Читать книгу "Монета для сказочника. Сборник рассказов"

Кронпринц, поправив манжеты, шагнул к карете.

– Куда теперь этих существ? – глухо спросил гном, не решаясь поднять взгляд.

Кронпринц ответил холодно:

– Посадите в клетку и отправьте королю. Пусть полюбуется на улов.

Голос звучал буднично, без жалости. Затем кронпринц поднялся в карету и закрыл дверцу.

Гномы работали молча. Они подкатили клетку на тяжёлых колёсах и загнали туда безвольных бугге. Карета тронулась, колёса застучали по земле, оставляя глубокую колею. Экипаж свернул на дорогу в Лунорию и растворился в густом тумане, оставив после себя тишину и металлический запах крови.

Чарли не двигалась. Спригган медленно убрал ладонь. Она сидела на сухой земле, наблюдая, как очертания кареты исчезают в густом серебристом тумане. Внутри её не было ни крика, ни рыданий, только звонкая, оглушающая пустота, словно кто-то лишил защиты её сердце, и его наполнил ветер с далёких чужих равнин.

– Почему?.. – хрипло вырвалось у неё. – Почему они так поступили с моим братом?

Не дожидаясь ответа, она рванулась вперёд. Колени ударились о землю, пальцы впились в мокрую почву там, где ещё минуту назад лежал Генри. Трава была смята, земля чуть потемнела, воздух сохранил едва уловимый металлический запах. Но тела не было, только впадина и тяжёлая, как свинец, тишина.

Спригган вздохнул. Звук был сухим, шуршащим, как ветер, пробегающий по осенним ветвям. Его фигура дрогнула, края расплылись, и перед Чарли предстало нечто иное: прямая осанка, точёные черты, одежда, напоминающая сумерки, сплетённые с паутиной. Он шагнул ближе, но не нарушил границ её горя.

– Для начала, – начал он, и его голос изменился: стал глубже, бархатистее, с лёгким эхом, словно речь формировалась на языке, забытом тысячи лет назад, – давай представимся.

Чарли не подняла глаз. Голос её сорвался, стал жалким и детским:

– Меня зовут Чарли.

– Приятно познакомиться, Чарли, – сказал он. – Я – Данте Вайлорн из рода Первородных Фейри. – Он произнёс это с гордой уверенностью, но, встретив её стеклянный, немигающий взгляд, осунулся. Величие разбилось о боль. Плечи чуть опустились. – Хорошо. Мы представились. Теперь ответь: что ты знаешь о мире, в котором ты живёшь?

Чарли стремительно подняла голову. В её глазах отразились не только страдания, но и удивление от вопроса, так как она внезапно поняла печальную истину: она ничего не знала о мире, в котором живёт.

– Ничего. Про город, про соседей, про чудовищ в лесу, про стену… я знаю. А про мир? Про то, что они сделали с Генри? Ничего.

Данте тяжело выдохнул. Опустился рядом на траву, не слишком близко, и стал смотреть не на неё, а на опушку леса, где пели птицы.

– Твой мир… он не так мал, как кажется. Просто его сузили. Давным-давно, когда ваши летописцы ещё называли это двадцать первым веком, две реальности столкнулись. Не война, не катастрофа, а сопряжение. Люди и магические существа. Мы начали делить небо, землю, время. Но память… она длиннее, чем ваша история.

Он замолчал. Ветер прошумел в папоротниках, донёс запах увядшей листвы и далёкого огня.

– Когда жизнь людей и моего народа стала невыносимой из-за различий в образе жизни, всё же началась война, унёсшая миллионы жизней. Существа, обладавшие магической силой и оружием, обученные людьми, начали теснить человечество. Но чем меньше оставалось людей, тем беднее становился наш общий мир. Люди, в отличие от нас, умели создавать краски и красоту: петь, танцевать, рисовать, сочинять, строить и творить. Их способность поражала нас и продолжает удивлять. К сожалению, мы никогда не могли творить, но и обойтись без творчества не можем. Поэтому наш народ решил не уничтожать вас, а поселить в огромные заповедники, где вы будете жить под нашим контролем, а мы сможем продолжать использовать ваши таланты. Раз в год самых талантливых забирают и превращают в бугге – послушных монстров, созданных из крови наших и ваших видов. Смесь кровей парализуют человеческую свободолюбивую натуру, оставляя лишь навыки и таланты, которые мы эксплуатируем, пока не угаснет искра.

Чарли посмотрела на него с ледяной, пронзительной брезгливостью. Её руки сжались в кулаки.

– Значит, мы для вас просто скот?

– Скот не задаёт вопросов, – ответил Данте, повернувшись. В его глазах не было злобы. Только усталость, тяжёлая, как старый камень. – Вы задаёте. Вы создаёте симфонии и отравляете реки. Лечите болезни и придумываете пытки. Вы одинаково гениальны в созидании и разрушении. Поэтому вас не забивают. Вас берегут. Как редкий сорт вина. Как драгоценный металл. Вы опасны. И вы прекрасны. В этом ваша трагедия.

Вновь повисла тишина, густая, настоящая. Чарли обхватила себя руками, чувствуя, как холод пробирается под одежду.

– И что мне теперь делать?

Данте встал. Трава зашуршала под его когтистыми лапами. Он смотрел на неё сверху, но без высокомерия.

– У тебя есть два пути. Первый: я коснусь твоего лба, и ты проснёшься в своей кровати. Будешь думать, что Генри уехал в Лунорию. Будешь жить безмятежно. За Стеной. В заповеднике. В мире, где правда не имеет значения. – Он сделал паузу. – Второй: ты пойдёшь со мной. Станешь моей игрушкой, слугой и хранителем. Увидишь мир, который тебя презирает. Услышишь то, от чего захочется выть. И сможешь выбрать: сломаться или закалиться.

Чарли медленно поднялась. Колени дрожали, одежда липла к коже, лицо было бледным, но спина стала прямой. Она смотрела ему прямо в глаза. Не как девочка. Как та, кто потеряла всё, но ещё не сломалась.

– А если я выберу второе, – её голос был тихим, но каждое слово резало воздух, как отточенная сталь, – и решу, что первый, кого я убью, будешь ты и твой брат кронпринц?

Данте остался непоколебим. Его взгляд не дрогнул. В уголке рта промелькнуло едва заметное движение. Это было не улыбкой. Это было признанием.

– Тогда, – сказал он, – тебе придётся научиться бить точнее. – Данте встал и протянул руку Чарли. – Выбор за тобой.

– Я пойду с тобой. – Голос Чарли был тих, но твёрд. – Но прежде я хочу увидеть Тео. В последний раз.

Данте пристально посмотрел на неё. В сумерках его глаза казались серыми, словно пепел. В них мелькнуло уважение, смешанное с холодной решимостью.

– Будь осторожна, – наконец произнёс он. – Стены имеют уши, а тени – память. Стража бодрствует, а гномы слышат биение сердца сквозь дерево. Но если ты готова рискнуть… – Он медленно кивнул. – До первого луча. Не минутой позже.

Ночь окутала город тяжёлым бархатным покрывалом. Чарли бесшумно скользила вдоль глухих заборов, избегая фонарей, чей тёплый свет теперь казался предательским. Любой шорох листьев или скрип чужой двери заставляли её замирать, превращаясь в тень.

Она знала каждый поворот, каждую выбоину мостовой, каждый камень, ведущий к дому. Дверь открылась бесшумно – отец по привычке оставлял засов недожатым, чтобы Генри мог зайти, вернувшись поздно домой.

В прихожей на старом дубовом секретере пахло чернилами и воском. Чарли не зажгла свечу. Она писала на ощупь, стараясь не дрожать, выводя буквы быстро и чётко.

«Папа. Когда найдёшь это, считай, что меня нет. Скажи соседям, старейшинам, всем: сердце дочери не выдержало разлуки. Пусть верят в горе. Оно проще, чем страх неизвестности. Но знай: я жива. Не сломлена. Вернусь. Не за год, не за два. Но вернусь. И тогда мы уйдём. Храни себя. – Ч.».

Она аккуратно подняла дощечку и просунула письмо в щель между балками, куда заглядывал только отец, пряча чертежи или письма матери. Затем поднялась по лестнице, стараясь не скрипнуть.

Дверь в комнату Тео была приоткрыта. В комнате пахло сосновой смолой, старой бумагой и мёдом, который брат всегда мазал на хлеб перед сном. На столе лежал недописанный эскиз птицы с крыльями, похожими на струны.

Чарли подошла к кровати. Тео спал развалившись, одна нога свисала с края, пальцы сжимали простыню. Она легко коснулась его плеча, чтобы разбудить.

– Чарли? – Шёпот Тео был полон сна и тревоги.

– Да. Времени мало. – Она присела на край кровати, взяв его тёплые, испачканные краской руки. – Письмо отцу я оставила. Он поймёт. Слушай меня внимательно.

Тео сел, сон исчез. В полумраке его глаза казались большими, как у совы.

– Ты талантлив. Как Генри. Может, даже талантливее. – Её голос стал жёстче. – С этого дня скрывай это. Никаких картин, нот, красивых стихов вслух. Если спросят – скажи, что забыл. Что руки не слушаются.

– Но зачем? – В его голосе звучало детское возмущение и страх.

– Это я. – Чарли сжала его пальцы. – Я никогда не обманывала тебя. Верь мне. Отсутствие дара – твой щит. Развивай его тайно. Пиши, рисуй, пой, когда никто не слышит. Пусть это будет твоей радостью. Но не показывай никому. Особенно если кто-то придёт с проверкой. Однажды я вернусь. Мы уйдём. Я вытащу вас из города. Из-за Стены. Обещаю.

Тео смотрел на неё широко раскрытыми глазами, без слёз, но с тяжёлым пониманием. Он кивнул один раз, медленно. Чарли поцеловала его в лоб и встала, не оглядываясь ушла.

Она выбежала из дома, оставив прошлое позади. За стеной её ждал Данте. Он протянул руку, но не для помощи, а для подтверждения.

Чарли шагнула вперёд, не оглядываясь. Впереди был мир, презирающий её кровь, считающий её тенью. Но в груди горело обещание, тяжелее любого клинка.

Лес сжимался вокруг, словно живой организм. Ветви сплетались, образуя густой, непроницаемый свод, заглушая шаги и поглощая дыхание. В этой густой, почти осязаемой тьме светлячки не просто мерцали – они были проводниками. Их бледно-зелёные огоньки пульсировали в едином, медленном ритме, вычерчивая в воздухе призрачные дуги. Они словно несли не свет, а клятву. Чарли следовала за этими огнями, чувствуя, как каждый вдох обжигает лёгкие. Воздух был наполнен запахом сырой хвои, прелого мха и чего-то сладковато-приторного, напоминающего увядающие орхидеи и старую, застоявшуюся магию. Тропа виляла, корни цепко хватали подол платья, а воздух становился всё тяжелее. Лес дышал.

Страх не комком лежал в груди, а холодным клинком вонзался между рёбер. Самым страшным было не само место, не неизвестность, а то, что единственный, кому она могла довериться, шёл впереди. Спригган, принц Лунории. Он дышал тем же воздухом, что и тот, кто забрал душу Генри. Его тень, созданная фосфоресцирующими жуками, сливалась с корнями. Чарли знала: если он решит, что она опасна, любопытна или бесполезна, лес примет её так же равнодушно, как её брата. Доверие здесь было не чувством, а расчётом. Как длина шага перед уколом, как угол парирования. Она шла за ним не из веры, а потому, что отступить означало умереть.

Внезапно деревья расступились. Корни, стволы, переплетённые лианы исчезли, уступив место бескрайнему полю. Высокая трава, серебристая от росы, доходила до пояса и шуршала, как сухой шёлк, расступаясь перед ними. Чарли остановилась. Над головой раскинулось небо, не похожее на привычное небо Олирии. Оно было живым, глубоким, усыпанным звёздами, которые горели ровным, холодным светом, образуя узоры, от которых кружилась голова. Воздух был разрежённым, колючим и пах далёкой грозой. Простор давил, но в нём была ясность.

Страх в её груди не исчез – он кристаллизовался. Превратился во что-то твёрдое, готовое резать. Мысль оформилась внутри, чётко и бесповоротно:Я не стану их добычей. Я стану их ошибкой. Я утоплю этот мир в крови тех, кто считает нас пищей. Но я верну нормальную жизнь человечеству. Даже если для этого придётся пройти по горе их трупов.

Ветер донёс далёкий мелодичный звон, напоминающий разбитое стекло. Данте кивнул, будто услышал её мысли. Он шагнул вперёд. Чарли последовала за ним, не оглядываясь, не сомневаясь. Впереди её ждал мир, где люди воспринимались как животные. Люди, в отличие от животных, обладают разумом. Они могут выжидать и нанести удар внезапно и смертоносно. И её первый удар будет точным.

Анастасия Гор
Последняя экскурсия в город вечной осени

Рассказ по роману «Самайнтаун»

Нина поняла, что Самайнтаун не любит чемоданы на колесиках, еще на вокзальной площади. Брусчатка здесь была старая, ломаная, с выбоинами, в которых стояла дождевая вода, и пластиковые колесики чемодана подпрыгивали на каждом камне и поддавались так неохотно, будто она тащила за собой раненое животное. Над вокзалом висела жестяная тыква с прорезанной ухмылкой, внутри которой мерцал бирюзовый огонек. От этого улыбка казалась не радостной и дружелюбной, какого тона придерживались все рекламные бюллетени, а хитрой и голодной.

Сам вокзал был похож на старую театральную кассу, которую принесли сюда туман и вихрь из багряно-желтых листьев. Воздух пах сладко, но сладость эта была как у фрукта, который уже начал портиться у косточки. Осень в Самайнтауне, по слухам, никогда не заканчивалась, так что и фруктов, и листьев здесь было много, почти до колен. В окнах близлежащих жилых домов из светлого клинкерного кирпича дрожал желтый свет, под навесами магазинов покачивались гирлянды и украшения из высушенных тыкв. Каждая имела свое выражение: одна презрительно щурилась, другая скалилась, третья, крошечная, размером с кошачий черепок, словно собиралась плакать. Нина очень хорошо понимала ее, она тоже готова была разрыдаться, ведь ужасно устала и вдобавок натерла ноги. Но не решилась присесть на скамейку: компания мужчины, расположившегося на ее краю, с оленьими рогами, торчащими из шляпы, и копытцами вместо ног, читающего газету верх-ногами, как-то не располагала к отдыху.

Только за те десять минут, что они с сестрой шли от вокзала до стоянки такси, Нина успела насчитать по меньшей мере дюжину таких «кадров». Везла их до отеля и вовсе девочка лет десяти на вид, жующая карамельное яблоко зубами столь острыми, что ими было впору открывать консервные банки. Однозначно Самайнтаун не был похож ни на один город из тех, в которых они уже побывали в поисках спасения, – и на тот, что наконец-то подарит его, тоже. Скорее, Самайнтаун выглядел как место, где они умрут.

Но что им еще терять?

– Я уже была здесь, – прошептала Мару́.

Она брела рядом, неся свой маленький рюкзак на одной лямке. Тридцать минут назад, в поезде, Мару почти заснула у окна, привалившись к стеклу лбом, и Нина успела подумать, что поездка пройдет легче, чем она боялась. Теперь же, когда сестра беспорядочно дрыгала в воздухе рукой и снова жевала рыжую прядь волос, Нина понимала, что ошиблась. Возможно, в этот раз будет даже хуже, чем до этого. Но разве тяжелый путь не обещает богатую награду?

– Нет, мы никогда сюда не приезжали, – ответила Нина и потянула чемодан через лужу. – Это наша первая поездка в Самайнтаун.

– Нет. Я была, была! Просто не с тобой. Была!

Нина сжала ручку чемодана сильнее. В такие моменты в ней поднималось привычное, злое, стыдное раздражение. Та самая тонкая игла под ногтем, когда хотелось воскликнуть: «Заткнись», «Не начинай», «Ты же обещала». Психиатр говорил, что спорить бесполезно, психолог говорил, что «надо валидировать», что бы это ни значило; мать говорила, что это все переходный возраст, явно забыв, что Мару, вообще-то, уже девятнадцать. Только Нина, казалось, имела смелость признать и смириться: само по себе оно уже никогда не пройдет. Та страшная неделя так и не закончилась, вопреки радости родителей и статьям журналистов, – она продолжается, тянется вот уже десять лет, преследует их, как гончий пес пару пушистых кроликов.

Мару снова дернула рукой – резко, неловко, будто отмахнулась от невидимой мошки, – и рыжая прядь выпала у нее изо рта, мокрая, скрученная. В детстве она так же жевала край красной варежки, пока Нина шипела на нее, обзывалась, иногда кричала. И даже когда велела сидеть в зарослях орешника и не выходить до тех пор, пока она не придет за ней… Наверное, думала Нина часто, Мару кусала этот кусочек овечьей шерсти все те пять часов, что сама Нина смотрела мультики и грызла шоколад. Когда спохватились родители, только злополучная варежка под орешником лежать и осталась. Мару же исчезла. Ее отыскали лишь на восьмой день в двадцати километрах от фермы. Рассудок она потеряла где-то по пути, как и всю зимнюю одежду, найденная поисковой группой среди пустыря в чужой рубахе поверх грязного платья, в одном ботинке и в следах маленьких укусов с дорожкой засохшей крови на лице.