «Отсюда живыми мы не выйдем» [2, с. 107].

Последние годы (1924–1925)

После ареста епископа Илариона ближайшим помощником Патриарха становится архиепископ Крутицкий Петр (Полянский). 15 января 1924 года Патриарх Тихон и Патриарший Синод в составе архиепископов Крутицкого Петра, Уральского Тихона (Оболенского) и Тверского Серафима (Александрова) издают постановление о непризнании каноничности обновленческой иерархии. Тогда же появился указ Патриарха о поминовении советских властей за богослужением, в ответ было обещано терпимо относится к «нелегальным», как их называл Тучков, тихоновским Высшему и епархиальным церковным управлениям. Этот указ, принятый под давлением все той же власти, должен был продемонстрировать лояльность Церкви по отношению к большевикам. Тучков рассчитывал, что это вызовет новый раскол среди верующих. К тому же отказ священнослужителей исполнять этот указ будет хорошим основанием для принятия репрессивных мер против них. Тучков настойчиво требовал, чтобы в молитвенном поминовении обязательно присутствовали слова «советское правительство», но в этом ему было отказано и разъяснено, что такое словосочетание невозможно на церковнославянском языке. «О стране Российской и властех ея» стали молиться в храмах. Такое поминовение, несмотря на безбожие высшей власти, не противоречило заповедям Христовым и заветам древней Церкви, гонимой императорами-язычниками и молившейся за них. И все же многим священникам указ Патриарха пришелся не по душе. Иные диаконы и иереи слово «властех» старались произнести невнятно, так что получалось скорее «о стране Российской и областех ея», верующие же в первую очередь принимали это как моление о смягчении сердец властителей, об их вразумлении и прекращении преследований Церкви Христовой.

В ответ власти также пошли на небольшую уступку: 21 марта 1924 года Президиум ВЦИК принял постановление о прекращении дела Патриарха Тихона и его сподвижников. Но святитель Тихон не мог успокоиться лишь на этом. 12 апреля 1924 года Святейший Патриарх обратился к Калинину (после предварительной встречи и беседы) с официальным письмом, в котором ходатайствовал о легализации Священного Синода и епархиальных управлений на местах. Патриарх напоминал и о том, что архиереи, дела которых были прекращены по тому же постановлению, что и его, «не только не освобождены, но, как передают, высылаются в административном порядке в Бухару. Ходатайствую и об этих лицах, – заканчивал свое письмо Патриарх, – ибо, отбывая предварительное заключение, и не малое время, они не могли совершить каких-либо новых заслуживающих кар преступлений» [2, с. 110]. Положительного ответа на ходатайство Патриарха не последовало.

Испугавшись, что положение их пошатнулось, некоторые обновленческие деятели пытались найти примирение с Патриархом в расчете на то, что им удастся склонить его на компромисс и принять их без покаяния, что даст им возможность влиять на принятие решений в Патриархии. Эти расчеты, естественно, нашли поддержку и со стороны Тучкова. В марте 1924 года из Петрограда в Москву приехал живоцерковник Красницкий, оказавшийся не у дел в обновленческом синоде. В течение шести недель он вел переговоры с Патриархом Тихоном и его ближайшими помощниками, которые закончились заявлением, поданным им на имя Патриарха 19 мая: «Прошу Ваше Святейшество принять меня и моих собратьев, которые пожелают последовать моему примеру, в молитвенно-каноническое общение и благословить потрудиться на восстановление церковного мира и по подготовке очередного Поместного Собора в организующемся при Вашем Святейшестве церковном управлении, покрыв своей архипастырской любовью все, чем я прегрешил в период церковно-обновленческого движения» [2, с. 111]. В тот же день заявление было подписано.

21 мая Святейший Патриарх Тихон и Синод вынесли постановление об образовании нового, расширенного Синода и ВЦС, в который, наряду со священнослужителями и мирянами, оставшимися верными Патриарху, вводятся и готовые принести покаяние деятели «Живой церкви» во главе с Красницким. Достигнута была и договоренность о созыве общего Собора. 29 мая появляется специальное воззвание о подготовке второго Поместного Собора и об организации епархиальных советов с участием раскаявшихся обновленцев. Во время переговоров Красницкий вел себя напористо и нагло: самовольно, без разрешения Святейшего, остановился в покоях патриаршей резиденции в Донском монастыре, требовал сохранить звание протопресвитера и предоставить должность заместителя председателя ВЦС – такого же высокого положения в преданной им Православной Церкви, какое он потерял в обновленческой группировке. Поведение Красницкого вызывало возмущение у сотрудников Патриарха. Весть о примирении Святейшего с одним из убийц митрополита Вениамина смутила православный народ, вызвала ропот и недовольство.

Митрополит Казанский Кирилл, вернувшийся в Москву из ссылки в Зырянский край, не имея на то разрешения от Тучкова, отправился к Патриарху и выразил свое недоумение и горечь по поводу происходящего. «Я болею сердцем, что столько архипастырей в тюрьмах, и мне обещают освободить их, если я приму Красницкого» [2, с. 111], – объяснял ему свои действия Патриарх. «О нас, архиереях, не думайте, мы теперь только и годны на тюрьмы» [2, с. 111], – ответил митрополит и стал еще настойчивее просить не вводить в церковное управление враждебного Патриаршей Церкви деятеля. От Тучкова митрополит Кирилл получил выговор за самовольное свидание с Патриархом и за отказ принять в общение Красницкого. Митрополит шутливо отметил: «Год тому назад на этом самом месте вы меня обвиняли в чрезмерном повиновении Патриарху, а теперь требуете обратного» [2, с. 112]. Непреклонный, бесстрашный святитель вскоре снова был отправлен в ссылку.

После встречи с митрополитом Кириллом позиция Патриаршего Синода на переговорах с Красницким стала более жесткой: ему отказали в должности заместителя председателя ВЦС и поставили главным условием воссоединения и созыва Собора публичное покаяние и переосвящение обновленческих храмов. Для Красницкого это требование оказалось неприемлемым, и переговоры тут же прекратились.

Управление Церковью, таким образом, по-прежнему осталось в руках Святейшего Патриарха Тихона и его ближайших помощников.

Казалось бы, в эту тяжкую годину Русская Церковь, всегда поддерживавшая единоверцев, также должна была получить поддержку от других Поместных Церквей. Но именно это время Константинопольский Патриархат выбрал для первого бесцеремонного вмешательства в дела Русской Церкви. 6 июня 1924 года Святейший Патриарх Тихон получил письмо от представителя Вселенского Патриарха в Москве архимандрита Василия (Димопуло) с выписками из протоколов заседаний Священного Синода Константинопольской Церкви. Из документов видно, что Патриарх Григорий VII, «изучив точно течение русской церковности и происходящие разногласия и разделения, для умиротворения дела и прекращения настоящей аномалии» решил послать в Москву «особую миссию, уполномоченную… действовать на месте на основании и в пределах, определенных инструкцией, согласных с духом и преданием Церкви». В инструкции для членов комиссии Константинопольский Патриарх выразил пожелание, чтобы Патриарх Тихон «ради единения расколовшихся и ради паствы пожертвовал собою, немедленно удалившись от управления Церковью, как подобает истинному и любвеобильному пастырю, пекущемуся о спасении многих, и чтобы одновременно упразднилось, хотя бы временно, Патриаршество как родившееся во всецело ненормальных обстоятельствах, в начале Гражданской войны, и как считающееся значительным препятствием к восстановлению мира и единения» [2, с. 112–113].

Послание Патриарха Григория VII смутило и опечалило святителя Тихона. В ответном послании он отклонил неуместные советы своего собрата: «Всякая попытка какой-либо комиссии, – пишет он, – без сношения со мной, как единственно законным и православным Первоиерархом Русской Православной Церкви, без моего ведома незаконна, не будет принята русским православным народом и внесет не успокоение, а еще большую смуту и раскол в жизнь и без того многострадальной Русской Православной Церкви. Последнее будет только в угоду нашим схизматикам-обновленцам, вожди которых… запрещены мною в священнослужении… и объявлены находящимися вне общения с Православной Церковью… Народ не со схизматиками, а со своим законным Православным Патриархом. Ваш предшественник, блаженной памяти Патриарх Герман V, как и другие Восточные Патриархи, особыми грамотами приветствовали как восстановление у нас на Руси Патриаршества, так и лично меня…» [2, с. 113]

После обмена посланиями Патриарх Григорий VII прервал общение с Патриархом Тихоном и впредь сносился с евдокимовским синодом как с якобы законным органом управления Российской Церковью. Его примеру последовали, не без колебаний и давления со стороны, и другие Восточные Патриархи. Поддержка обновленческого раскола Восточными Патриархатами была серьезной бедой для Русской Церкви.

Между тем в 1924 году гонения на Церковь продолжались почти с той же яростью, как и в предыдущие годы. По всей стране православные храмы закрывались и перестраивались в кинематографы, клубы и увеселительные заведения. Отказавшись от всякого влияния на политическую жизнь страны, признав советскую власть, Патриарх возвышал свой голос в защиту Церкви-Матери, когда давление на нее становилось особенно нестерпимым. Так, 30 сентября 1924 года Патриарх Тихон направил во ВЦИК заявление: «Церковь в настоящее время переживает беспримерное внешнее потрясение. Она лишена материальных средств существования, окружена атмосферой подозрительности и вражды, десятки епископов и сотни священников и мирян без суда, часто даже без объяснения причин, брошены в тюрьму, сосланы в отдаленнейшие области республики, влачимы с места на место; православные епископы, назначенные нами, или не допускаются в свои епархии, или изгоняются из них при первом появлении туда, или подвергаются арестам; центральное управление Православной Церкви дезорганизовано, так как учреждения, состоящие при Патриархе Всероссийском, не зарегистрированы, и даже канцелярия и архив их опечатаны и недоступны; церкви закрываются, обращаются в клубы и кинематографы или отбираются у многочисленных православных приходов для незначительных численно обновленческих групп; духовенство обложено непосильными налогами, терпит всевозможные стеснения в жилищах, и дети его изгоняются со службы и из учебных заведений потому только, что их отцы служат Церкви» [2, с. 116–117].

Все это – давление ГПУ, боль за гонимых сослужителей и паству, противостояние обновленцам, интриги Константинополя и непонимание зарубежных собратий – подтачивало некогда железное здоровье святителя Тихона. В конце 1924 года архиепископ Серафим (Мещеряков) писал, что Святейший Патриарх Тихон: «сильно ослабел и страшно переутомился. Он часто служит и ежедневно делает приемы. К нему едут со всех концов России. У него заведен такой порядок: он принимает каждый день не более пятидесяти человек, с архиереями говорит не более десяти, а с прочими не более пяти минут. Иногда вследствие изнеможения принимает лежа на диване. Он сильно постарел и выглядит глубоким старцем. Около него нет ни Синода, ни канцелярии. Письменных распоряжений он избегает делать во избежание осложнений с властями» [2, с. 117].

А 9 декабря 1924 года на Патриарха обрушилось еще одно тяжелое несчастье: был убит самый близкий ему человек – его келейник Яков Полозов. В покои Патриарха ворвались бандиты, один из них остановился на пороге, а другой бросился к Патриарху. Верный келейник стал между бандитами и Святейшим. Раздался выстрел, и Полозов рухнул на пол. Бандиты выскочили в переднюю и, прихватив с вешалки шубу, помчались вниз по лестнице. Несмотря на возражения Тучкова, Патриарх Тихон настоял на том, чтобы останки его почившего друга были погребены у наружной стены малого Донского собора. Эта трагедия и сейчас остается загадкой: что же было на самом деле? Покушение на святителя, – подобное несколько раз имело место, – или банальный грабеж?

Предчувствуя скорый конец, святитель Тихон решает позаботиться о том, чтобы оставить церковное управление в надежных руках. Согласно постановлениям, принятым на Поместном Соборе, он пишет «Завещательное распоряжение». В соответствии с «Завещательным распоряжением» святителя Тихона, в случае его кончины права и обязанности Патриарха возлагались на митрополита Казанского Кирилла. В случае невозможности его принять такие права и обязанности, они, согласно распоряжению, переходили к митрополиту Ярославскому Агафангелу. При неспособности последнего их должен был исполнять митрополит Крутицкий Петр.