Текст книги "Я защищал Ленинград"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-zaschischal-leningrad-164818.jpg)
Автор книги: Артем Драбкин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Федотов Василй Петрович
В июне 1941 года я был в отпуске. Пришел с отпуска в воскресенье, а 22-го война началась.
Мне еще не было восемнадцати лет, но я был комсомолец. Как же, «Мать Родина зовет». Я пришел в военкомат и подал заявление, но его у меня не приняли, сказав: «Ты еще успеешь, побываешь». Я отвечаю: «Так я хочу сейчас. Когда там еще успею». И пошел к комиссару военкомата. Он говорит: «Хорошо, успеешь, попадешь. Возьмем. Рано, конечно, но возьмем, раз у тебя есть желание». И я записался в Армию народного ополчения.
Создававшиеся дивизии именовались по названиям районов Ленинграда, в которых они формировались. Третья Фрунзенская дивизия народного ополчения формировалась на улице Правды. Ее командиром назначили полковника Нетребу. Он был Героем Советского Союза. Это звание ему присвоили за финскую войну.
С нашей электростанции в народное ополчение ушло 35 человек. Забегая вперед, скажу, что вернулось только семеро.
На работе со склада нам выдали по паре кирзовых сапог. На улице Правды нас обмундировали, выдали медальоны, каски, винтовки… Я был назначен связистом в отдельную роту связи, которой командовал капитан Липин.
У нас было два типа полевых телефонов: фонические и индукционные, фонические – это когда вызываешь голосом, а индукционные, когда крутишь ручку, со звонком. На передовой использовали фонические телефоны, чтобы не было слышно звонка. Наша рота передвигалась на газогенераторных грузовиках. Знаете, были такие машины, работавшие на деревянных кубиках.
23 июля мы сформировались. Побыли на Звенигородской улице. Потом на поезде нас направили в Красное Село. Там есть деревушка Николаевка, где мы доформировались.
Когда вся дивизия собралась, то нас погрузили в эшелоны и направили в город Лодейное Поле. Там на берегу Свири мы приняли присягу. Затем по понтонным мостам, наведенным через Свирь, переправились на правый берег и двинулись в направлении Олонца. Там в районе станции Токари мы приняли сильные бои, но врага остановили. Тогда был ранен наш командир дивизии, и его отправили на самолете в Москву. Командовать дивизией стал полковник Алексеев.
Потом финны прорвались со стороны Ладожского озера, и наша дивизия попала в окружение. Двое суток шли лесом, на юг, чтобы выйти из окружения. Финны нас преследовали. На реке Олонке нас встретили финны. Снова были сильные бои, но ничего, опять вышли. Когда перешли Олонку, командир дивизии дал приказ выходить мелкими группами. Знаете, как все в начале войны было, выходите, как можете. Всей дивизией, говорит, мы не выйдем. Враг нас постоянно преследует. Ну, мы разделились. Оставшиеся снаряды и прочее имущество побросали в болота и озера. Машины сожгли. Финнам ничего не оставили.
Наша группа состояла из восьми человек. У одного товарища была карта. Вот по этой карте двигались все время на юг. Ориентировались по веткам на деревьях. С какой стороны ветки гуще, с той стороны и юг. Шли обратно к Лодейному Полю. Пробирались лесами, в населенные пункты не заходили. Можно было бы собирать грибы, но сырые их есть невозможно, а костры-то нельзя было разводить. Поэтому всю дорогу питались только клюквой и брусникой. Больше ничего не было.
Подошли к Свири. Хорошо, на берегу лежали бревна, оставшиеся от сплава. Мы поясными ремнями и ремнями от винтовок и противогазов связали плотик. Вечером, часов в восемь, прошел финский катер. Ну, мы думаем, теперь не скоро пойдет. Старший говорит: «Ну, ребята, погибать, так всем вместе погибать». Погрузились. Стояли плотно. Вместо весел гребли винтовками. Свирь – большая судоходная река. Нас отнесло километра на три вниз по течению. Все же благополучно причалили к нашему берегу. Нас было 10 или 12 человек.
В окружение мы попали 5 сентября, а вышли 5—10 октября.
На берегу располагался какой-то леспромхоз. Рядом озеро. На нем были лодки, с которых нас заметили и подошли к берегу посмотреть, кто такие. Мы говорим, что вот вышли из окружения. Они посадили нас на лодки и отвезли к своей части. Привели нас к командиру части. Он говорит: «Да, я знаю вашу дивизию». Вызвал старшину и говорит ему: «Если есть у тебя обувь, замени им». У нас вся обувь была разбита. Специально для нас растопили полевую кухню. Мы поели, переночевали. Утром командир говорит: «В районе Вытегры должна выходить какая-то дивизия. Идите туда. Там вас примут». А мы находились в районе села Вознесенье. Оттуда направились в Ошту. Там нас влили в 74-й отдельный разведывательный бронетанковый батальон.
Из нашей дивизии, кроме нас, из окружения вышли многие. Потом из медико-санитарного батальона встречали медичек. Конечно, вся дивизия не вышла, многие попали в плен. Какой период-то был.
К ноябрьским праздникам прибыла из окружения 272-я стрелковая дивизия. И наш разведывательный батальон соединили с этой дивизией. Я попал в батальон связи, которым командовал Лысов. Кроме телефонной связи в батальоне были и рации «РБ». Была и большая радиостанция на машине. Аппаратура в основном была отечественного производства. Поступали и американские телефонные аппараты в желто-коричневых кожаных футлярах. Было некоторое количество и трофейных, немецких аппаратов, но мы предпочитали наши и американские.
Интервью и лит. обработка А. Чупрова
Ремезов Геннадий Михайлович
Недели через две [после начала войны] вызвали в горком комсомола. А там: «Желаешь? Нет? А так ты против советской власти?» Вот так нас, добровольцев, набирали. Мне не было тогда и семнадцати. Нас записали, сказали: «Идите домой и ждите». Через два дня повестка: явиться к стольким-то часам на вокзал, иметь кружку, ложку… Собрали нас полный эшелон. Из ребят своей группы я никого не встретил. Довезли до Чудово. Там говорили, что впереди немцы бомбили мост. И нас повернули на Волховстрой. Приехали в Ленинград. Там определили в 4-ю дивизию народного ополчения. Вначале мы располагались в школе, кажется, на Звенигородской улице. Там отсортировали и перевели в здание Сельхозинститута, напротив Кировского моста (ныне Троицкий), после этого – Фонтанка, 117. Здесь уже обмундировали, одели, обули и на фронт отправили. Не помню, какого это было числа. По национальности в моем подразделении в основном ребята были русские, несколько евреев было. Пока я числился стрелком. Оружие выдали перед самой отправкой. Поездом отправили на Котлы. Ночью перед нашим приездом их бомбили, поэтому разгрузились, не доезжая до Котлов. Дня два или три мы располагались тут же, у железнодорожной насыпи. Здесь меня определили вторым номером расчета пулемета «Максим» 2-й пульроты 2-го батальона 2-го полка. Вот как это произошло. Пока мы там находились, нас обучали. Ну а молодые – любопытные. Я подошел к ребятам, которые были у пулемета. Командир им показывает, мол, вот замок вставляется так, вынимается так, вставляется так и так, то-то, то-то. Повтори. Ну а парень тот не смог повторить. Ну а я: «Едрить твою мать, такой простой вещи…» Ну, я, как слесарь, с железками-то мог возиться. Я взял и вставил им. Командир сразу спрашивает: «Как фамилия?» Я отвечаю. Он говорит тому парню: «Ты иди. А ты, Ремезов, будешь вторым номером». Вот так. Помню, что первым номером у меня был пожилой солдат. Пулемет был не новый, но вполне боеспособный. Ночью снова бомбили Котлы или находившийся там аэродром, не знаю. Котлы стояли на горе, и там, за горой, бомбили. А мы находились здесь, ближе к Ленинграду. Нас тогда подняли по тревоге – и пешком под Кингисепп, в район старой пограничной заставы. Заняли подготовленные позиции на берегу Нарвы. Но боя здесь не было. Потом нас ни с того ни с сего опять в ночь сняли. Мы пулемет погрузили в машину и хотели сами к пулемету, но нам сказали: «Нет. Давайте в общий строй и шагайте». Я больше «максима» своего и не видал. Водили, водили пешком туда-сюда. Уже после войны, работая на автобусе в Волосово, я все это вспоминал. Значит, получилось как. Оказывается, нас, не доходя до Беседы, бросили в сторону Большого Сабска по реке Луге. Утром расположились на дневку. Как я потом краем уха слышал, командование отправило разведку. Разведчики притащили немца. Тот сказал, что, мол, вы окружены. Примерно через полчаса немцы ударили нам в тыл. Они прорвались у Ивановской, где оборонялась 3-я Фрунзенская дивизия народного ополчения. Собственно, боя никакого не было. Один немецкий танк шел, стреляя из пушки и пулемета. А нам кричат: «Вперед, в атаку!» Ну, такие командиры у нас были. Мы встали и пошли. Это произошло примерно… не доезжая Беседы, есть деревня Морозово. Вот от Морозово в сторону города Луги. Туда выше, вверх километров семь или восемь. Вот там. Я не помню, что за деревушка там была. И вот там мы остановились на дневку. Было очень много раненых. Недалеко от нас стояли большие пушки, стрелявшие куда-то за Лугу. Когда танк ушел и мы стали собираться, то никого из прислуги возле орудий не было. Наверно, когда танк шел по дороге, то кого поубивало, кто разбежался. Наше командование собрало нас и решило двинуться по проселочной дороге к Сабску. По дороге повстречали курсантов Ленинградского пехотного училища. У них командиром был, кажется, полковник Мухин. В один «прекрасный» день командование собралось, обсуждало. В это время налетела немецкая авиация. Начала бомбить и обстреливать. И со стороны дороги на Сабск вышли немцы, обстреляли. Разогнали. После этого командование приказало уничтожить все личные документы и выходить мелкими группами. Дальше мы выходили втроем. Где-то на Мшинских болотах нас обстрелял немецкий самолет. Моих товарищей ранило. Один вскоре умер. Второго, раненного в полость живота товарища я где тащил, где нес, где как. И так трое или четверо суток, а всего шли около недели. Питались ягодами, грибы сырые ели. В деревни не заходили и от дорог старались держаться подальше. Линию фронта перешли где-то в стороне от Гатчины, между Киевским и Московским шоссе. Когда вышли, то меня отправили не в часть, а на проверку. Несмотря на то что я вышел с оружием и вынес товарища, нервы нам потрепали хорошо. Документов-то у меня никаких не было. Если бы мы с документами вышли, может, проще бы было. Собрали нас таких человек 300–400 и в сопровождении двоих конвоиров отправили на барже через Ладожское озеро в тыл. Ленинград к тому времени уже был в блокаде. Наверно, это был конец сентября. На Ладоге уже штормило. Разместили нас по деревням. Кого в домах у жителей, кого в зданиях клубов. Мы оставались в своей форме. Звездочек с пилоток не снимали, но ремни были отобраны. Относились к нам нормально, но особисты через день, а то и каждый день нервы трепали. Как, да с кем, да что, да почему не застрелился? Да видал ли немцев, да разговаривал ли с ними? Понимаете, вот такую ерунду. Следователи периодически менялись. Всякое бывало, и по морде получали. Все в зависимости от того, какой следователь попадется. Проверку закончили где-то в декабре, после освобождения Тихвина. Нас переодели в зимнее обмундирование, в теплые бушлаты. И отправили под Малую Вишеру во Вторую ударную армию.
Номер части я уже не помню. Нас как пополнение разбросали по разным частям. Стал я снова пулеметчиком. Сперва вторым, а потом первым номером. Когда в январе 1942 года началось наше наступление на Любань, мы были во втором эшелоне. Потом из второго эшелона попали в первый, но где наступали, я сказать не могу: уже не помню тех названий. Наступали по глубокому снегу: по колено и даже выше. Маскхалатов и касок ни у кого не было. Брали какую-то деревню – потери были очень большие. Я много стрелял: не одну ленту выпустил, поддерживая атаку. Наши продвинутся метров на пятьдесят – залягут, потом мы тоже передвигаемся, занимаем новую позицию. Кроме нас двоих, в расчет входило еще 5–6 подносчиков. Когда стояли на месте, состав был постоянный, а когда шли в наступление – одного убьют, дают замену. Состав все время менялся. За этим командиры следили, потому что, не дай бог, пулемет остановился, все наступление захлебнется. Надо было смотреть в оба, потому что другой раз шли концевыми. Фланги открытые, и не знаешь, откуда ждать: то ли сзади, то ли с боку. Мы состояли в пульроте, поэтому отдельные пулеметы перебрасывали сегодня в одно место – завтра в другое. В основном наступали в стороне от населенных пунктов. Нам выпал такой участок, что все болото, болото, лес. В тех боях был убит мой первый номер. Пуля ему попала в переносицу, влетев в прорезь щитка. Наверно, снайпер. Так я стал первым номером, а на второй номер дали другого. Вообще-то пулеметный щиток много помогал: защищал от пуль, от осколков. Сам «максим» – отличная вещь. Мне, например, очень нравился. Единственно только: чтобы не было перекоса патрона. Однажды я попробовал с ручного пулемета, но мне не понравилось. Вот сколько я был с «максимом», у меня ни разу не было отказа. Потому что перед боем люди отдыхают, а ты проверяешь. Каждый патрон в ленте, чтобы не было перекоса, чтобы ровно они были, как по линеечке. Проверишь – и тогда спокойно утром в бой. У меня было четыре коробки с лентами. И все я лично снаряжал. Патроны использовались только обычные, со свинцовыми пулями. Другие не поступали. Брезентовые ленты тоже не подводили. Правда, когда она намокнет, то потяжелей: тогда старались короткими. Дал патронов с десяток и остановился. Проверил, проверил. Опять дал десяток выстрелов. Опять остановился. Самое удобное было стрелять на 400–800 метров. А так по атакующим приходилось и на двадцать, и на тридцать, и на пятьдесят метров. Всяко приходилось. Доводилось и гранаты бросать. Например, я бью по одной цели, а где-то с боку появляется другая. Развернуться уже не успеваешь, поэтому быстрей гранату швырнул и… Или вот, например, у меня была пара таких моментов. Ну, на нас наступают немцы. Ну, из пулемета косишь. Вдруг немцы попадают в «мертвую» зону. Или он, понимаете, за какой-то кочкой или за чем еще, и его никак не выковырять, поэтому тут приходится и гранату применять. На этот случай рядом с пулеметом наготове всегда лежала парочка, а то и побольше. Немного на колено приподнимешься и метнешь метров на 20–30, а лежа на 15–20 – не больше. Я предпочитал лимонки. Это вещь надежная и безотказная и очень даже эффективная. А эти гранаты РГД с ручками другой раз и не взрывались. Да ее перед применением надо было оттянуть, повернуть… И противотанковые гранаты то же самое. Не очень надежные были. А лимонка – это вещь безотказная. Да и, как говорится, я видел ее коэффициент полезного действия, то есть убитых и раненых. Немцы в нас тоже бросали гранаты, но ребята умудрялись перехватывать их и бросать обратно. Были такие случаи у меня на глазах. Местность в тех местах не позволяла немцам наступать цепью, поэтому наступали в основном перебежками, от дерева к дереву. Вооружены они были в основном автоматами. Почему-то я все время встречался с автоматчиками. По лесам с автоматом удобнее, наверно, поэтому.
За нашими пулеметами, конечно, охотились. Особенно немецкие снайперы старались наших пулеметчиков снимать.
Мы всегда были с «максимом». Как говорится, и спали при пулемете. От снега или дождя мы его ничем не накрывали. Накроешь, а вдруг что-нибудь, замешкаешься. Зимой мы пулеметы не перекрашивали. Иногда так, веточками, закроешь – вот и вся маскировка.
Например, вот у вас есть ложка. И вы привыкли к одной ложке. Берете другую, и уже какое-то другое ощущение. Вот так и пулемет. Во-первых, и по звуку немножко отличались они, и так. У каждого свой характер. Кто был знаком с техникой, у того все работали хорошо. Кто мало знаком с техникой, у того бывали «заморочки». Самое слабое место у «максима» – это замок. Если его не смазал хорошенько, то зимой он мог замерзнуть. Гашетки тоже вот снашивались. Немножко поднашивались, и через какое-то определенное время получалось так, что одиночными бьет, а очередью – нет. Поменяешь щечки, ну, затыльники – все пошло. Сильная сторона «максима», что он безотказный. Модель хоть и старая, но удачная. Правда, скорострельность маловата. Ну, это свои особенности. Скорострельность тем лучше, что когда бьешь по цепи, то оно кучнее получается. Но и свои минусы в этом тоже есть. Я, например, «максим» на немецкий МГ никак не сменяю. Вот он ленту выпустил, открывает чехол, меняет ствол. Правда, он быстро меняется, но все же это минус. И руки обжигаешь. Пока следующую ленту бьют, первый ствол остывает. Потом снова их перебрасывают. И вот так вот. Это очень неудобно. У «максима» этого нет. Даже если в нем вода кипит, стрелять все равно можно. Вода была только первое время. Потом давали антифриз. Он не замерзал и не особенно кипел. Сам я не видел, но, возможно, антифриз пили. Потому что лейтенант строго приносил бутылку и сам заливал. Не доверял никому (рассказывает, улыбаясь), емкость кожуха у «максима», кажется, два литра или больше – уже не помню. Он залит полностью, но антифриз «подкипал», и лейтенант подливал по мере необходимости по пол-литровой бутылке.
На походе пулемет носили в разобранном виде. Самое тяжелое – это станок. Хоть он и лежит на обоих плечах, но это очень тяжело. А самое неудобное – щиток. Его в руках неудобно нести. По воздушным целям мне стрелять не приходилось. Да и как? Местность кругом лесистая. Откровенно говоря, противовоздушной обороны не было никакой. В полку было создано подразделение ПВО, но установок они не получили, и в результате воевали простыми бойцами в пехоте. Противогазы мы выбрасывали, а сумки набивали сухарями да разной такой мелочью. Лопатка, конечно, была нужна и от нее не избавлялись. Окопы себе мы рыли сами, но первое время ничего не делали, а потом и некогда было делать. Тут уже и рыть иногда не приходилось. Небольшой такой сделаешь для стрельбы лежа. Мне как первому номеру полагался наган, но их, наверно, не хватало, и вместо нагана выдали карабин. Еще из вещей у меня была алюминиевая фляга, круглый железный котелок. Котелок был не эмалированный, а снаружи покрашен зеленой краской, а с внутренней стороны как бы алюминиевое покрытие. Первое время никак не мылись. А потом сделали такие землянки. Там помаленьку. Как говорится, чуть-чуть грязь смоешь – и все. Вот когда отводили на день-два на отдых. Вот там уже помоешься хорошо. Если стояли в лесу, то в палатках, а если в деревне, то в деревенских банях. Наркомовские сто грамм начали выдавать зимой. Но выдавали нерегулярно, а к весне, когда пошло все, совсем перестали. Первое время на фронте я не курил. Сперва табак отдавал первому номеру. Он был заядлый куряка. А потом раздавал так просто. В 1943–1944 годах некурящим стали заменять табак, кажется, сахаром, но к тому времени я уже курил. В госпитале научили.
Запомнилось, как с проверкой приезжал Ворошилов. Рассказать-то, правда, и не о чем. Прошел со своей группой. Никому ни здрасти, ни до свидания. Шли пешком. На передовой на лошади не поездишь. А что они там решали, не знаю. Одет Ворошилов был в шинель, и видно было, что для тепла под нее у него было что-то поддето. На голове папаха. Тогда к Родине, партии, Сталину отношение было однозначное. Поднимаясь в атаку, кричали: «За Родину! За Сталина!» Кричали, кричали. Командир поднимает в атаку: «За Родину! За Сталина! Ура!» Ну, и понеслось. Так вот было. Потери были очень большие. Порой не успеваешь познакомиться. После хорошего боя иной раз в полку оставалось тридцать процентов состава.
В 1942 году немцы нас засыпали листовками. Ой, сыпали… Видно, бумаги девать было некуда. Ни до, ни после такого количества листовок не было. Бойцы их собирали и, извините за выражение, подтирали одно место. Случаев сдачи в плен у нас не было. Пока мы наступали, наши армейские и фронтовые газеты поступали, а как начали отступать, тут было не до газет. Откровенно говоря, мне некогда было и читать.
Весной вообще труба стало. Все раскисло. В распутицу приходилось самим ходить за боепитанием. Где-то в лесу был пункт. Приходишь, говоришь, мол, от такой-то части, берешь цинку, одну-две – сколько можешь тащишь. Ленты сами снаряжали. Потом меня контузило. Снаряд разорвался рядом, меня отбросило метров на десять и шлепнуло о дерево. Эту первую контузию я перенес на ногах. Ну, сначала полежал, потом фельдшер немножко привел в чувство. Долго не слышал, долго речи не было. Когда замкнулось кольцо, все равно был приказ вперед, вперед. Уже ни подвоза – ничего. Жрать нечего было. Артиллерийских лошадей поели и кавалерийских потом поели. Дошло до того, что в ход пошли оттаявшие лошадиные трупы. Бывало, только найдут, не успеют оглянуться, а уже одни ребра да кишки остались. Когда была возможность, мясо варили, а когда было нельзя разжигать костры, ели прямо так, сырое. Мох ели, кору ели. Пили хвойный настой. Березовый сок пили. В начале лета ели липовые листочки. Прилетит «кукурузник». На целую армию много он сбросит? Они, конечно, прилетали, но немцы больше их сбивали. Мало доходило. Другой раз он и сбросит, а попадет черт знает куда – в болото или еще куда, что не найти. Централизованного снабжения уже не было. В каждом подразделении снабжением занимались свои люди. Что-то выискивали.
Потом то ли высшее командование распорядилось, то ли наше командование приняло такое решение выходить. Сперва отступали от рубежа к рубежу, а когда кольцо сомкнулось уже совсем, вот тут никакого руководства не было. Стрелять было уже нечем. Хоть пальцы вставляй – и пальцами стреляй. Пулемет мы подорвали. Была команда подорвать. Если где-то попадалась вражеская винтовка, или автомат, или что-то – все использовали. Над нами постоянно висела авиация, и минометы били, и пулеметы били, и пушки, и чего только не было на нашу голову. Поэтому старались больше уходить по болотам. Если знали, что где-то поблизости есть санчасть, то раненых вытаскивали, а так в основном оставляли, как говорится, на Божью милость.
Когда получили приказ на отступление, была директива, чтобы и местных жителей забирать с собой. И там в этой мясорубке погибло очень много местных. Очень, очень много, потому что шли толпами днем. Много осталось раненых, которых не смогли вывезти. Помню, проходили мимо одного госпиталя. Там была такая куча валенок, сложенная в виде стенки, за которой раненые прятались во время бомбежек. Особенно мне запомнилась переправа через реку то ли Тигода, то ли Тосно – не помню. У моста скапливалось много и людей, и машин – там была такая давка. Каждый прется вперед. Можно сказать, бегут панически. Немцы, конечно, бомбят и обстреливают. Если до этого шли подразделением, то тут все смешалось, и, как говорится, не до подразделения. Каждый проныривал как мог. Река была не очень широкая, и мы, не дожидаясь, решили переправляться вплавь. Я был тогда очень молодой, поэтому карабин за спину – и поплыл. Очень сильно бомбили. Бомбежку, как говорится, пережить можно, а вот когда стреляют с одной стороны и с другой, тут вообще… Стали выходить. Сначала отходили организованно, а потом командование, наверно, поняло, что организованно невозможно. Потому что со всех сторон били: и пулеметы, и минометы, и их малокалиберная артиллерия. Видно, зенитки или черт его знает, какие они. Да стреляли все трассирующими – это вообще ужас. Мало этого, так еще и авиация лупила почем зря. Потом стали выходить, кто как мог. Сначала мы двигались группой. Тут прямо на нас выскочили немцы и начали стрельбу. Ну, мы тут сразу попадали, стали тоже отстреливаться, ну, и помаленьку-помаленьку отодвигаться ближе к середине коридора. Ну, отбились потихоньку. Правда, нашу группу рассеяли. В этой сумятице я потерял своего второго номера. И мы выходили только вдвоем с военфельдшером. С какой он был части, не знаю. Сначала ползли. Потом его убило: долбануло осколком. Ползком уже плохо, так я катышком. Тихонько так. Ну, знаете, как лежишь и переворачиваешься туды-сюды. Катышком вот выкатился. Вот.
Не помню, какого числа я вышел из окружения, но это был уже июнь. Тут нас встречали, как говорится, с распростертыми объятиями. Ну а голодные люди – сами знаете. Один воздерживается много есть, а другой сразу две и три порции. Два-три раза подходил с котелком. Ну, а потом, естественно, как говорят в народе, заворот кишок. Медики спохватились, стали предупреждать. Да уже поздно. Многие из вышедших погибали. Я воздерживался. Ел помаленьку. За порцию раза три или четыре принимался. Съел часа за три-четыре. Не могу сейчас объяснить, почему я так делал. Помню, очень клонило в сон и очень болела голова после контузии. Может, поэтому порцию съел в три или четыре приема. Дня через два медики устроили усиленный медосмотр. Нас переодели, а то вышли кто в шинели, кто в рваном ватнике, кто в бушлате, кто в валенках – кто в чем. А на дворе середина июня. Здесь я встретил нескольких человек из нашего подразделения.
Дали пару дней передохнуть, а потом стали нервотрепку устраивать. Снова была проверка. Но тут быстренько – не то что в первый раз. Особой строгости не было, потому что вышел с оружием, с документами. Вышел не один. Спрашивали только, видал ли немцев, не видал ли немцев, может, видал, что кто-то общался с немцами. С кем выходил, сколько нас выходило. Вот такие вот в основном вопросы. Меня немножко трепали за то, что пулемет оставил. Я говорю: «Был приказ уничтожить. Вот и уничтожили». А мне: «Нет, надо было выносить». Я говорю: «Вы попробуйте по болоту, где идешь почти по шею в воде, идти с этим пулеметом. Поэтому у командования был приказ уничтожить».
В это же время шло формирование. Там нам зачитали приказ № 227. Особого восторга этот приказ не произвел. Потому что если я добровольно пошел, будучи зеленым мальчишкой, то тут, пройдя год войны, я уже кое-что понял. Стал понимать, что со штыком на танки ходить не надо, а приказ требовал. Что наш комсостав не умеет воевать, это я тоже понял. Многие командиры, призванные из резерва, привыкли по старинке, по-буденновски, как говорится, шашки наголо и вперед. А война-то уже была другая. Многие бойцы стали понимать, что так воевать нельзя. Мы не умели воевать, пока не научились где-то в конце 1942-го. 1943-й – вот тут более-менее научились. Уже на танки со штыками не перли. Политработники тоже были всякие. Были нормальные политработники, а были и придурки. Помню такой случай во время наступления – еще зимой. По-моему, это было на реке Тигоде. Наш берег низкий, а немцы сидели на крутом. Мало того, что на крутом, так у них весь склон был полит водой. Первый раз наши сунулись – много положило. В это время то ли с проверкой, то ли еще зачем, проходил, кажется, комиссар армии. Фамилия его была, кажется, на букву «З», то ли Зубов, то ли Зуев, то ли что-то в этом роде, не помню. Он указал нашим командирам, что не хрен лезть в лоб, а надо обойти. И вот когда обошли, он сам поднял нас на ура. Шел впереди с пистолетом в своей шинели со звездами на рукавах. И мы взяли эту деревню. Вот такой маленький эпизод, но он характеризует человека. К смершевцам мое отношение такое же: были и хорошие, были и придурки. На передовой я их не видал ни одного, а только во время проверки. С заградотрядами мне встречаться не приходилось.
Пока формировались, пока шлепали под Синявино. На фронте я оказался где-то в ноябре или декабре. Там я так же был пулеметчиком, и тоже стояли в болотах. Но под Синявино я был недолго. Утром должны были пойти в наступление, а вечером прилетел снаряд. Меня как ударило по каске, я кувырком летел (смеется). Осколок застрял в каске, но след на голове повыше уха остался. Получил сильную контузию. Так раненых было не вынести, не вытащить. Ночью подогнали танк, подцепили волокушу с тридцатью или сорока ранеными, и танк потащил нас в тыл. Попал я в медсанбат, стоявший в палатках у какой-то деревни. Снова ничего не слышал и не мог говорить. Когда немного окреп, стал помогать кухаркам: пилил и колол дрова, топил печи. Таких, как я, было при медсанбате человек десять. Мы себе построили землянку – в ней и жили. Несколько раз нас бомбили, но все мимо. Не попадали. В основном они бомбили «Дорогу жизни», озеро. А мы располагались примерно в пяти километрах от берега. Недалеко от нас после прорыва блокады была проложена железнодорожная ветка прямо на Ленинград. По ночам мы слышали, как по ней идут поезда. Эту Дорогу победы тоже очень бомбили и обстреливали.
В конце 1943 года наша дивизия и, соответственно, медсанбат в составе Второй ударной армии были переброшены на Ораниенбаумский плацдарм. Сперва ночью на машинах по льду переехали Ладожское озеро, а потом и Финский залив. Здесь из медсанбата меня перевели в пехоту – снова пулеметчиком. Недели за две до этого у меня восстановилась речь. Помню, в тот день, когда началась операция по снятию блокады Ленинграда, началось с того, что пошла авиация, артиллерия начала подготовку. После массированной обработки пошла пехота. Бои были очень сильные. Немцы цеплялись за каждый клочок. На второй или третий день около Кипени или где-то в тех местах я был ранен. Мы шли в наступление по глубокому снегу, тащили за собой пулемет, который был поставлен на металлические широкие лыжи. На лыжах, конечно, зимой легче таскать. В первую зиму таскали на колесах. Видно, задел растяжку. Ну, и по ногам дало. Мина была наша, наверно, еще поставленная в 1941 году. А может, и немцы использовали. Ну, тут санитары перевязали и отправили в медсанбат. Мелкие осколки остались до сих пор. Два осколка, такие, с ириску, вырезали. Еще такой осколок, как двойная ириска, попал около пятки. Сначала хотели ногу отнять, а потом взяли на рентген, сказали: «Нет. Ничего не надо, кость не задета». Там пробыл не особо долго: месяца два. А потом я попал в другую часть.
Интервью и лит. обработка А. Чупрова
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?