Читать книгу "Женская доля"

Дочку твою красотку жду к себе вечером – 1

Мелькнул синий платок и исчез за дверью немецкой комендатуры. Так каждое утро… приходится идти в логово фашистов ради спасения детей.

Вот уже третью неделю подряд Анна стояла и вглядывалась в предрассветную темноту. Смотрела до рези в глазах, как ее золовка Екатерина ходила в штаб гитлеровцев, чтобы прислуживать фашистам.

Утренний осенний туман окутывал деревню серой мглой, и фигура Екатерины растворялась в сумерках, словно тень. Только и можно рассмотреть синее пятно платка. Вот он мелькнул на фоне побеленной стены и исчез в черном проеме двери.

– Мама, а тетя Катя опять к фашистам в комендатуру пошла? Почему она не откажется? – дочка, шестнадцатилетняя Маша, не сводила с матери внимательных карих глаз.

***

Анна отвернулась от окна, передернула плечами, по спине пробежал колючий холодок от вопроса.

– Работает она там, знаешь же сама. Белье стирает офицерам, – ответила сухо.

Незачем девочке о таком думать!

Хотя сама понимала, как же тут не думать о таких вещах, пускай даже и в шестнадцать лет. Война кругом, их деревня оккупирована немецкой армией. И теперь фашисты здесь живут, чувствуют себя хозяевами, а они должны с этим мириться, чтобы выжить.

Мария недоверчиво покачала головой. Ее большие карие глаза смотрели на мать с укоризной.

– Ей там за это лекарства для Катюши дают? И масло сливочное?

– Что ж ты допытываешься? – резко оборвала дочь Анна. – Иди лучше ребятишек поднимай, пускай умываются и за стол. Мальчишки небось уже проголодались.

Мария наклонила упрямо голову, снесла упрек матери. Хотя так хотелось дерзко ответить, что она уже не маленькая, обо всем догадывается. Девушка нехотя ушла на вторую половину их дома. Загремела посудой, и сразу же затопали босые детские ноги.

***

Пятилетний Ваня и десятилетний Коля, сыновья Анны, и четырехлетний малыш Петька, Катин сынок, уже изнывали от нетерпения. Когда же можно будет сесть за стол и с наслаждением съесть завтрак, серую кашу на воде и кусок хлеба с половинку ладошки, чуть присыпанный сахаром-песком.

Скромная еда… так у остальных жителей деревни и того нет на столе.

Вместе с войной пришел страшный голод в мирные деревни. Немцы грабят местных, без всякой жалости отнимают все съестные припасы подчистую. А за сопротивление – расстрел на месте.

К общему столу не торопилась только семилетняя Варя, дочь Екатерины. Девочка долго и надрывно кашляла за печкой. Болела она уже несколько месяцев, с того самого дня, как в деревню вошли немцы.

– Мама, а ты завтракать будешь?

– Теть Ань, до чего хлебушек вкусный! Вот бы еще кусок!

Детские голоса щебетали звонко, наполняя большой дом радостью и беззаботностью. Будто и не было войны, оккупации. И они, как и раньше, живут в доме, поделенном на половины для двух семей, весело и дружно. Муж Анны еще не пропал без вести на фронте, а ее брат и муж Катерины не погиб при наступлении.

Женщина тяжело опустилась на лавку. Хоть желудок и сводило от голода, но сердце ее сжималось от недоброго предчувствия.

Когда же закончится во.йна и эта ежедневная пытка, когда каждый день золовка идет на каторгу, а Анна провожает ее взглядом? И ничего изменить не может…

***

Началось все в сентябре, когда переводчик при немецком коменданте Степанов объявился в деревне. В то осеннее утро немецкий патруль согнал всех баб на поле на уборку картошки.

До чего же тяжело, собирать урожай и знать, что ни картошинки из этих мешков твои дети не увидят. Все окажется на столах у гитлеровцев, а им и дальше мучиться от голода, считать каждую крошку хлеба, горстку муки.

Как вдруг на поле появился он, Степанов, в форме, с повязкой на рукаве, а следом идут фашисты с автоматами наперевес. Анна помнила мужчину хорошо. Как не помнить, считай, земляк.

До войны она часто ездила к родственникам в райцентр. Соседом их был учитель истории, которого тогда уважительно называли Борисом Ефимовичем, по имени и отчеству. А как пришел Гитлер на советскую землю, так из учителей Борис Степанов сбежал в переводчики. Потом поднялся до помощника при гитлеровском коменданте, назначенном управлять на захваченной советской территории.

***

При новой власти Борис Степанов быстро пристроился, стал своим в комендатуре. И был не просто хилфе (*название помощников фашистов от слова Hilfe – помощь), а настоящей правой рукой. Доносил на местных, потому что знал обо всех и каждом подноготную семьи. У кого мужики на фронте, кто запасами богат.

Дальше – больше, осмелел и не только информировал, а стал полицаем. Ездил с рейдами по деревням в сопровождении немецких вооруженных солдат. И его появление ничего хорошего не сулило…

Высокий, черноволосый, с холодными серыми глазами он прошелся по полю. Обвел взглядом работающих женщин и остановился на Маше. Интересом заблестели глаза. Хоть и исхудавшая, в тряпье, а все равно красота видна. Лицо с тонкими чертами, губы как вишни, темные глаза и брови вразлет.

– Это чья дочка? – спросил у старосты.

– Анны Петровой.

Полицай ничего не сказал, только губы растянулись в похотливую улыбку. Красивая… Любая женщина, девушка теперь ему на этой земле принадлежит. И уже вечером с нарядом Степанов заявился в дом Анны.

Развалился на лавке, не обращая внимания на испуганные лица ребятишек и притихших хозяек. Деловито заявил:

– Насчет дочери вопрос имеется.

– Нечего тут говорить. Проходи мимо, – мысленно ответила ему Анна. Сама же замерла, глаз не поднимая. Боялась, что как увидит снова эту поганую ухмылку, скользкую, не выдержит, кинется с кулаками на подонка. Но нельзя, у нее трое детей на руках. Да и за такое вся семья под расстрел пойдет, и Катя с детьми тоже.

Степанов ткнул в Машу пальцем:

– Комендант новый порядок установил – все девки на учет. Ты свою дочку в списки подала?

– Какие еще списки? – похолодела Анна.

Голос сорвался от страха. Надеялась, отобьется от полицая, не посмеет он в открытую Машу трогать. А тут вдруг…

– Такие, – щерился Степанов, а сам с девчонки глаз не сводил. – Отбирают, кто в Германию поедет работать. Молодые да здоровые в первую очередь.

***

Анна почувствовала, как подкосились ноги. Она ухватилась за косяк двери. Машу в Германию?! Доченьку ее родную, кровиночку! Едва смогла выдавить:

– Да как же, ей только шестнадцать исполнилось! Да она болезная у нас, худая! Куда она поедет…

Степанов вдруг заговорил тихо, ласково, и от этого еще страшнее стало:

– Вот я и говорю, такой красавице зачем биржа. Сгинет там заживо, дороги строить или на болотах торф добывать не для нее. Ты умная женщина, сразу поняла. Я человек не злой, почти сосед, могу помочь. Имя из списка вычеркну, и девчонка при тебе дома останется.

– И что ж ты за это хочешь? – спрашивала она, а сама знала ответ.

Полицай оскалился:

– Дочку твою красотку жду к себе вечером. У меня квартира рядом с комендатурой, хорошая, пускай заглянет. Я ее за это оформлю прислугой в комендатуре. Тогда на трудработы не угонят, паек получит. Не обижу, свои все-таки.

Лопнуло что-то в груди! Не помня себя от захлестнувшей ее ярости, Анна выкрикнула:

– Убирайся! Как язык поворачивается такое говорить! Учителем был, детей наших учил, а сейчас прихвостень немецкий. Из человека в подонка превратился!

Степанов на ее слова скривился. Побледнел, рука легла на пистолет в кобуре:

– Рот закрой! Или враз вычищу вас как неблагонадежных. И тебя, и твое отродье. Завтра чтобы у меня была, а откажешься, потом не вой. В Германии твоя красавица быстро завянет. Если доедет. Да и остальным недолго осталось, без пайка ноги протянете к весне.

***

Полицай что-то сказал по-немецки солдатам, и те кинулись обшаривать дом.

Забрали последний мешок муки, связку сушеных яблок, даже соль. Сушеные ягоды и грибы, что женщины все лето собирали в лесу, раздавили в труху тяжелыми сапогами. Ломали, крушили последние крупицы добра, что удалось припасти на зиму.

Степанов выкрикивал приказы и посматривал на поникшую женщину.

– Что, поняла, против кого пошла? И это еще не все. Жди.

Когда они ушли, Екатерина прибежала из своей половины.

– Аня, что эти подонки наделали! Мы же без запасов остались, уже осень, больше ничего не собрать. От голода и так измучились, теперь точно конец всем.

Золовка побледнела, лицо у нее стало каменным от тяжелых мыслей.

– Он же не отстанет теперь, Аня. Знаю я этих. Озвереют от власти, и нет на них управы.

– А что делать? Куда бежать? В лес… Кругом немцы. С малыми в лесу не выжить, – Анна металась по комнате, не зная, что ей делать.

Как отвести беду от семьи!

***

Закашляла Варя, и Екатерина кивнула:

– В лес идти смерть… – она вдруг тихо, будто сама себе сказала. – Варюша опять всю ночь кашляла. Наверное, чахотка. Лекарства нужны и питание хорошее. Иначе…

Но, как и обещал Степанов, дальше стало только еще хуже. На другой день в дом к женщинам уже стучался староста. Он сунул им книгу и ткнул пальцем в убористые строчки.

– С вас пять подписей, по каждой на ребенка.

Анна с ужасом отшатнулась от книги:

– Зачем это? Для чего? Не буду подписывать!

– Ничего подписывать не будем, – поддержала ее золовка. – Чего вам до наших детей?!

Староста рявкнул:

– Сказано, распишитесь, так делайте. Приказ вышел, завтра всех детей до четырнадцати лет на проверку. Кто не приведет, прятать будет– расстрел.

– Какая проверка? – спросила Анна.

Но Екатерина ее одернула. Она и так уже слышала не раз от деревенских, что в округе сгоняют ребятишек, отнимают от матерей. И отправляют в Германию в трудовые лагеря, чтобы на заводах и фабриках работали бесплатно на фашистов.

***

Когда староста ушел, женщины ринулись во двор. Подальше от детей, чтобы те не слышали страшные новости.

– Неужели детишек заберут? – Анна не могла поверить в происходящее. – Они же малыши совсем! Погибнут! На верную смерть отправлять деток? Что же делать, Катя! Все-таки в лес уходить надо. Там, может, партизан отыщем, своих! Они в топях прячутся, у них там лагерь есть, я знаю дорогу.

Но Екатерина покачала головой. Какая зимовка в лесу… Варюшка больна, все дети еще маленькие совсем и истощены за время оккупации. Не выдержат они суровую зиму без теплого дома. Но и в Германию в трудовое рабство отправлять – тоже смерть.

Куда ни повернись – везде беда. И она решилась:

– Пойду я к Степанову вместо Маши. В любовницы, в прислуги к фашистам. Ради детей… по-другому не спасти. Он из списка их вычеркнет, продукты будут, лекарство для Вари.

– Ты что?! – Анна не сводила потрясенного взгляда с золовки. – Он ведь Машу требовал… Да как же ты потом… Ты ведь замужняя женщина. Вся деревня узнает, что ты с полицаем спуталась. Люди, что скажут.

Но Екатерина потемнела лицом от ее слов:

– Что мне пересуды, совесть, когда детям смерть грозит?! Нет, я все сделаю, чтобы их спасти. И со Степановым разберусь, смогу его ублажить. Причешусь, платье надену довоенное, может, согласится на замену.

– Катя! Опомнись! – Анна была в ужасе от решения золовки.

А та вскинулась в ответ:

– Что мне твое опомнись?! Дочь умирает, сына фашисты забирают. И твоих троих тоже угонят, обратно они не вернутся… Придется ради них собой пожертвовать, тут уж вот так, или честь, или дети.

***

Анна замолчала. В душе она понимала правоту золовки, но сердце противилось.

– Не ходи, Катя. Придумаем что-нибудь.

Только утром, когда она принялась растапливать печь, Екатерины уже дома не было… Вернулась женщина лишь после обеда. Бледная, с потухшими глазами, зато в руках несла узелок.

– Вот, – выложила на стол. – Хлеб и лекарство.

Анна смотрела на золовку и не узнавала. Будто за полдня из нее душу вынули. Глаза пустые, лицо – черное от пережитого унижения.

– Что Степанов сказал?

– Согласился, – даже голос у Катерины стал тусклым, словно неживая она, а тень. – Если буду послушной, детей не тронет. Ни моих, ни твоих.

Женщина залилась слезами:

– Господи! Катя! Как же ты…

Но несчастная лишь тихо прошептала:

– Не надо, не совести меня. И так на душе черно… Что толку теперь причитать? Нет у меня другой судьбы.

***

С того дня Екатерина каждое утро спешила в комендатуру. Сначала делала работу прислуги, стирала форму, мыла посуду, а потом шла к Степанову.

Возвращалась к вечеру и тихо пробиралась на свою половину дома. Готовила ребятишкам еду, ухаживала за Варюшей, убиралась. Обычные домашние хлопоты, словно ничего не случилось. Только глаза стали совсем другими, пустыми, безжизненными.

И Анна с ужасом наблюдала каждое утро, как мелькает знакомый синий платок по дороге в комендатуру. И сжималась от мысли, что ж будет дальше с Катей… Когда закончится эта ежедневная мука…

Дочку твою красотку жду к себе вечером – 2

– Золовка-то твоя с немцами спуталась. Срам какой!

– Подстилка гитлеровская!

Соседи начали перешептываться. Анне и за спиной, и в глаза пеняли за поступок Екатерины. Она хоть и огрызалась:

– Не ваше дело!

Но на сердце было тяжело. Знала она, какой ценой покупаются хлеб и лекарства…

И все же молчала… Не ей Катерину судить. Маша жива и дома, дети при матери, хоть половину деревни оторвали от семей и отправили куда-то грузовиками. В каждом доме теперь горе, рыдают матери, молятся о спасении сыновей и дочерей своих. И с завистью глядят в сторону их детей, никого не тронули гитлеровцы…

***

Вот и сегодня Екатерина снова ушла. Третью неделю длится ее жертва ради детей, и конца ей не видно.

Из горьких мыслей вырвал голос Маши:

– Мама, ты тоже позавтракай.

Анна покачала головой – не буду. Без того немецкий паек в горло не лезет, а сегодня совсем тревожно. Сердце так и заходится, будто предчувствуя беду.

Притихли и ребятишки… На них подействовало напряжение, которое, как невидимая гроза, разлилось в воздухе.

Только маленькая Катюша, которая шла на поправку, щебетала что-то про куклу.

– Мама подарила! Красивая! – показала она родственнице изящную игрушку.

Анна отвернулась. Красивая, совсем не похожая на своих тряпичных подружек, что мастерят деревенские из тряпиц и деревяшек. Купила, наверное, мать на те деньги, что любовник-полицай дает. Кровавые деньги.

***

День прошел быстро в привычных хлопотах с оравой ребятишек. Пора было собирать к ужину, когда Маша вдруг поймала мать в темных сенках и шепотом предложила:

– Мама, может, я все-таки пойду? К Степанову. Я знаю, зачем Катя туда ходит. И знаю, что это из-за меня она мучается.

– Замолчи! – не удержалась от крика Анна. – И думать не смей! Слышишь?

В этот момент грохнула входная дверь. Екатерина! Раньше обычного! Сама не своя, не то испуганная, не то пришибленная бедой. Бледная, руки дрожат, синий платок сполз от быстрого бега.

– Что случилось? – встревожилась Анна.

– Плохие вести, – Екатерина ринулась внутрь, заметалась у сундука в поисках теплой одежды для детей. – Уходить надо срочно! Немцы отступать собираются. Степанов с офицерами пьянствует, вот и проболтался. Сказал, скоро уйдем, всю деревню спалим, кто в списке есть. В школу загоним, двери заколотим и сожжем, чтобы патроны не тратить.

Она принялась складывать припасы в мешок.

– Соседей надо предупредить.

– Да за что же нас жечь? – ноги у Анны сами подкосились, она поверить не могла в то, что слышала.

– Потому что родственники на фронте. Полдеревни в этих списках, и мы. Уходить надо, Аня. Не сиди, собирай детей.

***

Наступило тяжелое молчание. И вдруг где-то далеко завыл самолет, ухнул взрыв. Женщины переглянулись. Обе понимали – звуки боя, значит, и правда, фронт совсем близко. Сколько у них времени – неизвестно.

– Как же остальные… Если всей деревней побежим, так немцы нас враз найдут. А никому не скажем, так только мы и спасемся.

Екатерина так и застыла с узелком в руках посередине избы. Правильно Аня говорит, остальные погибнут, дети, женщины, старики… Все умрут, мучительно и тяжело от страшной гитлеровской казни.

Катя вдруг отбросила вещи, поправила решительно пальтишко, натянула снова синий платочек. Дошла до печки и взяла в руки топор, которым кололи лучину.

– Вот что, пока комендатура пьет, и все офицеры как свиньи нажрались, я туда пойду. Топор под подолом спрячу, – Екатерина пристроила орудие за пояс. – Когда совсем напьются… Всех порешу! И списки их поганые сожгу!

Анна вскрикнула от ужаса. Но Катерина только кулаки сжала:

– А что еще делать? Все одно помирать. Так хоть эти твари со мной.

Женщина схватила золовку за руки.

– Не смей! Тебя же убьют! Охрана увидит, что ты сделала, и на месте расстреляют.

– И пусть. Я уже мертвая, Аня. Три недели как мертвая. Только дети держат.

***

И вдруг загрохотали сапоги на крыльце, заорали пьяные голоса. Немцы! А с ними Степанов! Солдаты прикладами выбили дверь, в избу ввалился полицай. Едва на ногах держится, в руках – бумажки.

Екатерина и Анна переглянулись. В глазах обоих был один и тот же вопрос, неужели списки уже в ходу? Неужели не успели они спасти себя и детей от страшной смерти?

Рожа у полицая была багровой, глаза мутные.

– Вот ты где! – увидев Екатерину, он ухватил ее за рукав. – Сбежать думала?! А ну, давай назад! Напоследок натешимся с тобой!

Внезапно он заметил Машу и шагнул к притаившейся у стола девушке.

– Девчонку тоже забираю! Комендант лично велел красавицу к офицерам тащить!

Подонок, пьяно шатаясь, потащил Машу к выходу. Та зашлась от ужаса в крике:

– Мама!

Анна кинулась спасать дочь:

– Отпусти, гад! Не дам дочку забрать!

Удержать разбушевавшегося полицая попыталась Катя:

– Я с тобой пойду. Отпусти девочку!

Но тот рявкнул:

– Надоела ты мне! Молодую хочу!

И ударом кулака свалил Анну с ног, за волосы поймал Машу, задрал ей подол платья. Она вцепилась ему в лицо, попыталась укусить за плечо. Полицай взвыл, и в руке его щелкнул пистолет:

– Всех порешу, дряни!

Екатерина выхватила приготовленный топор и с размаху опустила его на голову насильнику! Топор вошел в голову Степанова с глухим хрустом. Он покачнулся и рухнул на пол. Кровь хлынула на половицы. Пьяные руки выпустили девочку.

Екатерина тут же кинулась к двери, подперла ее лавкой:

– Аня, бегите! Уходите!

***

Охранники снаружи что-то кричали, не понимая, что делать. Женщина выхватила у мертвеца из рук пистолет и направила на дверь:

– Стоять!

Испуганная Маша кинулась к матери, за ней бежали ребятишки.

– Уходите, Аня! – приказала золовка. – В лес! Пока они за подмогой не сбегали. Давай, через окно и огородом в лес!

Голос у Екатерины был хриплым от волнения, но снова живым, полным силы.

– Они же тебя убьют! – закричала Анна. – Не брошу тебя! С нами пойдешь.

Она на секунду ринулась к детям, обняла всех малышей:

– Уходите! В живых никого не оставят, я их задержу. Не дам семью свою сгубить. Ты должна жить, Аня. И твои дети, и мои. Позаботься о них, прошу, как мать позаботься. Уходите!

***

Анна захлебывалась от слез, но понимала – надо спасаться, другого выхода нет.

Одним ударом разбила окно. Обернулась напоследок, вот он, последний миг. Катя замерла с пистолетом в руках. Платок сбился с головы снова, дрожат руки от волнения, но стоит она против фашистов, одна против вооруженных солдат, что уже ломали дверь. И знает, что ждет впереди ее смерть.

– Катя! Сестра!

– Иди!

Екатерина сорвала с головы платок, сунула подруге в руки. Больше не пригодится, а дочке теплее будет.

– Варюшке отдай, на память о матери.

Через окно Анна с детьми выбрались из избы. Огородами, чтобы не заметили охранники с автоматами, пробрались к соседям. За спиной Анна слышала крики на немецком, грохот и выстрелы. Велела детям:

– Не оборачивайтесь!

Хоть маленький Петька и рыдал отчаянно:

– Мама! Хочу к маме!

Анна взяла его на руки:

– Я приведу маму, – сквозь слезы пообещала. – Потом приведу. А сейчас – бежим!

***

У соседей Анна рассказала о грозящей беде, и началось общее спасение. Как огонь полетела по домам новость о расстрельных списках. Люди собирали детей и бежали в лес укрыться от фашистов, спастись, переждать беду.

В вечерних сумерках вытянулась через старый овраг длинная цепочка из людей. Бежали, торопились к лесному массиву.

Среди людей и Анна, и ребятишки. Она несла на руках Варю, у Маши на руках был Петя. Шли и оглядывались – нет ли погони. Но тишина, только далеко совсем крики и выстрелы.

Анна шла и беззвучно рыдала. Оплакивала свою названую сестру, свою спасительницу, Катерину.

Как дошли до леса, она провела болотной тропой всех в чащу, подальше от деревни. От одной полянки к другой брели несколько часов, уже едва стояли на ногах от усталости, но все же остановиться боялись.

Все ближе и ближе грохот, совсем рядом бой идет. Или немцы за ними гонятся? Как вдруг процессию из женщин и детей остановил оклик:

– Стой! Кто идет?

– Не стреляйте! Мы из деревни, из Покровки! С детьми! – закричала Анна.

А когда вышел к ним молодой парнишка в форме, кинулась его обнимать.

– Наши, родненькие, ребятки! Мы от немцев уходили! Сжечь они нас хотели!

Вот оно спасение!

Оказалось, дошли они почти до передовой. Приняли солдаты женщин и детей, обогрели всех, накормили. Разместили в землянке на время.

***

Через день началось наступление. Беглецы ждали терпеливо в землянке, прислушивались к грохоту и гудению орудий. И дождались! Освободили их деревню!

Уже через сутки люди возвращались вместе с советскими солдатами в свои дома.

В большую избу вернулась и Анна с детьми. Зашли в дом – пусто, тихо. Где Екатерина, что с ней? А уже на следующий день Анна узнала судьбу золовки.

***

Ее вызвал к себе политрук в штаб.

– Мы узнали, что ваша родственница Екатерина Звонарева в одиночку спасла жителей от массовой гибели. Убила полицая, а потом из его пистолета постреляла часть немецкого командования в комендатуре. Ее расстреляли фашисты на месте. Погибла как герой, но не дала сжечь деревню.

Хоронили Екатерину на деревенском кладбище всей деревней. И плакали, просили прощения за злые разговоры за спиной.

Каждый знал теперь, что не ради куска хлеба она выполняла волю полицаев, но ради жизней детей, своих и чужих. Теперь деревенские называли ее героиней, а не немецкой подстилкой.

***

Ушла война с родной земли, началась мирная жизнь. Анна растила всех детей, каждого считала родным, не делила на своих и Катиных. Как та и просила… Тяжело было, но справлялась.

Дочка Маша стала учительницей. Детей учила и каждый год в день смерти Екатерины рассказывала школьникам о ее подвиге. Варюша выросла, выучилась на врача. Лечила людей в той самой деревне. Когда спрашивали, чья дочь, отвечала с гордостью:

– Екатерины Звонаревой. Той самой, что жизнь за детей отдала.

***

Навсегда подвиг Екатерины остался в сердцах ее близких. И спустя двадцать лет Анна за праздничным столом 9 Мая вспоминала прежде всего о своей спасительнице.

Вокруг – дети, внуки. На стене – фотографии, муж в военной форме, брат и Екатерина с детьми – довоенная карточка. Рядом снимки уже мирных лет – дочка Пети, маленькая Катюша в синем платочке на черных кудрях.

– Расскажи про тетю Катю, – просила внучка.

Анна рассказывала и каждый раз плакала.

– Она герой?

– Да, внученька. Настоящий герой.

По утрам пожилая женщина обязательно шла на кладбище к могиле Екатерины. Там всегда лежали цветы, люди приходили к скромному памятнику, благодарили за свою жизнь и жизнь детей.

Анна садилась на лавочку и разговаривала со своей спасительницей.

– Прости меня, сестра. Двадцать лет прошло, а я все прощения прошу. Ты за моих детей жизнь отдала. А я? Что я сделала? Молчала только, трусила.

Ветер шелестел в березах, кругом тишина и покой. Рассказывала Анна новости. Ведь не только за себя жизнь живет, и за Катю тоже:

– Дети выросли хорошие, твои и мои, наши, Катюша. Помнят тебя. Варенька каждую неделю к могилке ходит. У Пети дочка родилась, в твою честь назвали Катенькой. Спи спокойно, сестра. Мы тебя не забудем никогда.

Шла домой медленно. Думала, вот и вся жизнь прошла, война давно кончилась, дети выросли, внуки народились. А боль от того страшного времени не проходит и не пройдет никогда.

Потому что есть такие жертвы, которые не забываются. Материнская любовь, которая сильнее смерти, которая в любой беде выстоит и детей защитит, Екатерина это доказала. И пока живы те, кто помнит, жива и она. В их сердцах, в их памяти останется навсегда.