Текст книги "Стучитесь в личку"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stuchites-v-lichku-279661.jpg)
Автор книги: Анна Никольская
Жанр: Книги для детей: прочее, Детские книги
Возрастные ограничения: +6
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Глава 4
Собачкин
Когда мне грустно, я сажусь у окна, смотрю на море и рисую птицу. Голубую птицу с крыльями и человеческими чертами.
– Она обязательно прилетит, вот увидишь, – говорит баба Лиза. – Давай посидим еще немножко.
Мы сидим – на обрыве, на складных брезентовых стульчиках. Холодно, ветер продувает сквозь вязаную кофту, треплет поля бабушкиной широкополой шляпы. Но она у нее на резиночке – не сорвешь!
Штормит. Мы пьем горячий чай из крышечек от термоса – я из большой пластиковой, а баба – из маленькой металлической. В сумочке у нее бутерброды с огурцом и копченой колбасой. Они такие вкусные! Особенно когда сидишь на ветру и запиваешь их из крышечки.
– Лиза! Это она! Молская птица! Смотли, вон хвост!
– Это русалочий, – глядя в маленький театральный бинокль, говорит баба Лиза. – Мы подождем еще…
* * *
Ну когда же, когда я в кого-нибудь влюблюсь?! Это же так здорово, наверное, с кем-то встречаться! С каким-нибудь парнем. А я, между прочим, еще ни с кем ни разу не целовалась. Только однажды на баклажане пробовала – на всякий случай, мало ли. Мне Федоренка показывала, когда мы дежурили в пришкольном парнике. Мы учимся в одном классе. У нее и парень уже есть, они целых два года встречаются. Только его скоро заберут в армию. Так что Федоренка кое-что смыслит в этой жизни. Вообще-то, лучше тренироваться на помидорах, но их в тот раз не было – только что сняли урожай. Поэтому пришлось довольствоваться синенькими (это Федоренка баклажаны так называет).
– Присосись к нему, как будто ты пылесос, – советует она, а у самой вся шея в засосах.
Синенькие скользили, и вообще меня все время преследовала мысль, что я, как дурочка, целуюсь в парнике с баклажаном.
Мой идеал парня – Райан Гослинг. Я когда о нем думаю, у меня посередине, между ребрами и животом сразу и щекочет, и холодит. Ну почему на месте Евы Мендес не я? Ну почему?!
Все просто – я некрасивая. Уродка. А мама даже тушью не разрешает пользоваться. Говорит, что от нее ресницы выпадают и морщины раньше времени. Если б только она разрешила!
Терпеть не могу свои волосы – как у мыши.
Когда мне исполнится шестнадцать, я уйду из дома и стану свободным художником. Перекрашусь в черный, буду носить цветастые платья в пол, как у Карины, и путешествовать дикарем. То есть странствовать по свету с этюдником. А годам к тридцати обоснуюсь в Акапулько или где-нибудь на Алтае – я еще не решила.
Надо ей написать, Карине. И прыщ на подбородке выдавить.
У меня даже нотика нет! Что за жизнь?
* * *
Сегодня мама освободилась пораньше, и мы пошли на море. Середина августа – людей на пляже больше, чем ракушек после прибоя.
Я собираю их в два мешочка. Белые плоские – в большой, а темно-серые выпуклые в маленький. Я сделаю из них панно, вставлю в круглую рамочку и подарю маме. Она обожает, когда я мастерю своими руками. Однажды я смастерила ей ловца снов – из ниток мулине и куриных перьев. Но Жозефина омрачил мамину радость. Кот засунул в ловца лапы, запутался и повис. И главное – при этом ни звука! Мы с мамой весь дом обшарили, а он висит под потолком и моргает. И никаких сигналов о помощи не подает!
Залив блестит, как огромная полоса расплавленного металла. На горизонте стоят паруса рыбачьих лодок.
– Мам, мы запишемся в художку?
Море шуршит о гладкие камни – они все поросли ярким мхом. А вдалеке – горы в густых белых облаках, как голые коленки после парной.
– Какая художка? Я школу-то нормальную не могу найти! Посмотрим.
Все ясно, мама опять не в духе.
– Я искупнусь, ладно?
– Только быстро. Нам еще на базар, пока не закрыли, – картошка кончилась.
А я вообще могу круглый год одними арбузами питаться! Разрежешь его пополам, а там – засахаренный мармелад! И ложкой его, ложкой, прямо из половинки – а на дне потом розовое озеро. Выпиваешь его со свежим батоном вприкуску – прелесть!
Я бегу в воду по крупному мокрому песку – он весь из маленьких разноцветных камушков, как из бисера!
– Эй, осторожней! Чуть ногу не отдавила, овца!
Я оглядываюсь:
– Извините, пожалуйста.
– Извините! Смотреть надо, куда прешь! – передо мной загорелая девчонка с длинными волнистыми волосами.
Какая красивая! Только лицо сердитое.
– Чего уставилась? Шевели колготками! Лифчик, смотри, не потеряй.
Она хохочет, запрокинув голову, как на сцене. А следом хохочут остальные девчонки, все в ярких бикини.
Просто мне купальник великоват. Мама купила на вырост, а он еще и растянулся.
Купаться уже совершенно не хочется. Я отплываю в сторону – подальше от этой компании и выхожу на берег.
Надо попросить маму купить мне новый купальник. На базаре можно найти не очень дорогой.
Когда я возвращаюсь на наше место, мама разговаривает с каким-то мужчиной. У нее все лицо и шея в красных пятнах. А у мужчины ничего такого, только гладковыбритый волевой подбородок.
– Здравствуйте, – говорю я мужчине и беру полотенце. Где-то внутри дребезжит маленький тревожный звоночек.
– Привет, – отвечает он и пристально на меня смотрит.
Мне неловко, кажется, я даже краснею. Когда мне неловко, я становлюсь горячей и слышу в ушах море. Хотя я его и так сейчас слышу – вон же оно, совсем рядом. А чего он уставился, как я вытираюсь? Еще в костюме на пляж явился, бред какой-то.
– Ты нас не представишь? – спрашивает он у мамы.
– Не вижу смысла. Собирайся, Валя, мы уже уходим.
– Ну хорошо, я тогда сам представлюсь, – говорит мужчина и откашливается в кулак. – Валя, я твой папа.
И так он это буднично сказал – так наш сантехник говорит, когда приходит чинить трубы:
– Привет, я сантехник.
Как будто я не знаю.
Мужчина точно таким же тоном это сказал. А мне показалось, в небе что-то взорвалось.
* * *
Баба Лиза срисовывает мне собачку из «Золотой книги сказок» Божены Немцовой.
– Не называй меня, пожалуйста, бабушкой. Особенно при дяде Арчиле, ладно?
– А почему? – мне вдруг становится обидно. – Ты же моя бабушка! Да? Моя?
– Ну, конечно, твоя, – улыбается баба Лиза. – Вот посмотри на меня.
– Я смотрю.
– Ну, что ты видишь?
– Я тебя вижу.
– А бабушку? Ты бабушку видишь? – волнуется бабушка.
И тут до меня доходит! Бабушки ведь какие? Седые и в платочках. В лучшем случае в огромных мохеровых шапках и пахнет от них котами или пирогами с капустой. А от бабушки пахнет французскими духами, и еще она носит длинный рыжий кудрявый искусственный хвост на голове. Это когда без шляпы.
– Нет, – говорю, – никакой бабушки здесь нет.
– Вот видишь! – радуется бабушка.
– А как тебя тогда называть?
– Давай просто Лизой.
– Но ты же мне все-таки бабушка, – нервничаю я. – Про бабушек так ведь не говорят.
– А мы будем, ладно?
– Ладно. Только ты меня тоже Валей не называй.
– Хорошо. Давай я буду звать тебя котиком Тарасиком.
– Меня уже так папа называет.
– Нуууу… – тянет Лиза, – давай тогда Собачкиным. Хочешь?
Глава 5
Позапозавчерашний батон
– Зачем ты так сказала? Что папа умер?
– Потому что это правда. – Мама режет на кусочки морковь для жаркого: ток-ток-ток-ток по доске.
– Мама! Как ты так можешь? Он ведь живой.
– Он нас бросил, а это – хуже, чем если бы он на самом деле умер.
Мама разрезает не морковь, а кухонное пространство. В одном кусочке я, в другом – она со своим острым ножом.
– Кому хуже? Тебе? – я вдруг начинаю злиться. – Меня же в школе сироткой дразнили! Мне же сны снились! Я же все время думала, что у меня папы нет!
– А у тебя его и нет, – спокойненько так отвечает мама. – Он предал тебя. Он женился на другой женщине. Ты ему не нужна, понятно?
– Нужна! Он мне сам сказал. Это ты ему не нужна!
– Не ори, хозяйка услышит, – мама невозмутимо вываливает свою дурацкую морковь в сковородку.
– Да мне пофиг!
– Выбирай выражения! Сказал он ей! Он тебе сейчас и не такого наговорит. Очнулся через восемь лет, говорун.
– Папа меня искал! Он же писал мне! Почему ты мне его письма не показывала?
– Не показывала для твоего же блага.
– Ты врешь! Все врешь! И все время врала!
– Успокойся, сказала. Лучше послушай меня, – говорит мама ледяным тоном и включает газ под сковородкой. – Твой отец – подлый человек. Ты не знаешь и половины того, что… – она вдруг замолкает.
– Чего?
– Не важно… Дочка… – мама вдруг вся как-то обмякает и опускается на табурет.
Мне становится страшно. Ей что – плохо?
Я привыкла, что мама всегда одинаковая – строгая и… Да, черствая, как позапозавчерашний батон. Как будто ее, как Железного Дровосека, сделали из железа, а внутрь положили только вот эти строгость и черствость. И больше ничего не положили.
– Я тебе не сказала правды тогда, – говорит мама с табурета, – но я сделала это ради твоего же блага. Я хотела, чтобы ты помнила папу хорошим. Чтобы тебя вся эта грязь не касалась… В той ситуации это было самое лучшее, что я могла для тебя… для нас с тобой сделать, – мама подходит к окну и смотрит во двор, как будто кого-то ждет. – Я, наверное, виновата перед тобой.
Во дворе между пальмами кто-то натянул веревку с мокрым бельем. С семейными трусами и майками. А на скамейках сидят старушки и кричат своим внукам, чтобы они не хватали Степана за лапы. Но внуки все равно хватают этого Степана.
– Прости.
Я подхожу к маме – у нее уставшее белое лицо без косметики, и она похожа на медузу, которую вышвырнуло прибоем на берег.
– Обещай, что никогда больше меня не обманешь.
– Обещаю, – кивает мама.
Она никогда не пользуется косметикой. Только ночным кремом, который вкусно пахнет какими-то цветами. Так пахнет на лугу в километре от Фирсовки, когда июль и только что прошла гроза.
Мне хочется обнять маму, но вместо этого я говорю:
– Папа меня в гости позвал.
– Нет.
– Ну мама!
– Даже и не думай, – она моментально становится прежним черствым батоном.
– Но почему? – к горлу опять подкатывает злобный шарик. Я вскакиваю.
– Сиди, – командует мама. Иногда мне кажется, она путает меня с собачонкой. – Ты не будешь с ним общаться. Я запрещаю, понятно?
– Понятно.
– Мой руки, и будем ужинать.
– Не хочу, – говорю я и иду в комнату, но на пороге останавливаюсь. Дверь в комнату Глафиры Леопольдовны быстренько закрывается.
– Мама, а баба Лиза?..
Мама качает головой.
Я не стала спрашивать у нее, отчего умерла бабушка. Мне почему-то было уже все равно.
* * *
А с папой мы все-таки стали общаться. Все вышло из-за школы. Вернее, из-за тети Боти. Это она рассказала папе, что мы вернулись в город и что меня не берут в школу.
– Кто тебя за язык тянул? – злилась мама. – Мне не нужны его подачки и покровительство!
– Причем тут ты, вообще? – спокойно возражает тетя Ботя.
Она сидит на моей кровати и подпиливает ногти. Они у нее длиннющие, как у Дожи Кэт.
– Ты лучше о дочери задумайся – так, на секундочку. Данил, между прочим, не последний человек сейчас в городе.
Тетя Ботя училась с моим папой в одном классе, а с мамой – на одном курсе в пединституте. Это она маму с ним познакомила, когда они еще были студентами. По папиной просьбе – он маму один раз увидел и сразу влюбился.
– Он сейчас, знаешь, как развернулся? На днях опять купил заводик, в «Краснодарской правде» про это целая статья. У него недвижимости по всей Европе понатыкано, как грибов после дождя!
– Господи, да какая мне разница? – перебивает мама. – Кто он теперь, что он? Где он был раньше? Он все эти годы, вообще, думал о Вале? Он хоть копейкой нам помог?
– Ты же сама отказалась от алиментов, – парирует тетя Ботя. – Не надо его во всех смертных грехах винить.
Мама молчит, не отвечает. Она чувствует, что тетя Ботя на папиной стороне, и это ее бесит.
– Ладно, ты свою гордость-то поумерь! О Валентине думай в первую очередь. Ты хоть в курсе, что это за школа? Элитная, языковая! – говорит тетя Ботя с особым ударением и кладет пилочку в сумку. – Там половина педсостава – носители языка. В нее абы кому с улицы не попасть – там обучение стоит бешеных денег. Оттуда после восьмого класса в Англию прямая дорога. Учеников в любой колледж берут с распростертыми объятиями, а там и Кэмбридж не за горами. У них там, мне Пахомов рассказывал, чуть ли не золотые унитазы в туалетах стоят. Компьютеров больше, чем самих детей. А знаешь, сколько там нашему брату в месяц платят?
– Не знаю и знать не хочу.
– Ну и дура. Господи, да что я тебя за лучшую жизнь агитирую! Делать мне больше нечего…
Но мама дурой никогда не была. И она, в конце концов, согласилась.
Через неделю я иду в новую школу! Ура!
Надо все-таки выпросить у нее тушь.
* * *
Мы сидим на лавочке в парке и дышим – морским воздухом.
– Лиза, а что мы будем сегодня делать?
– Ничего. Ты когда-нибудь делала ничего?
– Нет, это как? – Я, конечно, немного удивлена, но не очень. Я уже привыкла, что бабушка часто говорит или спрашивает о всяких необычных вещах. Например, видела ли я, как ходят деревья? Или мечтала ли я когда-нибудь стать аквариумом?
– Вот только представь: ты – аквариум. В тебе много чистой воды, камешки, водоросли, живые рыбы! Ты круглая и прозрачная, и каждый день уже просто одним своим существованием ты творишь добро.
– Как это – делать ничего, Лиза?
– Вон, видишь того человека, в шляпе?
– Какое у него злое лицо. – Я смотрю на мужчину у киоска с мороженым. Он только что к нему подошел и теперь пытается протиснуться к окошку без очереди. Лицо у него бордовое, оно блестит от солнца.
– А как ты думаешь, почему злое?
– Ну, не знаю. Просто он злой, вот и все.
– Да? – с сомнением спрашивает бабушка. – А мне кажется, его кто-то обидел. Может, от него ушла жена или начальник на него накричал…
Я присматриваюсь к мужчине повнимательней. После бабушкиных слов его лицо почему-то уже не кажется мне таким злым. Скорее, каким-то потерянным.
– Я знаю! – кричу я. – У него ребенок в больнице, вон в той – на углу, и он попросил у него мороженого! Ему очень захотелось мороженого! И вот его отец побежал, чтобы успеть до операции, побежал – а тут очередь, а он очень торопится! Поэтому и толкается, он же спешит!
Бабушка неопределенно поводит плечами. Мужчина наконец-то пролазит к окошку, покупает четыре стаканчика и быстро уходит.
Мы с Лизой встаем и идем за ним.
Мужчина шагает широко, мы еле поспеваем. Мороженое у него тает, капает на асфальт. Мужчина проходит мимо больницы, и мне становится неловко перед бабушкой, что я неправильно угадала. И в то же время ужасно интересно! Мы – прямо частные сыщики!
– Это не ребенку, – говорю я. – Это для его жены, чтоб она простила и вернулась к нему.
Бабушка не отвечает. Она просто идет за этим человеком, идет так быстро, как будто от этого зависит чья-то судьба.
Мужчина в шляпе ныряет во двор – следом мы. Он подходит к подъезду, набирает на двери код и входит внутрь. Я кидаюсь за ним, чтобы придержать дверь, и мы юркаем в прохладный полумрак.
Слышно, как мужчина поднимается на последний этаж и звенит там ключами. На ступеньках – молочные капли. Дверь захлопывается, и все замирает. Какое-то время мы ждем, но больше ничего интересного не происходит.
Мы ждем еще чуть-чуть, а потом поднимаемся на пятый этаж. Обычная дверь с резиновым ковриком.
Бабушка резко жмет на звонок.
– Лиза, ты что?! – ужасаюсь я. Мой первый порыв – кинуться вниз по лестнице.
– Здравствуйте, – когда открывается дверь, говорит Лиза. – Извините, вы тут все закапали.
– Это мы сейчас, мы мигом… – суетится мужчина.
Он теперь без шляпы. Он лысый, и кожа у него на голове тоже бордовая – так бывает после сильного ожога. Не солнечного, а настоящего – от огня. Я смотрю на его руки в длинных рукавах – они такие же, как будто не кожа, а твердый бордовый пластилин. Мужчина больше мне не кажется злым, наоборот, он улыбается. – Моцарт, а ну, обжора, поди – приберись!
Из квартиры, покачиваясь, выходит толстый лохматый Моцарт и слизывает с лестницы белые капли.
А потом мы заходим в эту чужую квартиру, проходим на чужую кухню и пьем чай. Солнце садится, опуская на город оранжевую занавеску.
На кухонном столе стоит ваза, формой похожая на сосиску. Я протягиваю руку, чтобы проверить, сосиска ли она на ощупь.
Мужчина рассказывает о том, что он скоро умрет и завещает свой труп медицине. Я представляю, как студенты будут резать его на мелкие кусочки, и мне становится не по себе… С Лизой всегда так, что-то в ней есть такое – она кого угодно разговорит и подружится тоже с кем угодно.
Мы и с этим мужчиной потом подружились, его звали Валиком. Мы еще три раза ходили к нему в гости, пока Валик не умер. Моцарта бабушка хотела забрать к нам, но не успела – он потом тоже вскоре умер. Не от ожогов, конечно, по другой причине.
– А мне понравилось, – сказала я в тот раз бабушке, когда мы вышли из подъезда и снова стали дышать морским воздухом. – Надо почаще делать ничего.
* * *
– Познакомьтесь, девочки: Валя, это – Наталья Юрьевна. Наталья Юрьевна, это – Валя.
– Здравствуйте, Наталья Юрьевна, – тихо говорю я.
– Привет! Только давайте без этих чайных церемоний. Просто Наташа, ок? Меня когда по имени отчеству зовут, я себя лет на девяносто чувствую, не меньше! – Наташа улыбается.
Наташа – это новая папина жена. Вернее, не такая уж она и новая. Они вместе уже много лет.
Она очень красивая! Даже лучше Карины, наверное. Хотя у нее короткая стрижка – такая, стильная. А фигура просто прелесть! Она меня в два раза худее, а ей, наверное, уже за тридцать. Наташа на мамину старую фотографию похожа, где она в молодости.
– Ты что на меня так смотришь, нравлюсь? – смеется она.
Я не замечаю, что уже довольно долго пялюсь на Наташины туфли. Не мигая, как в телевизор. Туфли у нее с открытым носком, и видно ногти. Они все усыпаны мелкими блестящими камушками!
– Хочешь, тебе такие сделаем?
Я краснею. Мои пластиковые шлепки мама купила на рынке за триста рублей. А ногти красить она мне пока не разрешает.
И вообще в папином доме я чувствую себя, как рыба об лед. То есть на льду – неуютно и как голая. Я первый раз в таком огромном доме. Здесь даже есть колонны, а потолок в прихожей, или как это называется, – в три этажа. Наверху балкон и огромное окно во всю стену, с витражом – как в театре музкомедии.
А еще у папы с Наташей есть слуги. То есть прислуга. В саду я видела мужчину в синем комбинезоне – он ровнял большими ножницами кусты. Они подстрижены в виде шаров и конусов, как в английских парках, – я в одной передаче видела. А между деревьями висят такие зеркальные шарики – в них все отражается вверх ногами.
Внутри нас встретила женщина в розовом платье и белом фартуке. В волосах – кружевная наколка. Таких несчастных добрых женщин часто показывают в сериалах – мама смотрит и переживает за них. Это, наверное, домработница или горничная, не знаю, как правильно назвать.
Я хотела снять свои шлепки, но папа прошел, не разуваясь, прямо в ботинках из крокодила или бегемота. Мама бы ему врезала за такие дела. А Наташа – ничего, обняла и поцеловала.
Они красиво смотрятся вместе: он высоченный, а она маленькая, как Барби. И без бороды папе гораздо лучше.
* * *
Вообще-то мама запретила с папой вне школы общаться. Так случайно получилось.
Он повез меня на собеседование – но оказалось, не на собеседование, а просто отдать документы. Меня приняли без всяких проверок и тестов, это он договорился. А мы с мамой всю ночь готовились к этому ответственному этапу моей жизни. Она меня гоняла по программе шестого класса.
Но директриса на меня даже не посмотрела, только сказала:
– Хэлло! Хау ду ю ду?
Ну, я ей и ответила в том же духе.
А потом она все с папой разговаривала про какие-то пиломатериалы. Он ей обещал привезти вагон и маленькую тележку. Директриса очень обрадовалась.
Школа, кстати, самая обыкновенная, ничего такого сверх. Никаких золотых унитазов – я зашла, проверила. Просто все супер-мега-новое и чистота кругом идеальная, маме понравится. Еще бассейн есть и душевые в спортзале – нас с папой провели, показали. А у нас в деревне физра на улице проходила, даже зимой – чтобы не отапливать спортзал.
Ну и вот. После школы папа спросил:
– Ты голодная? Поехали поедим!
Я думала, мы зарулим в какую-нибудь кафешку, а он меня привез к себе домой. Я даже не ожидала. Сказал, что Наташа как раз вернулась из командировки. Они с папой, как я поняла, вместе работают.
– А я думала, вы геолог.
– Во-первых, не вы, а ты, – говорит папа. – А во-вторых, я и есть геолог. Мы интереснейшим делом, между прочим, занимаемся – разведываем месторождения полезных ископаемых.
– Да?! – я поражена. – Золота? Или алмазов?
– Бывает, что и золото находим, – улыбается папа. – А вообще, мы на никелевой руде специализируемся. Ты почему не ешь?
– Я ем… Вернее… А что это такое? – кажется, я опять покраснела.
У меня по тарелке размазано что-то розово-зеленое, а вместо вилки с ножом – палочки. И как, извините, ими есть?
– Честно говоря, сам не помню, как эта штука называется, – папа с серьезным видом вертит палочки в руках, а потом вдруг бац! – и подкидывает их к потолку. Он хочет их поймать, но палочки падают в супницу – плюх! Брызги во все стороны!
Папа с жалобной миной заглядывает в супницу и говорит:
– Вера, принесите, пожалуйста, ложки!
Мы с Наташей переглядываемся и хихикаем, как две заговорщицы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?