Текст книги "Стучитесь в личку"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stuchites-v-lichku-279661.jpg)
Автор книги: Анна Никольская
Жанр: Книги для детей: прочее, Детские книги
Возрастные ограничения: +6
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
Анна Никольская
Стучитесь в личку
© Никольская Анна, 2024
© Лапшина Д. Ю., рис. на обл., 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024
* * *
Глава 1
Ридикюль под мышкой
Когда мне было пять лет, мы еще не в деревне жили, а в городе. На море. С родителями и бабой Лизой. Но это было уже давно, поэтому я море почти не помню – какое оно на ощупь и вообще.
Вон оно – за окошком, проплывает мимо. Интересно – обычно люди в море плавают, а тут море само. Это потому, что мы едем на поезде «Новосибирск – Анапа». Уже четвертые сутки, между прочим. Скоро приедем.
– Валя, хватит в окно таращиться! Займись каким-нибудь делом, – кричит мама.
Интересно, это каким?
Мама постоянно так, но я уже привыкла. Просто у нее голос громкий из-за работы. А со стороны кажется, что она все время злится. Незнакомые люди так думают.
Их в нашем купе двое. Хотя они вообще-то уже не незнакомые. Мы с ними еще на вокзале в Новосибе познакомились. Петр Сергеевич помогал маме затаскивать чемоданы, а Карина угостила меня дамскими пальчиками.
Она очень красивая, Карина, в цветастом платье до пола. Не то, что я – с оладьей вместо лица. А у Карины глаза северного оленя. И волосы, когда она косу распускает, до самых пяток и еще чуть-чуть по полу! Карина даже снималась в одной рекламе шампуня, но там ее лица не видно – только волосы. Она королева эпизода.
А у Петра Сергеевича, наоборот, лысина – блестящая, как будто ее только что покрыли лаком. Я сразу заметила – еще когда он возился с нашими чемоданами. Хотя Петр Сергеевич тщательно ее камуфлирует – наискосок. Откашляется, поплюет на расческу и зачесывает, зачесывает – совсем как Жозефина, наш кот, когда умывается. Он тоже кашлял, особенно весной, если менялась погода.
А еще я заметила, что ему нравится мама. Не коту, конечно, а Петру Сергеевичу (Жозефина маму терпеть не мог – все время хватал ее зубами за щиколотки. Но он уже умер). Петр Сергеевич то и дело предлагает маме попробовать свою колбасу. Он, оказывается, мастер колбасных дел.
Но мама не любит колбасу. Она говорит, что порядочные люди ее не едят. И к мужчинам она тоже равнодушна.
Хотя у нас в деревне и мужчин-то почти нет. Даже в нашем с мамой классе – она у меня классная руководительница – всего один мальчик, Фрунзик Акопян. Да и тот меньше всех ростом. Зато девчонок целых девять. И так у нас в деревне везде. Демографический перекос, как мама выражается.
А кота нашего звали Жозефиной, потому что раньше мы думали, что он кошечка. Но нет, оказалось – наоборот. Прошлым летом Жозефина наелся каких-то жуков и умер.
Мы похоронили его в саду, под георгинами. Он же чисто сиамский, а не какой-нибудь.
* * *
Мама пьет кефир и морщится. Потому что Карина с Петром Сергеевичем купили у бабок на перроне пирожки с ливером и теперь их едят. А они же из собачатины! Но пахнут – здорово!
Пейзаж бежит наперегонки с поездом – ногами электрических столбов. От нечего делать я начинаю их считать, но потом бросаю.
Забираюсь на верхнюю полку, чтобы не нюхать пирожки, и рисую в альбоме бабу Лизу. У нее на голове маленькая шляпа с вуалью – называется таблетка. Еще у Лизы кружевные перчатки и такой же зонтик – от солнца. А под мышкой ридикюль. Баба Лиза стоит на высоком берегу и удит рыбу…
– Эй, ты, там наверху! Пирожка пожуй! – улыбается мне снизу Карина. Она в больших наушниках и с ноутбуком на коленках.
– Ей нельзя, у нее несварение, – сочиняет на ходу мама.
Она на все пойдет, лишь бы я правильно питалась.
…У бабы Лизы блестящая красная удочка и такие же туфли на каблуках.
– Лиза, а где у тебя крючок? – Я ем теплые вишни из газетного кулька, а косточки выплевываю вниз, в море.
– А зачем мне крючок? На крючок только рыба ловится, – у бабушки такой вид, как у памятника – капитальный.
– А ты что ловишь? – удивляюсь я.
– Я – мечту.
– Ничего себе! А какую?
– Заветную, понятное дело. Подержи, – баба Лиза отдает мне удочку, а сама достает из ридикюля помаду и красит губы. Они у нее, как мои вишни – красные-красные.
* * *
– Вы, Мария Викторовна, где останавливаетесь? У частников? – спрашивает Петр Сергеевич. – А то я в «Жемчужине» местечко организую. Там трехразовое питание и фитобар. Чего вам с дочкой у частников ютиться?
– Спасибо, мы не у частников, – говорит мама.
– А где же? – снова интересуется Петр Сергеевич.
В вагоне душно и лысина у него вся мокрая. Он вытирает ее влажной антибактериальной салфеткой «Малыш».
– А я дикарем с палаткой, – говорит Карина. – Смотрела «Три плюс два»?
– Не-а. Тебе одной не страшно? – спрашиваю.
Хотя по Карине и так видно, что не страшно. Она вон какая бедовая – два раза была замужем!
– Вы, Мария Викторовна, зря отказываетесь, – продолжает Петр Сергеевич. – На процедуры походите, отдохнете. А девочку вашу можно воспитателям пристроить.
– Она вам что, щенок? – Брови у мамы начинают ходить ходуном. – Пристроить, надо же!
– Что вы! Вы меня не так поняли… – волнуется Петр Сергеевич.
Бедный. Просто он к маме за четыре дня еще не привык.
– Вы не волнуйтесь, – говорю я с верхней полки. – Мы с мамой домой едем, на постоянное место жительства.
– Валентина! – цыкает на меня мама.
– То есть, как это? – не понимает Петр Сергеевич.
– У нас там дом есть, – говорю. – Да. И папа тоже у нас там есть.
– Я что-то не понимаю… – лысина у Петра Сергеевича становится бордовой, как солнце за окном. – Что же вы мне голову тогда морочили?
– Перестаньте, – одергивает его мама. – Никто вам ничего не морочил. Напридумывали себе!
– Пошли, чего покажу, – говорит Карина и уводит меня из купе.
* * *
Мы стоим в тамбуре. Карина курит электронную сигарету.
– А что я такого сказала? – говорю я.
Со взрослыми почему-то всегда так. Соврешь – куча недовольства, а скажешь правду – вообще из штанов выпрыгивают.
– Проза жизни! – Карина выпускает пар изо рта. – Забудь!
Красиво.
Но вообще-то, это не совсем проза жизни.
Вообще-то, дома у нас с мамой пока нет. Мы его будем снимать. Вернее, даже полдома.
И папы у нас тоже нет.
– Подъезжаем, – говорит Карина, убирая сигарету. – Ты писать мне будешь, Валентина Батьковна? Я тебе электронку оставлю.
Глава 2
Необычная черносливина
Город встречал меня теплым объятием – такое ощущение, что меня не было здесь не восемь лет, а целых восемь жизней… Солнце, море, кипарисы кругом, а на фонарном столбе висит объявление, и ветер его колышет:
«Сдам жилье русской женщине с ребенком. Дешево»
Нам это как раз подходило, и мы тоже как раз подходили. Просто на полдома нам чуть-чуть не хватало. Маму в школе сократили, поэтому.
Она бы никогда не согласилась вернуться в наш город, если бы не подвернулась работа. Ненужные воспоминания, как она объясняет. Маме позвонила подружка, тетя Вика Ботеева. Тетя Ботя, как я ее называю. Они раньше в одной школе с мамой работали. Тетя Ботя сказала, что маму там до сих пор любят и ждут.
Покажите! Покажите мне тех, кто до сих пор ее любит и ждет! Несчастные, несчастные люди.
А я не понимаю, как это – «ненужные воспоминания»? Особенно, если они про бабу Лизу. Папу я плохо помню – только его жесткую бороду с рыжинами. Потому что он все время ездил в командировки, и мы редко виделись. В этой бороде у него жил хомячок. Кажется, его звали Игнат и, кажется, он разговаривал папиным голосом – я его ужасно боялась. Так вот этого Игната я помню гораздо лучше, чем папу.
– Что ты все ездишь? – говорит ему мама. – Ездит, ездит, а толку с гулькин нос! У Вали зимнего комбинезона даже нет!
– Зачем ей зимний комбинезон? – удивляется папа. – Не в Сибири ведь живем.
– Ребенок болеет круглый год!
– Я болею клуглый год! – подтверждаю я.
– А ты ее кутай поменьше.
– А ти меня кутай поменьсе!
– А ты мне не советуй! Советчик нашелся.
Разговаривать с мамой – все равно, что со встречным ветром.
– Это все твоя мать. Вчера с моря пришли, у Валеньки губы синющие, трясется вся! А Елизавета Яковлевна: «Мы русалку ловили, чего вы от нас хотите?»
– Поймали?
– Что? – переспрашивает мама.
– Ну, русалку, поймали? – папа улыбается и достает из рюкзака круглый синий камешек с золотыми прожилками. Он у меня геолог. – Держи, котик Тарасик!
Я хватаю камешек и сую его за щеку – я решила, что это карамелька.
– Ты совсем спятил. Какой она тебе Тарасик? И не суй нам свои булыжники. Валентина, открой рот!
* * *
Валентина. Дурацкое, дурацкое имя! Ненавижу его.
Это меня мама так назвала – в честь бабушки, маминой мамы. Ее задавила машина, когда я еще не родилась.
Когда я вырасту, то сменю и имя, и фамилию. Хочу, чтобы меня звали красиво, как всех: Настей или Дашей. Можно еще Полиной. Папа вообще хотел меня Вероникой назвать – в честь одной своей старой знакомой. Очень звучно, но мама не дала.
– Мам, можно мне на море?
– Никаких «на море» – разбирай чемодан. Я в хозяйственный – за шваброй. Увидишь таракана – съезжаем немедленно!
– Его же дихлофосом можно – чик и он труп, – я как раз вижу одного на стене. Черного, он ползет прямо на маму. Я представляю, что это такая необычная черносливина.
Мама у меня ужасно чистоплотная. У нас каждый день дома влажная уборка. Она даже в кафе никогда не ест – брезгует. А в школьной столовой однажды упала в обморок. На дне тарелки у одной девочки из нашего класса лежала расческа, а мама как раз проходила мимо.
В комнату заглядывает хозяйка квартиры, Глафира Леопольдовна. Баба Глаша, как она просила себя называть. Старенькая, ей, наверное, лет триста, не меньше. У нее голова все время трясется, а вместо рта – морщинка. У нашего соседа-тракториста такая собачка в кабине была, с болтающейся башкой – баба Глаша на нее похожа.
– Это вам вторые ключи, Машенька. Если что понадобится – кастрюлька там какая или кипятильник – вы стучитесь четыре раза, – говорит Глафира Леопольдовна своей морщинкой.
– Спасибо, у нас все свое.
* * *
Мы уже третий день в городе, а море я вижу только из окна.
Мы живем в хрущевке, на пятом этаже, и вокруг пальмы.
По-моему, когда вокруг пальмы, нужно строить одни дворцы. Из мрамора, например, а лучше из горного хрусталя – он недорогой. Я бы так делала, здесь же круглый год солнце. И еще американские горки с аквапарком. Тогда будет красиво. Это будет гармония, как говорит наша учительница по изо. Потому что человек должен жить с природой в гармонии. А когда строят из бетона и каких-нибудь шлакоблоков, получается наоборот. Вместо асфальта я бы ничего не клала, пускай везде растут трава и цветы – лучше, если это будут гладиолусы.
Скоро первое сентября, и я пойду в седьмой класс. Каждый день мама ходит устраивать нас в школу. Ее-то сразу взяли – учителем географии, а со мной получились какие-то несостыковки. Школа рядом с домом, но там в классах уже полный набор. Нет мест. Мама хочет, чтобы мы ходили в одну школу, а мне все равно. Мне просто надоело сидеть дома.
* * *
В деревне – там не как в городе. В деревне время течет длинно-длинно. Дни медленные, как будто их кто-то тянет за хвост – идут и идут, и никак не кончатся. Я думаю: почему так? Вот сидишь ты в очереди к ухо-горло-носу, сидишь – три минуты, четыре, пять, восемь… Рассматриваешь наглядную агитацию «Профилактика гайморита у детей». Разглядываешь и думаешь: сейчас тебе будут делать пункцию – втыкать иголку в нос. Будут хрустеть твои бедные-бедные хрящики. И вроде бы сидишь-то всего ничего, каких-нибудь восемь-девять минут. А кажется, что всю жизнь тут сидишь, пересчитываешь капельки от побелки на полу. Чупа-чупс среднего размера тоже восемь-девять минут сосешь, я засекала – но как они необычайно быстро пролетают! Как-то я поделилась своими наблюдениями с Федоренкой, а она говорит:
– А ты, пока в очереди сидишь, чупа-чупс соси.
Но разве же я об этом?
Я сильно поначалу скучала. Особенно по папе.
– Мам, а где все папины фотографии?
В альбоме вместо папы пустые прозрачные кармашки.
Она молчит.
– Он скоро приедет?
– Скоро, – говорит мама. – Ты же знаешь, папа у нас в ответственной командировке. Он страшно занят.
– Он все время занят.
Вот ответьте: разве могут камни, пускай даже синие или вообще серо-буро-малиновые в клеточку, быть важнее, чем собственная дочь? Могут, по-вашему?
– А ты потерпи. Уже скоро.
Это наше с мамой «скоро» тоже ужасно долго тянулось. Целых четыре года.
* * *
Я открываю альбом и рисую вид из окна. С натуры рисовать очень полезно, от этого развивается наблюдательность и внимательность к мелочам. Вот, например, стоит у дерева собака на четырех лапах. А художник может увидеть, что у нее их три. Или вообще двадцать шесть – когда она понесется вскачь. И это будет правда. И никакой очевидности это не противоречит. А знатоки придут и скажут: нуу, голубчик, так не бывает! Или что-нибудь еще похлеще. Но художников, кстати, это никогда не останавливало.
Сиреневое от заката море, розовое небо и белая точка на золотом берегу. Если соединить эти цвета в одной картине, будет гармония, а если перемешать – просто грязь. Акварель – не гуашь, она не прощает нам, художникам, ошибок.
Белая точка – это баба Лиза. Она неподвижно сидит на складном табурете, в широкополой шляпе из соломки и смотрит вдаль.
Я встаю рядом. Мне четыре года, и я не выговариваю букву «р».
– Тебе глусна?
Баба Лиза молчит, но мне и так все понятно.
– А почему?
– Не знаю, Собачкин. Бывает, что человеку грустно просто так. Безо всякой на то причины. По-моему, это называется меланхолия… или как-то там, – бабушка чему-то улыбается, и от этого у нее делаются потусторонние глаза. – Когда мне грустно, я прихожу сюда, на этот берег, и смотрю вдаль.
– Почему? – снова спрашиваю я.
– Я хочу увидеть Морскую птицу.
– Да? А какую?
– Такую – голубого цвета. У нее благородная осанка, человеческие черты и огромные крылья.
– Ничего себе! – мне даже не верится. – А лазве такие бывают?
– Конечно, бывают, – на полном серьезе говорит бабушка. – Только их не каждому дано увидеть. Морская птица показывается только тому, кому очень грустно. У кого совсем не осталось надежды, понимаешь? Совсем-совсем.
Я не понимаю.
– А ты видела когда-нибудь Молскую птицу, Лиза?
– Я?
* * *
Помню, однажды, еще там – в деревне, я пришла домой из школы. Это был, кажется, январь – снег валил и валил. Сугробы доставали до окошек, и нам каждый день приходилось срезать их лопатой. Как ножом по маслу – вжииииик!
Мама сидела за столом, в желтых валенках, и читала письмо.
– От бабы Лизы? – обрадовалась я. – Или от папы?!
Вообще-то, папа мне никогда не писал, но я все равно ждала.
Я хотела, чтобы мама прочитала мне вслух, как делала раньше. Она никогда не давала читать мне письма самой, я даже не знала, как выглядит бабушкин почерк. Но мама скомкала вдруг в кулаке письмо, подошла к печке и бросила его в топку. Я смотрела, как огонь сжирает белый комок, и не понимала, зачем мама так сделала.
– Нет папы. И бабы Лизы тоже больше нет, – вдруг сказала она.
– Что?
– Их больше нет, – повторила мама каким-то стерильным голосом.
Так уставшие хирурги в сериалах про больницу сообщают родным о самом страшном, а они потом безмолвно плачут, утыкаясь хирургам в плечо.
Я заплакала, уткнувшись маме в плечо.
Мама обняла меня, усадила на колени и стала с силой гладить по голове. Сама она не плакала. Она вообще никогда не плакала, даже когда однажды чуть не отрезала себе ножом палец. Даже когда по телику показывают какой-нибудь жутко грустный фильм, где в конце главная героиня умирает или расстается с любимым, мама не плачет. Наверное, просто у нее внутри нет лишней влаги.
– Они что – умерли?
– Да, доченька. Папа с бабушкой умерли.
«Как же так? – не понимала я. – Так ведь не бывает – чтобы два человека разного возраста из одной семьи вдруг взяли и умерли. Одновременно!»
– Их задавило машиной, да? Как бабушку Валю? – у меня вдруг стало гореть горло, как будто я проглотила раскаленный стеклянный шар.
– Да, дочка, да. Но ты не плачь, мы с тобой все переживем.
Мы все переживем.
Да, мы с мамой все переживем.
Глава 3
Мама в пятнышку
Мы с мамой идем по набережной. На нас одинаковые белые сарафаны с большими карманами и хлопковые панамы. Мы похожи на двух альбатросов – горячий ветер развивает наши волосы и юбки. Я пересказываю ей новый клип, и настроение у меня просто суперское!
В зарослях заливаются цикады, и от них вокруг все гудит. Душно, как ночью на печке под верблюжьим одеялом. А море совсем рядом – переливается серебряными блестками сквозь прибрежные сосны. Дрожит, как мираж – зеленое-презеленое!
Мы покупаем мороженое в стаканчиках и скатываемся вниз по крутой сыпучей тропинке.
Вот оно – море. Ура-а-а!
Я скидываю шлепки и на цыпочках бегу к воде. Раскаленный песок хватает меня за пальцы.
– Валя, мороженое! – кричит мама.
Приходится возвращаться. Мама расстилает на песке «соломку» и с ног до головы намазывает меня кремом от загара. Разве что пятки не намазывает.
– Мам, не надо, а? Я и так бледная, как поганка.
Мороженое течет по моим пальцам, а я с завистью смотрю на прокопченных солнцем мальчишек. Они привязали к сосне веревку с палкой, раскачиваются на ней и прыгают с высоты в море. Тарзанка. Если бы не их белобрысые макушки, можно подумать, что они негритята. Точно, обесцвеченные негритята. Везет же людям!
– Бледная кожа – признак аристократизма, – говорит мама, а сама в пятнышку. То есть нос у нее в пятнышку – она приклеивает на него треугольную бумажку. Приклеивай не приклеивай, он у нее все равно от природы такой. Даже огуречный крем на него не действует.
Я вдыхаю полной грудью – так здорово пахнет водорослями и шашлыками!
Раньше, когда мы гуляли с бабой Лизой, она всегда покупала мне шашлык – в тайне от мамы.
Мы заходили в кафе к ее знакомому грузину – дяде Арчилу и заказывали шашлык. А еще острый суп-харчо и хачапури с белым сыром – прямо из каменной печки!
Мы сидели за длинным деревянным столом, который дядя Арчил всегда скоблил своими кривыми ножами, а по стенкам вился кишмиш. Иногда я залазила с ногами на этот стол, вытягивала шею и ловила ртом его черно-синие глянцевые ягоды. Баба Лиза никогда не ругалась – она пила вино из глиняной кружки и смеялась. Смех у нее был, как у разбойницы с большой дороги.
– Мам, я искупнусь?
– Прогрейся сначала. А то еще простынешь перед школой. И прикрой плечи – сгоришь.
Можно подумать, что меня сделали из стекла.
* * *
Список заветных желаний:
Найти парня.
Кожаные сапоги-чулки.
Ноутбук (пускай будет даже секонд-хэндовский).
Чтобы прошли прыщи!!!
Похудеть на 5 кг (в идеале на 6) и носить лифчик.
Мир во всем мире и никаких атомных электростанций.
Чтобы мы жили все вместе, как раньше.
* * *
– Не знаю, Вика, что и делать: не берут Валю и все тут. Пахомов говорит, мест нет. А раньше он мне не мог этого сказать? – мама разговаривает по телефону, а я читаю былину «Васюта и Микола Селянинович». Это из списка на лето.
Вот интересно, почему в школе всегда задают читать такую тоску? Ведь на свете столько всяких интересных книжек! Про Гарри Поттера, например – супер! Но мама такое не разрешает. Говорит, что эти книги – мусор, и их надо выбрасывать на помойку. А как книги можно на помойку? Их же столько людей старались, делали!
– Вкус к чтению нужно воспитывать с детства, – говорит мама и дает мне пьесы Островского. А я хочу читать мангу – там про настоящую любовь. Или «Поющие в терновнике» – тоже прелесть! Мне в нашей сельской библиотеке порекомендовали, тетя Маша. Они с мамой тезки. Но мама отобрала у меня книгу и назад отнесла. Еще и с тетей Машей поругалась, мол, она мне всякую макулатуру подсовывает.
– …Я, если бы знала, что так все сложится, и не приехала бы сюда… Ходила я в районо, ходила. Да, говорила…
Все-таки странно, в школе – и мест нет. А у нас в деревне в этом году в первый класс пошел всего один человек. Хотя у Козловых дочке тоже семь лет, но она не пошла. Ее родители не пустили – они сектанты и со дня на день ждут конца света. А какая тут школа, когда конец света на носу?
Но я в это дело не верю – в конец света, вернее, не боюсь его. Потому что даже если он наступит, мы ведь все окажемся вместе. Снова все вместе: я, папа, мама и баба Лиза. И даже баба Валя будет с нами, хотя я ее ни разу в жизни не видела.
– …Ума не приложу, что теперь делать… Что? Ты в своем уме? Да мне наплевать, что он устроит! Век бы мои глаза его не видели…
– Мам, можно, я погуляю?
– Сиди читай! – рявкает мама на меня, а потом на тетю Ботю: – Только попробуй! И вообще, не вмешивайся – это семейные дела, понятно?
Я чувствую себя, как в клетке. Такая затюканная зверюшка в зоопарке, которая ест кашу из ведра и глядит на голубой клочок неба.
* * *
Опять приснился этот ужасный сон.
Мы едем на нашей старой зеленой машине, все вместе. Бабушка рядом с папой впереди, а мы с мамой на заднем сиденье. Окошки плотно закрыты, за ними проплывают горы. Это с одной стороны. А с другой – море. Мы поем какую-то эстрадную песню – беззвучно, только широко открываем рты, как рыбы. Кажется, нам жутко весело – просто до чертиков.
Я поворачиваюсь к окну и на линии горизонта, там, где море соединяется с небом, вдруг вижу что-то очень красивое и сияющее.
– Лиза, Морская птица! Смотри!
– Глупости, – холодно говорит бабушка, как будто у нее за пазухой килограмм ледышек. – Выдумала какую-то птицу-шмицу, представляете?
«Птицу-шмицу?» – ужасаюсь я.
– Лиза, ты что?!
– Не фамильярничай, – строжится на меня мама.
Баба Лиза начинает надо мной смеяться, а за ней смеются мама с папой – громко и обидно. Мама даже строит рожи, а папа показывает мне, как маленькой, козу:
– У-тю-тю!
Мне становится противно. В машине душно и пахнет, как в зоомагазине. Я хочу вылезти из этой мерзкой вонючей машины.
– Ты куда собралась? – бабушка оборачивается, и я вижу, как ходит ходуном ее широкое морщинистое лицо.
Я вдруг понимаю, что это не Лиза! Это баба Валя – с траурной фотографии на маминой полке!
Они все смеются и смеются надо мной – снова беззвучно, как противные рыбы. А потом происходит затемнение, как в конце фильма.
* * *
Понимаете, мне тринадцать лет. Тринадцать! В тринадцать лет людей уже на дискотеки отпускают и к друзьям с ночевкой. А меня не то, что к друзьям, мне на море нельзя одной! Сидишь дома сиднем, с тоски можно умереть. У меня даже ноута нет, представляете?
Да и друзей-то у меня никогда не было. В Фирсовке мама запрещала с деревенскими общаться, мол, они мне не ровня. У них гены какие-то, потому что отцы – сплошь пьяницы. А по мне так лучше хоть какой-то отец, чем вообще никакого.
После того как погиб папа, она два раза могла выйти замуж. Мама у меня очень даже ничего, только характер – сами знаете.
Ухаживал за ней один мужчина, дядя Гриша Акопян. Мы с его сыном в одном классе учились. Ухаживал, значит. Один раз даже, помню, зимой, привез целое ведро нарциссов. У него своя фура. Я нарциссы нюхаю и говорю:
– Мам, смотри, как он тебя любит! Это вообще!
А она мне:
– Чтобы я – замуж за разведенного? Придумай что-нибудь поинтересней.
Потом появился Никанор Валерьевич, холостяк. Правда, ему пятьдесят три года. Зато две коровы, куры, гуси, поросята – полна коробочка, как у нас говорят. Он работал ветеринаром на ферме, тоже из бывших городских. Он маму очень любил! И меня тоже. Все-время с «Рафаэлло» к нам приходил, это мои любимые конфеты.
– А мне Никанор Валерьевич нравится, – говорю. – Он добрый и анекдоты смешные рассказывает.
– За подачки тебя купил! – фыркает мама. – Гордость надо иметь, понятно?
Сказала, что никогда не пойдет за того, кто в пятьдесят три года еще холостяк. Потому что это ненормально.
А потом к нам уже больше никто не ходил. Маму в деревне побаивались. А ей все равно.
Но вообще, она у меня хорошая. Иногда ляжет на кровать, лицом в подушку и глядит куда-то, глядит… Просто она папу до сих пор забыть не может.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?