Читать книгу "44"

Арм Коста
44

Пролог

Тьма. Абсолютная, вязкая, давящая.

Сначала – запах. Сырой земли, прелой листвы, железа и чего-то сладковато-металлического. Крови.

Потом – боль. Острая, рвущая грудь изнутри, словно кто-то всадил в лёгкие раскалённые крючья и теперь медленно их проворачивает. Каждый вдох – как удар ножом. Каждый выдох – хриплый, рваный, с привкусом соли и меди.

Солдат тащит меня сквозь чащу. Ветви хлещут по лицу, цепляются за одежду, рвут кожу. Я чувствую, как по щекам течёт что-то тёплое – то ли пот, то ли кровь.

– Брось меня, – выдавливаю сквозь стиснутые зубы. Голос звучит чуждо, будто не мой. – Брось, Вартан!

Он не отвечает. Только хрипло дышит, переставляя ноги по бугристой земле, усыпанной корнями и камнями. Его рука крепко держит меня под плечи, почти несёт на себе. Я – бесполезный груз, но он не отпускает.

За нами – топот. Тяжёлый, размеренный, будто шаги самой смерти. Лязг металла. Чужие голоса – резкие, отрывистые, на незнакомом языке. Преследуют.

Вартан на мгновение останавливается, оборачивается. В его руках автомат – короткий, чёткий щелчок предохранителя. Очередь в сторону леса. Тишина. Потом снова топот. Они ближе.

Я слышу их дыхание. Слышу, как хрустят ветки под тяжёлыми ботинками. Чувствую запах пота и пороха – они уже в десятке метров.

Вартан снова поворачивается, поднимает оружие. И в этот момент – хлопок. Глухой, будто удар в вату. Он вздрагивает. Падает. Я вместе с ним.

– Вартан… – шепчу, но он уже не двигается.

Его губы шевелятся. Глаза смотрят на меня – широко, отчаянно. Я пытаюсь разобрать слова, но слышу только гул в ушах. Кровь растекается по его груди – тёмная, густая, пульсирующая.

– Передай… жене… – доносится до меня, словно сквозь толщу воды.

А потом – крики. Посторонние голоса, грубые, командные. Руки хватают меня, дёргают, тащат по земле. В глазах темнеет. Последнее, что я чувствую – холод металла на запястьях. Чьи-то пальцы жёстко заламывают руки.

Сквозь угасающее сознание ловлю обрывки фраз – чужие, резкие, с гортанными звуками. Кто-то рвёт мою куртку, шарит по карманам. Что-то звенит, падает на землю.

В последний миг, перед тем как мир окончательно погружается во тьму, я вижу его лицо. Вартана. Спокойное. Даже умиротворённое. Как будто он наконец-то нашёл покой…

Предисловие

Меня зовут Вера Королёва. Я из Красноярска. Мой отец – военный. Он прошёл Афганистан, Чечню, Сирию. Я выросла на его рассказах о войне, о долге, о том, что значит быть там, где страшно.

С детства я знала: моя жизнь будет связана с этим. Не с войной – с правдой о ней. Я хотела быть там, где молчат официальные сводки, где слова важнее выстрелов. Я хотела рассказывать истории тех, кто не может говорить сам.

Мой дом всегда пах кожей офицерских ремней и старыми картами. На стене – полка с книгами: от «Войны и мира» до мемуаров фронтовых корреспондентов. Отец редко говорил о войне напрямую. Вместо этого он читал мне вслух репортажи из «Красной звезды», объяснял, что такое «оперативная сводка», и учил различать звуки выстрелов по описанию.

– Война – это не только пули, – говорил он, поглаживая седеющие усы. – Это ещё и слова. Кто их скажет – тот и победит.

В школе я писала сочинения о героях, которых не было в учебниках. О санитарах, вытаскивающих раненых под огнём. О связистах, чинящих провода на нейтральной полосе. Учительница русского качала головой:

– Вера, ты опять про войну. Может, о весне напишешь?

Но весна казалась мне слишком тихой. Слишком безопасной.

На журфаке меня прозвали «Королёва-фронтовка». Я зачитывалась репортажами Анны Луизы Стронг и Маргарет Бурк-Уайт, изучала, как строить абзацы под свист пуль. Преподаватели ворчали:

– Королёва, ты опять в деталях утонула. Где анализ?

А мне не нужен был анализ. Мне нужны были лица. Голоса. Запахи.

На четвёртом курсе я впервые попала в зону конфликта – не как туристка, а как корреспондент студенческой газеты. Донбасс, 2014-й. Маленький городок, разрушенный обстрелом. Женщина, которая показывала мне фотографии сына – он погиб за три дня до моего приезда. Я записывала её слова, а сама думала: «Это я должна была приехать раньше. На три дня раньше».

Тогда я поняла: журналистика – это всегда опоздание. Но это не значит, что не надо бежать.

После университета я устроилась в небольшое издание, которое специализировалось на репортажах из горячих точек. Первые командировки – Донбасс, Сирия, Ливия. Я училась видеть не только разрушения, но и людей за ними. Училась слушать, когда вокруг грохот. Училась не бояться.

В Алеппо я познакомилась с врачом, который оперировал при свете керосинки. В Триполи – с девочкой, собирающей осколки снарядов, чтобы продать их на металлолом. В Луганске – с ветераном Афганской войны, который каждый день приходил на кладбище и поливал цветы у могил незнакомых ему солдат.

Я записывала их истории. Снимала на камеру. Потом редактировала, монтировала, писала тексты. Но всегда чувствовала: чего-то не хватает. Как будто я ловлю тени, а не людей.

Всё изменилось в один день. В один выстрел.

Мы с Вартаном – он был моим проводником, бывшим военным, а теперь добровольцем – пробирались через лес, чтобы снять репортаж о беженцах. Я знала, что это опасно. Но опасность была частью работы.

Пока не стала её концом. Или началом?

Этот текст – не столько воспоминания, сколько попытка собрать воедино то, что рассыпалось на осколки. Это история о том, как я стала той, кем стала. О том, как война забрала у меня друзей, но взамен дала мне голос – чтобы я могла говорить за тех, кто уже не скажет.

Это история о Вартане. О его жене, которой я должна передать его слова. О тех, кого я не спасла. И о тех, кого ещё смогу.

Потому что даже в самой тёмной ночи есть свет. Даже в самой страшной правде есть надежда.

И я буду говорить.

Даже если мне придётся делать это сквозь боль. Даже если мои слова будут звучать, как последний выдох раненого. Даже если никто не захочет их слышать. Я буду говорить…

Глава 1. Между страхом и долгом

1993 год. Гадрут… Ещё недавно уютный городок с цветущими садами и звонким детским смехом, теперь напоминал разворошённый муравейник – безжизненный, истерзанный войной. Руины домов чернели на фоне бледного неба, словно обугленные зубы в разорванной пасти. Обгоревшие деревья торчали, как скелеты, а с покореженных столбов свисали обрывки проводов – будто окровавленные нити, связывающие прошлое с настоящим. Война стерла с улиц привычную суету, оставив лишь тревожную тишину – ту самую, что наступает после каждого разрыва, когда эхо выстрелов замирает где-то вдали, а воздух наполняется горьким запахом гари.

Вартану было всего двенадцать, но глаза его смотрели на мир с недетской тяжестью. В них читалась не просто усталость – в них отражалась память о днях, когда он впервые увидел, как рушится дом соседа, как бегут люди, как земля впитывает кровь. Казалось, за эти месяцы он успел прожить не один десяток лет. Мальчик пробирался между развалинами, пригибаясь, вслушиваясь, всматриваясь в землю. Его задача была простой – и смертельно опасной: собрать оружие, оставшееся после боёв. Автомат, пистолет, гранаты, даже ржавые патроны – всё шло в дело. Каждый предмет он бережно укладывал в холщовую сумку.

Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени, которые, казалось, тянулись к мальчику, пытаясь утащить его в темноту. Вартан знал эти места наизусть: каждый переулок, каждый подвал, каждую воронку от снаряда. Он двигался тихо, словно тень, прислушиваясь к каждому звуку. Где-то вдали слышалась перестрелка, но здесь, в этом квартале, пока было относительно спокойно.

Он остановился у полуразрушенной аптеки. Витрины были выбиты, внутри – лишь обломки полок и рассыпанные порошки. Вартан заглянул внутрь, но тут же отпрянул: на полу лежал человек. Лицо его было скрыто под слоем пыли, а рука безжизненно свисала с края опрокинутого стола. Мальчик замер, сердце забилось чаще. Он знал: нельзя задерживаться, нельзя смотреть, нельзя думать. Но ноги будто приросли к месту.

– Дядя… – прошептал он, но тут же одернул себя.

Человек не шевелился. Вартан сделал шаг назад, затем ещё один, пока не оказался на улице. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, и пошёл дальше. «Нельзя останавливаться, – твердил он себе. – Нельзя бояться».

Собрав очередную партию оружия, Вартан взвалил тяжёлую сумку на плечи и направился к окопам, где располагался отряд ополченцев. Путь лежал через пустырь, усеянный осколками, обломками кирпича и ржавым железом. Мальчик шёл, стараясь не думать о том, что каждый шаг может стать последним. Он вспоминал, как ещё год назад бегал здесь с друзьями, как они играли в прятки среди кустов, как смеялись, когда кто-то спотыкался о камень. Теперь же каждый камень мог стать смертельной ловушкой.

Ветер поднимал пыль, и она кружилась вокруг него, словно призраки прошлого. Вартан вытер пот со лба и ускорил шаг. Ему казалось, что за ним кто-то следит. Он обернулся – никого. Только тени, длинные и зловещие, тянулись за ним.

Ополченцы встретили его хмуро. Офицер – бородатый, среднего роста мужчина с усталыми глазами и сединой на висках – шагнул вперёд. Его форма была потрёпанной, а на рукаве виднелось пятно, похожее на засохшую кровь.

– Опять ты? – его голос звучал резко, почти гневно. – Я же говорил: не суйся на поле боя! Это не детская игра!

Вартан опустил голову, но промолчал. Он знал: спорить бесполезно. Офицер был не просто командиром – он был тем, кто спас его мать, когда дом рухнул от взрыва.

– Ты не слушаешь старших, – продолжал офицер, сжимая кулаки. – В последний раз предупреждаю: если ещё раз пойдёшь туда, задам такую порку, что мало не покажется. Понял?

Мальчик кивнул.

– Да, дядь Аво, понял… Больше не буду.

Офицер вздохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. Он посмотрел на Вартана, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Иди. И чтобы я тебя там больше не видел.

Вартан развернулся и медленно пошёл обратно. Он не хотел нарушать обещание, но внутри него что-то сопротивлялось. Он знал: оружие, которое он собирает, может спасти чьи-то жизни. А значит, он должен продолжать.

Вернувшись на пустырь, мальчик снова принялся за работу. Он поднимал автомат, осматривал его, проверял, годен ли к бою. Затем клал в сумку. Потом ещё один. И ещё. Когда сумка стала невыносимо тяжёлой, он перекинул её через плечо и двинулся в сторону окопов.

Он прошёл метров двадцать, когда небо разорвал оглушительный грохот.

Взрывная волна швырнула его на землю. Мир потемнел, а затем вспыхнул ослепительным светом. Вартан почувствовал, как что-то горячее обжигает лицо, как тело теряет опору и летит куда-то в пустоту. Он попытался закричать, но звук застрял в горле. Время словно растянулось, превратившись в бесконечный миг.

Последнее, что он услышал, был отдалённый звон в ушах.

А потом – тишина.

Когда Вартан открыл глаза, вокруг была тьма. Он не понимал, где находится, не чувствовал своего тела. Лишь боль – острая, пронизывающая – напоминала, что он ещё жив.

Он попытался пошевелиться, но каждое движение отдавалось новой волной боли. Лицо горело, словно его облили кипятком. Он поднял руку, коснулся щеки – пальцы стали липкими от крови.

– Кто-нибудь… – прошептал он, но голос прозвучал едва слышно.

Тишина. Затем – шаги. Кто-то приближался. Вартан попытался подняться, но упал. Перед глазами мелькали вспышки света, а в ушах снова зазвенел тот самый отдалённый звон.

– Он здесь! – раздался голос.

Чьи-то руки подняли его. Вартан увидел лицо – незнакомое, но в глазах читалась тревога.

– Держись, малыш, – сказал человек. – Мы тебя вытащим.

Вартан хотел что-то ответить, но тьма снова поглотила его.

Глава 2. На пути к конфликту: хроника нарастания напряжённости и война в Нагорном Карабахе

На рубеже 1980-х – 1990-х годов Советский Союз вступил в фазу необратимого системного кризиса. Экономический упадок, ослабление центральной власти и рост националистических настроений в союзных республиках создали почву для межнациональных конфликтов. Одним из наиболее взрывоопасных регионов оказался Нагорный Карабах – автономная область в составе Азербайджанской ССР, где преобладало армянское население.

Уже в 1987 году в Нагорном Карабахе развернулась кампания по сбору подписей за воссоединение с Армянской ССР. Это движение опиралось на глубокие исторические корни: армяне рассматривали регион как свою исконную территорию, тогда как азербайджанские власти твёрдо отстаивали незыблемость административных границ в рамках СССР.

Переломным моментом стало 20 февраля 1988 года. В этот день депутаты Нагорно-Карабахского областного совета направили обращение в Верховные Советы Азербайджанской ССР, Армянской ССР и СССР с требованием передать регион Армении. Инициатива, отражавшая многолетние чаяния армянского населения, мгновенно спровоцировала острую реакцию в Азербайджане и фактически ознаменовала старт открытого политического конфликта.

Стремительный рост напряжённости привёл к трагическим событиям: 27–29 февраля 1988 года в Сумгаите (Азербайджан) произошли массовые нападения на армянское население. Согласно имеющимся свидетельствам, погромы сопровождались человеческими жертвами (десятки убитых), поджогами жилых и торговых помещений, а также многочисленными грабежами и актами вандализма.

Эти события ознаменовали первую масштабную кровопролитную вспышку межнационального конфликта на закате существования СССР. Последствия сумгаитских погромов носили долгосрочный характер: началась массовая миграция – армяне покидали Азербайджан, азербайджанцы уезжали из Армении. Нарастало взаимное недоверие и враждебность между общинами. Обе стороны приступили к формированию вооружённых отрядов самообороны.

Советские власти попытались взять ситуацию под контроль. В 1989 году в Нагорном Карабахе было введено чрезвычайное положение. Однако эта мера лишь частично сдерживала насилие: стычки между армянами и азербайджанцами продолжались, а силы милиции и войск зачастую не могли предотвратить столкновения – а порой и сами оказывались втянуты в конфликт.

1 декабря 1989 года конфликт перешёл в новую фазу обострения. Верховный Совет Армянской ССР совместно с Национальным Советом Нагорного Карабаха (органом, сформированным местными жителями) принял постановление о включении региона в состав Армении. Данное решение имело три ключевых последствия: оно придало легитимность армянским территориальным притязаниям, активизировало сторонников жёстких мер в Азербайджане и фактически свело на нет перспективы мирного урегулирования.

В январе 1990 года Президиум Верховного Совета СССР признал данное постановление неконституционным. Однако этот шаг уже не смог остановить эскалацию.

Весной и летом 1991 года ситуация ещё более обострилась. В апреле – мае 1991 года внутренние войска МВД СССР и части Советской армии провели операцию «Кольцо», целью которой было разоружение «армянских незаконных вооружённых формирований». Однако эти действия лишь усилили ожесточение сторон и углубили взаимное недоверие.

Август 1991 года стал знаковым: произошёл крах Советского Союза. Азербайджан провозгласил независимость, что внесло дополнительную дестабилизацию в регион.

10 декабря 1991 года в Нагорном Карабахе прошёл референдум о независимости. По официальным данным, 99,89% участников проголосовали «за». Тем не менее ни советское руководство, ни международное сообщество не признали итоги референдума.

19–27 декабря 1991 года, на фоне распада СССР, из Нагорного Карабаха были выведены внутренние войска МВД СССР. Этот шаг окончательно лишил регион сдерживающей силы.

6 января 1992 года Верховный Совет Нагорно-Карабахской Республики (НКР) принял Декларацию о государственной независимости.

С 1992 года конфликт перерос в полномасштабные боевые действия. Стороны активно задействовали широкий спектр вооружений: стрелковое оружие, бронетехнику, артиллерийские системы, а также авиацию, оставшуюся в их распоряжении после распада СССР.

В начале конфликта НКР оказалась практически окружённой азербайджанскими районами, что позволило Азербайджану установить экономическую блокаду региона. Однако армянские силы постепенно перехватили инициативу.

Весной 1992 года произошли ключевые эпизоды боевых действий. Армянские формирования установили контроль над посёлком Ходжалы (где располагался единственный в Карабахе аэродром) и городом Шуша (вторым по величине населённым пунктом НКР). 18 мая был прорван блокадный рубеж в районе Лачина – так возник «Лачинский коридор», обеспечивший сухопутную связь между Нагорным Карабахом и Арменией.

Летом 1992 года азербайджанские войска сумели взять под контроль северную часть Нагорно-Карабахской Республики. Этот успех временно изменил оперативную обстановку, укрепив позиции Азербайджана в регионе. Однако уже весной 1993 года армянские вооружённые формирования, опираясь на поддержку Армении, провели серию наступательных операций. В результате был создан второй сухопутный коридор, обеспечивший устойчивое сообщение между НКР и Арменией. Данное достижение существенно снизило уязвимость Нагорного Карабаха, восстановив надёжные логистические связи с союзной республикой.

Вооружённый конфликт в Нагорном Карабахе имел сложную природу. Официально войну с Азербайджаном вело местное армянское население, стремившееся к отделению от Азербайджана. Армения не объявляла о прямом военном участии, однако оказывала своим соотечественникам всестороннюю поддержку – от поставок оружия и боеприпасов до гуманитарной помощи и подготовки бойцов.

Для Азербайджана ситуация тоже была неплохой. Страна получила поддержку от ряда государств: Иран – из геополитических соображений и стремления сохранить баланс сил в регионе. Турция – на основе этнической и религиозной близости. Украина – по ряду политических и экономических причин.

Кроме того, на стороне Азербайджана сражались добровольческие формирования, в том числе боевики из Чечни, Афганистана и Турции. Эти отряды зачастую действовали автономно, что усложняло управление войсками и усиливало хаотичность боевых действий.

Армянские силы, в свою очередь, опирались на добровольцев из диаспоры. Этнические армяне со всего мира приезжали в Нагорный Карабах, чтобы встать на защиту «исторической родины». Многие из них имели боевой опыт, полученный в других конфликтах, что усиливало боеспособность армянских отрядов.

В период с лета 1993 года по весну 1994 года армянские вооружённые формирования провели серию наступательных операций. Их итогом стало установление контроля над 92,5% территории бывшей Нагорно-Карабахской автономной области (НКАО). Параллельно были заняты полностью либо частично семь приграничных районов Азербайджана, что составило около 8% его общей территории. К этому моменту под контролем Азербайджана оставались лишь отдельные участки Мартунинского, Мартакертского и Шаумяновского районов Нагорно-Карабахской Республики.

Ближе к середине 1994 года конфликт достиг критической фазы. Непрекращающиеся боевые действия создавали серьёзную угрозу стабильности всего региона Южного Кавказа, подрывая безопасность соседних государств и осложняя межрегиональное взаимодействие.

5 мая 1994 года был подписан Бишкекский протокол о перемирии между Арменией и непризнанной Нагорно Карабахской Республикой (с одной стороны) и Азербайджаном (с другой стороны). 12 мая 1994 года вступило в силу соглашение о прекращении огня, которое положило конец активным боевым действиям. При этом формальный мирный договор между сторонами так и не был подписан.

После завершения конфликта стали очевидны следующие последствия: НКР фактически обрела независимость, но осталась непризнанным государством, международный статус региона остался неопределённым. Отношения между Арменией и Азербайджаном остались крайне напряжёнными. Сотни тысяч беженцев с обеих сторон. Масштабное разрушение жилых домов и объектов инфраструктуры. Глубокие психологические травмы, передающиеся поколениям. Колоссальный ущерб хозяйству региона. Замедление развития на десятилетия. Необходимость масштабных восстановительных работ. Устойчивое взаимное недоверие между армянами и азербайджанцами. Сложности реинтеграции беженцев.

История Нагорного Карабаха стала горьким уроком: когда рушатся государственные устои, давние разногласия способны за считанные месяцы превратиться в кровавый конфликт.

Перемирие 1994 года остановило войну, но не излечило раны. Время от времени тишина нарушалась выстрелами – напоминанием, что мир ещё не наступил, а конфликт лишь затаился. Регион продолжал балансировать между хрупким перемирием и угрозой новой вспышки насилия.

Глава 3. Память, отлитая в камне

24 сентября 2020 года.

Прохладный осенний ветер шевелил опавшую листву, словно пытаясь что-то прошептать среди могильных плит. Вартан стоял перед надгробием, и взгляд его застыл на высеченных буквах: «Борис Атанян». Ниже – две даты: 12.03.1951 и 24.09.1992.

Двадцать восемь лет прошло с того дня, когда в их дом прилетел снаряд. Вартан помнил всё до мельчайших деталей, хотя в тот момент его не было дома. Взрыв, крики, запах гари… Отец погиб мгновенно. Мать чудом осталась жива. А он – уцелел лишь потому, что оказался в другом месте.

Рядом с Вартаном молча стояли жена Люсинэ и дети: сын, двенадцати лет, и две дочери – восьми и шести. Они не говорили ничего, лишь тихо дышали, чувствуя тяжесть момента.

– Надо навестить мать, – наконец произнёс Вартан, оторвав взгляд от камня.

Люсинэ кивнула. Дети переглянулись, но тоже не задали ни единого вопроса.

Дорога заняла немного времени. От Степанакерта до Гадрута – всего 60 км. Смешное расстояние, если едешь на машине.

Когда они вошли в дом, Сирануш, мать Вартана, тут же бросилась к внукам. Она целовала их поочерёдно, приговаривая:

– Я чувствовала, что сегодня вы приедете…

Потом обняла Люсинэ, крепко прижала к себе, словно стараясь впитать тепло невестки. И наконец – сына. Вартан почувствовал, как в груди что-то сжалось. Мать держала его так, будто боялась отпустить.

Дом Сирануш стоял на окраине Гадрута, прижимаясь к пологому склону холма. Строили его ещё при деде Вартана – из тёсаного серо-коричневого камня, с толстыми стенами, которые летом хранили прохладу, а зимой не выпускали тепло. Крыша, крытая потемневшей от времени черепицей, слегка просела в середине, придавая дому вид добродушного старца, много повидавшего на своём веку.

Над входной дверью, в углублении каменной кладки, висел небольшой медный крест – семейная святыня, которую передавали из поколения в поколение. Порог был низким, и каждый, входя, невольно склонял голову, словно отдавая дань уважения дому и его хозяйке.

Стены, сложенные из того же камня, что и фасад, были частично облицованы деревянными панелями, потемневшими от времени. В углу, напротив входа, располагался старинный камин с чугунной решёткой – в нём ещё помнили запах сухих виноградных лоз, которые жгли долгими зимними вечерами.