Текст книги "Русская церковная смута 1921-1931 гг."
![](/books_files/covers/thumbs_240/russkaya-cerkovnaya-smuta-1921-1931-gg-175331.jpg)
Автор книги: Антон Карташев
Жанр: Религиоведение, Религия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
В русской истории, может быть, трудно найти другие столь безответственные выступления, как выступления Церковного Собрания в Карловцах. По общему результату этих выступлений их всего скорее можно было бы сравнивать с выступлением Патриарха Никона. Как тогда политические выступления его стали причиной крушения канонического возглавления Русской Церкви, так и теперь карловацкие выступления повергли всю церковную организацию величайшим испытаниям. И в данном случае, однако, параллели не идут далее этого. Патриарх Никон был законным представителем Церкви в ее целом. Он мог делать верные или ошибочные шаги, но он на это имел право. Карловацкие иерархи никакого права не имели выступать от лица Церкви. Патриарх Никон принял удар за свои выступления прежде всего на себя лично; Заграничное Церковное Управление вызвало удары на чужую голову. Карловацкие деятели, на примере патриарха Никона, должны были понять, что постановка политических вопросов от лица Церкви есть обоюдоострая вещь; если они этого не учли, то тем большую моральную ответственность они взяли на себя.
В церковной среде в России выступления Карловацкого Собрания сразу получили определенную оценку, и притом совершенно одинаковую со стороны всех церковных деятелей. Первые неясные сведения о постановлениях Карловацкого собрания стали поступать с самого начала 1922 года. Св. Патриарх и высшие церковные органы, понимая всю тяжесть ответственности, какую возлагали на церковную организацию эти выступления, уволили беженцев архиереев с их кафедр, с тем, чтобы: 1) дать этим епархиям новых полноправных руководителей, а 2) чтобы лишить карловацких епископов и тени церковно-правительственной власти, и этим побудить их быть осторожнее в будущем. Послания и постановления Карловацкого собрания прежде всего, конечно, стали известны гражданской власти, и уже в феврале месяце Св. Патриарх и некоторые иерархи были допрошены по существу вопросов, затронутых в «послании к чадам, в рассеянии сущим». В марте месяце были получены номера «Нового Времени», в которых были напечатаны как названное послание, так и обращение к Генуэзской конференции. По поводу этих актов произошел письменный обмен мнений между Св. Патриархом и наиболее видными иерархами. Все отзывы преосвященных об указанных актах были совершенно отрицательного характера. В этот же раз некоторыми владыками был поставлен вопрос о необходимости принятия решительных мер против Заграничного Церковного Управления с привлечением к судебной ответственности Карловацких иерархов. Эти вопросы были поставлены Св. Патриархом на решение соединенного собрания Св. Синода и Высшего Церковного Совета. Соединенное собрание признало, что ни послание, ни обращение Карловацкого Собора не выражают голоса Русской Церкви, и вынесло категорическое постановление о закрытии Заграничного Церковного Управления, подтвердив, что управление всеми заграничными церквями в Зап. Европе поручается митр. Евлогию. Вопрос о личной ответственности некоторых иерархов в судебном порядке требовал некоторых условий, которых в этот момент не было налицо. Поэтому было решено этот вопрос отложить. О состоявшихся решениях посланы были указы митрополитам Евлогию и Антонию.
Карловацкие выступления 1921 года представляли собой первый случай присвоения себе группой русских иерархов высшей церковной власти. Этот момент и следует считать началом русской церковной смуты последнего времени. Выступления эти были противоцерковны, так как канонически и Карловацкие иерархи были обязаны послушанием своему главе, Московскому Патриарху. Об этом определенно было сказано и в постановлениях последнего Поместного Собора. В стадии первоначальных подготовительных работ это признавалось и самими карловацкими деятелями: в положении о церковном собрании определенно было сказано, что собрание во всех отношениях признает над собой полную власть Патриарха Московского. Сама форма послания к верующим, в какую облекли свои политические выступления карловацкие деятели, предвосхищала права главы русских епископов, Патриарха, которому одному только было предоставлено право обращаться с посланиями к церкви и от лица церкви. Заявление от имени церкви об отношении ее к тем или иным событиям, без сомнения, требовали авторитета высшей церковной власти. 34-е правило Апостольское и 9-е правило Антиохийского Собора совершенно ясно говорят, что епископы не могут предпринимать ничего важного помимо своего митрополита или патриарха, а сфера деятельности епископов ограничивается только пределами их собственных областей. Нужно ли говорить, что вопросы, затронутые карловацким собранием 1921 года, касались всей Русской Церкви в ее целом и ни в какой мере не могли почитаться вопросами, связанными с областями беженских епископов, которых они притом же и не имели. Отсюда ясно, какую страшную ответственность взяли на себя епископы, участвовавшие на Карловацком собрании и поддерживавшие его решения. Авторитет единодушного выступления со стороны епископов против политических резолюций был бы вполне достаточным для того, чтобы удержать все собрание от подобного рода актов. Как же могло произойти то, что заграничные епископы в значительном числе пошли против церковных правил и допустили решение вопросов, требовавших авторитета Св. Патриарха? Это может быть объяснено только отсталостью церковного сознания значительного числа зарубежных архиереев, до сих пор еще нуждавшихся в наличности церковной власти, способной к внешнему принуждению. Такой властью, как мы видели, была в XIX веке власть обер-прокурора Синода. С уничтожением этой власти психика иерархов возвращалась к положению XVIII столетия, когда даже церковные установления не слушались Св. Синода. Последующий рост авторитета церковной власти, в лице Св. Патриарха Тихона, епископов-беженцев, утративших общение с ним еще в 1918 году, не затронул. Поэтому церковное собрание, на котором авторы записки возлагали надежду, что оно станет фактором роста церковного сознания беженства и тем не даст ему отстать от строения души основной церковной массы, на самом деле только выявило эту отсталость и как бы даже укрепило ее. К деятелям этого собрания, и прежде всего, конечно, к иерархам приложимы слова послания Св. Патриарха Гермогена, направленные к «бывшим братиям», для которых этот великий святитель не находил уже другого, более подходящего названия, потому что, как он писал, «в ум наш не вмещается сделанное вами, и слух наш никогда ничего подобного не воспринимал, и в летописях не встречали подобного тому, что, невместимое для человеческого ума, совершено вами».
II. Развитие церковной смуты после первого Карловацкого собора (1922 г.)
«Поражу пастыря и рассеятся овцы стада (Зах. 13, 7). Впрочем, Сын Человеческий идет по предназначению, но горе тому человеку, которым Он предается» (Лк. 12, 22).
Мы уже говорили об одном крупном недостатке в русской церковной организации, который извратил церковное сознание русского общества. В настоящий раз мы должны указать и другое обстоятельство, которое также изживалось с большим трудом. Если указанный ранее нами недостаток создался на почве утраты канонического возглавления церкви и касался организации центральной церковной власти, то второй недостаток питался противоречиями, существовавшими на местах.
Местные церковные учреждения к исходу XIX века получили законченный сословный характер. При этом руководящим сословием на местах было белое духовенство, главным образом – священники. Миряне почти были устранены от участия в делах приходского и епархиального управления, являясь только объектом их. Приходские общины были лишены прав юридического лица, в приходе отсутствовали общественные органы управления. Избираемый приходом представитель его, церковный староста, стал простым приказчиком, все функции которого были заключены в свечном ящике. Если в приходе и бывали собрания прихожан, то это было пережитком давно прошедшего времени.
Приходы принимали участие в содержании епархиальных учреждений, так как казенных средств, отпускаемых по старым штатам, далеко не хватало на содержание даже административных органов епархии. А между тем за последнее столетие возникли новые потребности, особенно просветительные, которые приходилось удовлетворять за счет средств, поступавших от приходов в виде прямого или косвенного обложения. Заведывание этими средствами было предоставлено епархиальному собранию, состоявшему из представителей белого духовенства.
Сами просветительные нужды приняли особое направление. Удовлетворение потребностей церкви в просвещенных пастырях было подчинено обучению детей духовного звания. Само число обучавшихся в духовных учебных заведениях в значительной степени превышало потребности церкви в пастырях. Несмотря на это, все же духовные учебные заведения не удовлетворяли всех церковных нужд, так как значительное число лиц, получавших образование в этих учебных заведениях, в последующем отходило от церковной работы. Доступ светских лиц в духовно-учебные заведения до известной степени был затруднен. Отсюда ясно, что духовные школы не столько удовлетворяли потребностям церкви, сколько – духовного сословия. Содержание духовно-учебных заведений поглощало значительную часть епархиального бюджета. Таким образом, этот бюджет служил интересам духовенства, хотя средства приходские и епархиальные создавались, конечно, мирянами и приносились ими в храм на нужды церкви, а не на дополнительное вознаграждение клира.
Столь влиятельное фактическое положение белого духовенства и зависимое церковно-правовое положение его от власти местного епархиального архиерея, который не был из среды местного духовенства, а иногда и не сочувствовал сословным устремлениям своего клира, питало в среде белого духовенства стремление оформить свое руководящее положение на местах. Отсюда стремление белого духовенства к ограничению власти епархиального архиерея и даже прямо к белому епископату.
Ввиду всего этого мы вовсе не склонны устремления белого духовенства объяснить честолюбием отдельных лиц, хотя бы и из среды столичных батюшек. В петроградском духовенстве, может быть, это сознание было более обостренным, но оно было свойственно значительному числу вообще белого духовенства.
Законодательство Поместного Собора 1917–1918 гг. не только не пошло навстречу этим сословным чаяниям, но, привлекши в значительном числе к церковной работе мирской элемент в приходах, в епархиальных и центральных учреждениях и на самом Соборе, сразу вывело Русскую Церковь из сферы сословных интересов на путь широкой самодеятельности всего церковного общества. Созданное Поместным Собором положение в данное время было единственно возможным, так как общий экономический кризис в стране и утрата казенных ассигнований требовали значительно больших финансовых жертв со стороны мирян. Эти жертвы стали возможны при дружном взаимодействии всего церковного общества. Все принуждало признать новое положение вещей, но это далеко не всех из клира примиряло с этим положением. Общеполитические условия этого времени не могли поддерживать сословных стремлений; пробуждение церковного сознания среди старого клира и вступление в него новых идейных элементов заставляли предполагать, что этот недостаток сознания некоторых церковных кругов изживался и что он будет изжит до конца.
Однако в ближайшее время появились такие общеполитические условия, которые разбередили и эти старые раны.
1.
Мы старались выяснить причину возникновения церковной смуты в России, или вернее, восприятия церковной массой, находившейся в России, церковной смуты, зародившейся за рубежом. Исходным фактом, с которого начинают развиваться события в России, явился голод. 1921 и 1922 гг. – время исключительных испытаний для России. Огромные пространства Поволжья были поражены голодом. Вторая половина 1921 года была ужасна. Из многих селений население ушло: села и деревни превратились в места бывших поселений. Страдания голодного люда в начале 1922 года превзошли самые мрачные предположения. Беспощадная смерть преследовала свои жертвы всюду. Население гибло дома, на дорогах, на улицах городов. Людоедство стало не полудостоверным преданием прошлых веков, а подлинной действительностью этого ужасного времени. Люди, не испытавшие непосредственно в это время голода, находились в состоянии тягчайших моральных переживаний и в каком-то общем напряжении.
В то же самое время голод возбудил среди русской эмиграции надежды на скорое падение большевиков, так как казалось, что власть в России не справится с этим бедствием, а следовательно, его не переживет. В статье протопр. г. Шавельского[6]6
Статья протопр. г. Шавельского в журнале «Русская Мысль», за 1922 г., № 4.
[Закрыть] очень ярко изображены эти ожидания. Они связывались с личностью Святейшего Патриарха, который якобы в ближайшее время возьмет власть в свои руки, чтобы передать ее им же самим указанному, законному носителю этой власти. На деле же мечтания в известных политиканствующих кружках шли гораздо дальше, и даже указывалось, не без исторических справок, что монастырские и храмовые сокровища для этого переходного времени могут иметь крупное финансовое значение. Эти настроения имели бы мало отношения к нашей задаче, если бы ими не были продиктованы постановления Карловацкого Церковного Собрания. В момент тягчайшего бедствия, которое могло быть преодолено только дружными усилиями всех, зарубежные церковные деятели стремились поставить церковь против советской власти. Церковь не могла остаться равнодушной к этому ужасному голодному бедствию. Сравнительно рано, когда еще только выяснилась картина этого бедствия, Святейший Патриарх обратился с пламенным посланием о помощи ко всем верующим людям в России и за границей. И мы знаем, что голос его не был голосом, вопиющим в мировой пустыне.
Привлечение к помощи голодающему населению общественных деятелей было совершено самой гражданской властью. Поэтому, естественно, что и церковная помощь, как общественная, должна была быть координирована с деятельностью Общественного Комитета Помощи голодающим. К этому церковная организация побуждалась еще и тем, что сам Общественный Комитет обратился к Святейшему Патриарху за поддержкой. Создан был и особый Церковный комитет помощи. Вскоре последовало закрытие Общественного Комитета, что повлекло за собой ликвидацию и Церковного. С ликвидацией его средства были переданы правительственным органам помощи голодающим.
Однако сбор средств церковными организациями не был прекращен. В декабре месяце 1921 года само правительство просило усилить сбор через церковные установления, начиная со Священного Синода и кончая приходскими советами.
С самого начала 1922 года в России стали появляться зловещие известия о деятельности Карловацкого Церковного Собрания. Для Святейшего Патриарха и других ответственных руководителей церкви было ясно уже к началу февраля, что им придется расхлебывать кашу, заваренную за рубежом безответственными политиканами, не только помимо воли высшей церковной власти, но даже вопреки ей.
К этому времени относится постановка в правительственных кругах РСФСР вопроса об изъятии церковных ценностей для нужд голодающего населения. В самом начале февраля в «Правде» появляется первая довольно резкая статья, посвященная этому вопросу. Нужно сказать, что «Правда» в этом вопросе отражала настроение более крайних течений в правящей среде. 11 февраля в этой же газете появилось сообщение, что президиум ВЦИК постановил изъять церковные ценности; однако на другой же день в «Известиях», появилось официальное, за подписью секретаря, опровержение этого сообщения «Правды» с указанием, что наркомюсту Курскому поручено лишь подготовить этот вопрос к ближайшему заседанию.[7]7
Газеты: «Правда», 11 февраля, и «Известия» ВЦИК, 12 февраля 1922 г.
[Закрыть]
В том же номере «Известий» была помещена беседа корреспондента с представителем Св. Патриарха в Центральном Комитете помощи голодающим, прот. Н.В. Цветковым, которым была изложена точка зрения церковной власти на этот вопрос, нашедшая себе более полное выражение в последующем патриаршем послании. 16 февраля состоялось само постановление президиума ВЦИКа об изъятии церковных ценностей, «поскольку изъятие ценностей не может затронуть интересы самого культа». 19 февраля было издано Св. Патриархом упомянутое выше послание.
Этим воззванием церковным общинам разрешалось жертвовать на нужды голодающих церковные украшения, отдельные вещи, не имеющие богослужебного значения. Воззвание это с разрешения властей было отпечатано и распространено среди населения.
В храме Христа Спасителя было во второй раз совершено Св. Патриархом всенародное моление о спасении погибающих от голода, оглашено было здесь и послание, а архиеп. Илларионом было сказано пламенное слово о помощи. Громадный, переполненный народом храм, казалось, слился в общей молитве и жертвенном порыве. Но это едва ли была не последняя служба, совершенная здесь Св. Патриархом.
Только 26 февраля ВЦИКом была утверждена инструкция по изъятию церковных ценностей, которая уже говорила об изъятии ценностей, независимо от их богослужебного назначения. Так, не без колебаний и трений в самих правящих кругах, к концу февраля вопрос об изъятии церковных ценностей продвинулся к такому концу, которым думали одновременно разрешить голодную проблему и лишить церковь тех материальных ресурсов, которые за рубежом возбуждали столь несоответствующие надежды.
В это время Заграничное Церковное Управление закончило составление своего обращения к Генуэзской конференции.
Св. Патриарх особым посланием принужден был указать на имеющиеся церковные установления, касающиеся церковных предметов.[8]8
Послание было напечатано в Москве. Нам известен отдельный оттиск. См. также Ц. В., 1922, № 6–7.
[Закрыть]
В начале марта в Москве состоялся митинг, который был посвящен одновременно вопросу о голоде, церковных ценностях и деятельности Карловацкого Собрания. Еще 15 марта в «Известиях» было напечатано интервью со Св. Патриархом без каких-либо особых выпадов против той точки зрения, которая развивалась Патриархом Тихоном. В номере газеты «Новое Время» от 1 марта было напечатано обращение Карловацкого Высшего Церковного Управления к Генуэзской конференции о недопущении представителей советской власти на конференцию и о снабжении противников этой власти оружием. Этот номер «Нового Времени» в России был получен в самом начале второй половины марта месяца. Между 17 и 25 марта приступлено было к изъятию церковных ценностей. В некоторых местах (Шуя, Москва, С.-Петербург, Смоленск и др.) это вызвало неорганизованные народные выступления против изымавших. Однако в подавляющем числе случаев изъятие прошло без сопротивления. В «Известиях» от 28 марта встречаем первую резкую статью против церкви под заголовком «Святейшая контрреволюция». Статья эта посвящена деятельности Карловацкого Церковного Собрания, а в связи с этим припоминались и вообще выступления против советской власти со стороны отдельных иерархов, относившиеся к давно прошедшему времени.
Столкновения, происшедшие на почве изъятия церковных ценностей, дали формальный повод к организации судебных процессов (в Москве, Смоленске, Иваново-Вознесенске, С.-Петербурге и др. местах) против представителей церкви. На всех этих процессах ярко выявилось то нервное настроение, с которым власть относилась к самому изъятию. В руководящей статье, предшествовавшей этим процессам, прямо подчеркивается политический момент их. «Власть только защищается, – писалось в этой статье, – кто же ведет нападение? Зарубежные враги этой власти». Карловацкий Собор выявил заинтересованность церкви в том, чтобы «костлявая рука голода» задушила советскую власть.
Каким же образом ответственность за деяния этого Собрания могла быть перенесена на представителей Русской Церкви, находившихся в России? «Митрополит Антоний, – писали в “Известиях”, – передал от имени Патриарха благословение на соборные труды». Ввиду важности такого заявления следует несколько остановиться на нем. Обращаясь к деяниям Собора, мы там не найдем прямого ответа на поставленный вопрос, так как Деяния не воспроизводят речи митрополита Антония, которой он открыл само собрание, ссылаясь на то, что эта речь была произнесена экспромтом и записи ее не сохранилось. Можно даже предполагать, что прямого заявления о благословении Св. Патриарха Тихона и не было. Однако в Положении о самом Собрании есть статья, которая ясно говорит о необходимости утверждения Св. Патриархом постановлений этого собрания, и только некоторые мероприятия могут быть проводимы в жизнь, как временная мера, до утверждения их Московским Патриархом. Одним из самых важных прав церковной власти является право обращения с посланиями. Поэтому, если требовали утверждения какие-либо постановления Собрания со стороны Патриарха, то послания от имени Церкви могли издаваться только с предварительного согласия на это главы русских епископов. Только в этом случае Собрание, признающее над собой полную каноническую власть Московского Патриарха, могло обратиться с соответствующим заявлением от лица церкви. Каково было содержание послания и обращения, мы уже говорили. Благословение Св. Патриарха, если даже не передавалось Собранию митрополитом Антонием, то наличность его предполагалась некоторыми даже из участников собрания. Возможно, что они находились в заблуждении. Это в данном случае не имеет большого значения. Важен лишь сам факт существования такого убеждения среди членов Собрания. Отсюда, по существу, неправильное утверждение «Известий» получает как бы некоторое основание и делает Св. Патриарха в глазах советской власти ответственным за просьбу, обращенную к Генуэзской конференции, дать оружие для свержения советской власти. Отсутствие улик лично против Патриарха лишь внушало мысль о хорошо налаженных конспиративных связях. На Московском процессе прокурор в своей речи прямо заявил: «Мы судим не церковь, а лиц, которые воспользовались легализованными формами церковного аппарата в целях подпольного нападения на советскую власть». И далее: указав на церковную дисциплину, на которую ссылались подсудимые, он сказал: «Это лишний раз свидетельствует о прочности подпольной организации».
Св. Патриарх, вызванный на процесс московских церковных деятелей в качестве свидетеля, отрицал какую-либо свою предварительную осведомленность о деятельности Карловацкого Собрания.
Таким образом, изъятие церковных ценностей и деятельность Карловацкого Собрания 1921 года в глазах советской власти составляли как бы факты, связанные между собой самым теснейшим образом. Вот почему на всех диспутах этого времени обычной является тема «Голод, церковные ценности, Карловацкий собор». Названный процесс московских церковных деятелей имел еще один результат: состоялось постановление Московского трибунала о привлечении к ответственности самого Патриарха и управлявшего тогда московской епархией архиеп. Никандра.
Нужно сказать, что решение по делу московских церковных деятелей было вынесено не без борьбы в самом трибунале. Только после 14-часового совещания было принято решение, в силу которого одиннадцать лиц подлежали смертной казни, а остальные – заключению от 1 года до 5 лет. Однако колебания и тут не кончились. Защитники подали ходатайство о смягчении приговора в Центральный Исполнительный Комитет. И президиум его тотчас же предписал приостановить исполнение этого приговора. Не без борьбы в президиуме ЦИКа было решено привести в исполнение постановление Московского трибунала.
Итак, выступления Карловацкого собрания и Высшего Церковного Управления заграницей стоили только в Москве одиннадцати человеческих жизней! Но это было далеко не единственное следствие этих выступлений.
Убеждение гражданской власти, что Св. Патриарх и его ближайшие сотрудники стремятся использовать церковную организацию против советской власти и аналогичное предположение части клира сближали эту часть с настроениями правящей среды. Власть искала в это время случая, чтобы доказать, что она ведет борьбу не с церковью, как таковой, а с лицами, которые хотят использовать эту организацию против гражданской власти. Таким образом, был перекинут мост между властью и теми элементами клира, которые составили в будущем ядро живой церкви. Однако возможность открытого выступления живоцерковники получили не сразу. Еп. Антонин оказался в это время, по своим настроениям, особенно близким лицом к руководящим правительственным кругам.
Время шло, и вопрос о привлечении к суду самого Патриарха постепенно, не без колебаний, продвигался к тому, чтобы посадить на скамью подсудимых и его. Только в середине мая этот вопрос получил свое окончательное решение. В связи с этим решением стояла и изоляция Св. Патриарха. Таким образом, он ходом событий устранялся от управления церковью. Этим моментом и воспользовалась живоцерковная группа для захвата церковной власти.
12 мая эта группа впервые посетила Св. Патриарха и имела с ним беседу по поводу направления церковных дел. Возможно, что в связи с этой беседой, а более вынужденный создавшимся положением, Св. Патриарх 16 мая передал управление Русской Церковью Митрополиту Ярославскому Агафангелу, прося его немедленно прибыть в Москву, на что имелось согласие гражданской власти.
Инициаторы живоцерковного движения не успокоились на этом, и уже 14 мая поместили в «Известиях» свое обращение к верующим. Эта группа обвиняла церковные верхи в попытке устроить государственный переворот и обещала прекратить войну церкви против гражданской власти и сообщала, что лица, подписавшие воззвание, уже обратились к государственной власти «о предоставлении нам (т. е. авторам воззвания) возможности скорейшего созыва собора для суда над виновниками и решения вопроса об управлении церковью». Воззвание это было подписано еп. Антонином, священниками: Калиновским, Красницким, Введенским, Белковым, псаломщиком Стадником и, по-видимому, присоединившимися к ним московскими священниками: Борисовым, Быковым, из Саратова: протоиереем Руссаковым и протоиереем Ледовским, т. е. 10 лицами. Отсюда ясно, что названные лица присвоили себе церковную власть тотчас после первого посвящения ими Св. Патриарха. Обращение к гражданской власти по поводу созыва собора, обращение к верующим – все это акты, которые не оставляют сомнения, что авторы их считали себя уже руководящим органом церкви.
Наиболее активные из этой группы: Введенский, Белков, Калиновский – посетили Патриарха еще раз 18 мая и подали ходатайство о разрешении возобновить функционирование канцелярии Св. Синода и просили в связи с этим передать им синодальные дела с той целью, чтобы они, в свою очередь, передали их заместителю Св. Патриарха. Патриарх Тихон в это время уже был лишен свободы и не знал названного выше обращения этой группы. Он согласился на их ходатайство. В резолюции Святейшего определенно указывалось, что названным священникам поручается принять дела для передачи их митр. Агафангелу.
Управление Московской епархией было возложено на Иннокентия, епископа Клинского, а до его приезда было поручено Леониду, епископу Вернинскому. Намерения явившихся священников были далеки от желания помочь более правильному течению дел. «Сыновне испрашивая» благословения Святейшего на передачу дел, они на самом деле решили захватить церковный аппарат, так как понимали, что провозглашение себя Высшим Церковным Управлением дает им еще слишком мало возможностей. Захватив церковный аппарат, они менее всего склонны были выпускать его из своих рук, так как это обеспечивало им огромные преимущества: дела шли в центр со всей России, и они, таким образом, оказались в курсе всего церковного управления. Получив условно в свои руки делопроизводство, они сочли возможным говорить о передаче им власти Патриархом. Скоро к первоначальным деятелям живой церкви примкнул епископ Вернинский Леонид. Таким образом и московский епархиальный аппарат оказался в руках живоцерковников.
Насильственный характер захвата власти живоцерковниками несомненен даже для Титлинова[9]9
Проф. Титлинов. Новая Церковь. Петроград – Москва, 1923 г.
[Закрыть], несмотря на то, что обновленчество, представителем которого и является проф. Титлинов, получило эту власть от живоцерковников. Проф. Титлинов, однако, допускает существенную неточность по отношению к этому времени. Он говорит об отречении Патриарха. Обращаясь к тексту грамоты, которой было передано управление Митрополиту Агафангелу, мы не найдем ни слова об отречении. Возможно, что Патриарх и предполагал отречься от власти в случае, если бы собрался Поместный Собор, но до этого Собора Патриарх не мог этого сделать и не сделал этого раньше, не сделал и в этот момент. Таким образом, говорить об отречении Патриарха так же неправильно, как и утверждать, что власть была передана В.Ц.У.
Патриарх устранился от управления церковью, так как был лишен свободы и привлечен к гражданскому суду. Митр. Агафангел был поставлен во главе управления только до собора, от которого и зависело сохранить временную организацию власти или избрать нового Патриарха, так как Св. Тихону, действительно, была не чужда мысль о сложении с себя патриаршей власти. Освобождение же от гражданского суда и заключения возвращало и само управление в руки Патриарха Тихона без всякого особого акта со стороны заместителя его, митр. Агафангела. Но эта возможность, конечно, всего менее тогда могла учитываться, как сколько-нибудь реальная.
Таким образом, около 12 мая живоцерковники захватили власть благодаря тому, что Св. Патриарх был лишен свободы и высшее церковное управление перестало функционировать. 18 мая некоторые из живоцерковников захватили обманным путем аппарат церковного управления. Митр. Агафангел не прибыл в Москву тотчас, как того требовал указ Св. Патриарха. Чем больше уходило время, тем приезд его делался все более и более сомнительным. Этим временем воспользовалась живоцерковная группа для организации своего учредительного собрания. 29 мая, т. е. через две недели с небольшим после захвата власти, живоцерковники оказались в состоянии созвать это собрание, где, наряду с выработкой своей групповой программы, они организовали В.Ц.У.
Каковы же были устремления этой группы? В организации церковного управления живая церковь поставила своей целью преобразовать епископат: 1) из монашеского сделать его белым, 2) свести епархиального архиерея на степень почетного представителя церкви. Руководящую роль в управлении должны играть пресвитеры. Форма церковного управления должна быть коллегиальной, и большинство мест в коллегии должно принадлежать пресвитерам. Сверх того, живая церковь стремилась оградить белое духовенство от влияния мирского элемента в приходе, освободив его от зависимости со стороны приходских советов. Живая церковь усиленно подчеркивала свою не только лояльность к советской власти, но и свое сочувствие, как к самому перевороту, так и всему делу социалистического строительства. Оставаясь в области церковно-организационных вопросов, легко усмотреть сословный уклон в смысле полного удовлетворения сословных чаяний белого клира.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?