Текст книги "Я защищал Ленинград"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ya-zaschischal-leningrad-164818.jpg)
Автор книги: Артем Драбкин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Путяева Анна Гавриловна
![](i_001.jpg)
Путяева Анна Гавриловна
22 июня мы собирались сделать вечер, посвящённый окончанию техникума. Утром пошли закупать продукты, там всё, чтобы нам встретиться. Я жила в общежитии и прибежала на Мальцевский рынок, ныне Некрасовский. Иду с сумкой, смотрю и думаю, что же это такое? Возле репродуктора народу, народу. И я туда побежала. Слышу, объявили войну. Так что и вечер наш боком. Приглашенные ребята из училища связи побежали в училище, на этом всё кончилось.
Я пошла работать палатной сестрой в туберкулёзную больницу там же, где училась и жила в общежитии. Помню, пришла первый раз на дежурство и думаю, как же я буду делать уколы? Ведь раньше не делала. Во время обучения мы их делали в подушку. Но ничего, первый раз только боялась, а потом пошло как по маслу. Как будто всю жизнь это делала. Получалось хорошо и легко. Я работала на хирургическом отделении, но раненых у нас не было. Это была гражданская туберкулёзная больница.
Вечерами, во время воздушных налётов, мы дежурили на чердаках. Гасили зажигательные бомбы. Помню, первая тяжелая бомба упала на Греческий проспект. Там, где Мальцевский рынок. Как раз самолёт летел через наш институт. У нас там всё тряслось, колыхалось. На чердак к нам летели «зажигалки», но у нас там был песок, и мы их гасили. В тот раз за то, что мы погасили много «зажигалок», нам, как премию, дали по килограмму свинины. Это было, кажется, ещё до начала блокады.
Потом я перешла из этой больницы в госпиталь на Суворовском проспекте, д. 65. Там тоже работала на туберкулёзном отделении, оно стояло отдельно во дворе. Но и оттуда я ушла, когда начался голод. Чувствовала себя ослабевшей и боялась заразиться. Поступила работать в поликлинику № 5 на 2-й Советской улице. Медсёстры получали самый маленький хлебный паёк служащих – 125 грамм. Но всё равно работали. Ходили на дом делать уколы, а когда стало не хватать врачей, то ходили на вызовы. Но часто врачу там делать было уже нечего. Приходишь, двери нараспашку. В комнатах лежат вповалку. Все мёртвые. Оставалось только сообщить. Приезжала машина и забирала их.
От поликлиники мы работали на молочном заводе № 2, который находится на Полтавской улице. Мы там делали проверки, проводили обследования. Санитарные условия, как, что и чего. Когда туда приходишь, дают кусочек сыра. Не настоящего, а какая-то «дуранда» (остатки семян масличных культур после отжима), что ли. В общем, какая-то «чума». От этого завода нам давали соевое молоко, но даже в блокаду я пить его не могла. Меня тошнило. Несмотря на голод, не могла никакую «дуранду», ничего такого не могла есть.
Своей комнаты у меня не было, и я жила у знакомых. Кажется, в декабре 1943 года прихожу с работы, а у дверей стоит военный. Оказывается, меня забирают в армию. Он буквально дал мне время только переодеться, и меня отправили.
Располагались мы в какой-то школе на улице Салтыкова-Щедрина. Сперва нам велели привести себя в порядок, то есть сделать короткую стрижку. Потом одели по форме, выдали шинели и всё, что положено. Женское бельё не полагалось. Носили своё, какое взяли из дома. Потом уже летом мне дали командировку в Ленинград, где я заказала у сапожника себе сапожки. Девушкам разрешался небольшой каблучок, сантиметра четыре. Мы носили юбку, такой как бы сюртучок и беретик.
Спустя несколько дней меня привезли на аэродром и на самолёте через Финский залив – на Ораниенбаумский плацдарм в Большую Ижору.
На самолёте я летела в первый раз. При этом наш «У-2» обстреливали. И он то ко льду, то к небу. То вниз, то вверх. Такой ужас. Я думала, что живая не долечу. Когда прибыли, то выяснилось, что с некоторыми там кое-что произошло. Самолёт мог взять только трёх человек. Один сидит за спиной лётчика, и двое лежат в крыльях. Представляете их ощущения?
Таким образом, я попала в 924-й эвакогоспиталь. Начальником его был Хохлов Дмитрий Константинович. Госпиталь всё время принадлежал Второй ударной армии. Куда шла армия, туда и госпиталь. Раненые к нам поступали из медсанбатов. Обработанные. Уже с повязками и в гипсах.
Сколько человек работало в госпитале, я уже не помню, да и не знала, никогда не задумывалась. Помню, было четверо хирургов, был зубной врач, ещё женщина – инструктор по физкультуре… Размещались в палатках. Помню, всегда была отдельная палатка для обожженных. Была и для безнадёжных, в которой они находились до скончания своих дней.
Работы было по уши. Раненых полно. Эвакуация только самолётами. А сколько можно отправить на «У-2», три человека. Так что эвакуация только тяжело больных. Мы там работали до тех пор, пока не упадёшь. А там всё время: «сестра, утку, и попить, и закурить»… И так до тех пор, пока сил у тебя уже нет, и только потом заменяют.
Когда началась операция по снятию блокады и наш фронт пошел на запад, мы тоже снялись и пошли. Вначале в Красное Село, потом в Ропшу. Из Ропши в Кингисепп.
Интервью и лит. обработка А. Чупрова
Карпенко Нинель Ивановна
22 июня мы с подругой были на даче у ее тетки. Отдыхали, а потом смотрим, чего-то залетали самолеты. Думаем: «Господи, чего это они сегодня разлетались?» Вдруг прибегает соседка и говорит: «Девчонки, война началась». Мы говорим: «Какая война? Да не может быть». Она говорит: «Да, война объявлена нам. Собирайтесь, отправляйтесь в город». Мы приехали в город, кругом народ собрался у репродукторов. Молотов произносил речь. Мы, конечно, рты разинули. Все это было и страшно, и интересно. В понедельник мы пошли в училище, где нам и сказали, что мы на каникулы не распускаемся, а продолжаем учебу.
Мы, конечно, были немного напуганы, но еще не могли понять, что это такое, ну что там, нам было всего по шестнадцать лет. Потом вы должны понять, что в то время шестнадцатилетний был еще ребенком. Сейчас шестнадцатилетний – уже взрослый человек, а мы рассуждали еще как дети. Вначале для нас все это было как игра. Начались налеты. Мы стали носиться на крышу, гасить эти зажигалки. Когда загорелись Бадаевские склады, мы забрались на крышу и смотрели на это зарево. Помню, что они очень долго горели, очень долго. Наш район тоже бомбили. Здесь же, вдоль набережной Невы, стояли сплошные заводы. Первой бомбили фабрику «Возрождение», потом завод шампанских вин, потом завод Сталина, «Красный Выборжец», Свердлова. Но все они продолжали работать. Я сама видела, как на завод Сталина заходили искалеченные танки, а выходили починенные уже вместе с экипажами. Все это нам было интересно и страшно.
В октябре я стала работать сутками. Бомбежки продолжались. Бывало, идешь на работу, дом стоит. Через сутки возвращаешься, дома нет – одна зияющая дыра. Наш район часто подвергался артиллерийским обстрелам, особенно Финляндский вокзал, откуда велась эвакуация жителей к Ладожскому озеру. Тревог было больше, чем отбоев. Не успеют сыграть отбой, как снова тревога. Но я тихонечко, как-то по подворотням, но все же добиралась до работы. Правда, наш заведующий отделением, Николай Григорьевич Сосняков, меня всегда ругал. Но мы уже как-то привыкали к обстрелам. Когда эта «Берта» начинает стрелять, идешь, слышишь, ага, свистит над головой. Ну, слава богу, значит, пролетит дальше, можно идти.
Кроме бомб, с немецких самолетов разбрасывали листовки. Их собирали и сжигали. Что в них писалось, я не знаю. Ни одной из них я не подобрала и не читала. Мысль о сдаче города даже в голову не приходила. Наоборот, мы все время надеялись и ждали, что нас освободят.
Больница Карла Маркса стояла на берегу Невки. Сейчас там, по-моему, располагается какая-то техническая поликлиника. Наша больница была гражданской. Я получала рабочую карточку. Работала сутками. Приходила утром к девяти часам, а на следующий день в девять часов сдавала смену. В основном работала сутки через двое, а иногда сутки через сутки, как получалось, если очень много раненых. Потому что от бомбежек люди поступали прямо с улиц: это были и взрослые, и дети, и военные. На Неве и Невке стояли корабли Балтийского флота. Немцы старались бомбить флот. Если они бомбили флот, то и нам попадало. Так что больница стояла без стекол. Окна забивали фанерой. Палаты освещались коптилками. Вначале для отопления стояли «буржуйки», такие в виде бочки. Потом установили небольшие кирпичные печи с выводной трубой в окошко.
Палаты у нас были всякие. Были и на шесть, и на шестнадцать человек. Одна палата была на двадцать человек. Наше хирургическое отделение было, по-моему, на 80 или 90 человек. Палаты были мужские и женские. Военные и гражданские лежали вперемешку. Военные к нам поступали или с улицы, или с кораблей. Когда лежали с кораблей, то было неплохо всем раненым, потому что с кораблей приносили еду и подкармливали, конечно, не только своего, но и всех. Детского отделения как такового не было: если привозили с улицы детей, то они лежали вместе со взрослыми. Я до сих пор помню шестилетнего Славика. Мы его звали Слива. Ему оторвало ногу. После проделанной операции он еще долго жил у нас в больнице. Потом уже его отправили на Большую землю.
Машин «скорой помощи» я что-то не помню. Раненых доставляли на разном подвернувшемся транспорте.
Как вы знаете, блокада замкнулась 8 сентября. Голод начался только в октябре – ноябре, потому что люди еще жили старыми запасами. Самыми голодными были декабрь и январь. Не было ничего, кроме кусочка хлеба: маленького-премаленького, мокренького, зелененького. Нам запасов было делать не из чего. Мать работала кондуктором, а в последнее время лежала в постели и на работу уже не ходила, ходила только я. И у нас, кроме хлеба, не было ничего.
Раненые в больнице голодали так же, как и остальные жители. Им выдавали пайку хлеба, которую им старались разделить, чтобы они получали по кусочку утром и вечером. Ну, какой-то давали суп, а какой – тяжело сказать какой.
Нельзя сказать, чтобы блокада сильно сказалась на снабжении медикаментами. Во всяком случае, перевязочного материала нам хватало.
Я работала операционной сестрой. Ассистировала хирургам при проведении операций. Были и полосные операции, и черепные операции, были и ампутации – было буквально все. Потому что приходишь на дежурство, по коридору уже лежат доставленные раненые. Где-то попало в дом, или люди шли по улице, или ехали в трамвае, пока те еще ходили. Потому что в декабре прекратили ходить и троллейбусы, и трамваи, и автобусы. Все встало, люди ходили только пешком. Те, которые работали на заводах, старались с заводов не уходить, потому что у людей просто не хватало сил.
Смертность среди раненых была большая. Приходишь другой раз на дежурство, смотришь, по коридору 3–4 человека лежат. Подойдешь, поднимешь простыню, посмотришь кто, потому что надо знать. Среди персонала я не помню, чтобы кто-нибудь умер.
Все умершие в больнице регистрировались, но люди, жившие в соседних домах и не имевшие сил довезти своих умерших до кладбища, оставляли саночки с трупами у ворот больницы. Эти умершие оставались незарегистрированными, так как были неизвестными. Потом приходила машина (простите за выражение, но так это и было): трупы грузили, как дрова. И вот эти полуторки увозили умерших на кладбища. В основном вывозили на Большеохтинское, на Пискаревку.
Выздоровевших раненых, у кого были здесь родственники, тех выписывали домой, а остальных, составив списки, отправляли на Большую землю.
Запомнился такой случай. В мое дежурство ночью у раненого моряка открылось кровотечение. Когда я к нему подошла, мне ничего не оставалось, как только зажать подмышечную вену. Сперва я наложила ладонь, а сверху кулак. Санитарка вызвала врача. И вот два с половиной часа, пока шла операция, я удерживала, чтобы не было кровотечения. Много было таких случаев. И кровь приходилось давать, когда ее не хватало.
Я была бойкой и, как говорится, не из робкого десятка, быстрая на ногу и в работе. Мне всегда было больных очень жаль, всегда старалась пошутить. Они тоже в ответ пошутят. Вот так пошутим – и им легче. Может, это и бахвальство, но больные меня любили. Помню, оперировали молоденького мальчика. У него было большое ранение в брюшную полость, была задета печень. Прооперировали удачно и отправили на койку. А в ночь у него разошлись швы. И его вынуждены были оперировать вторично. Но хирург ему сказал: «Хочешь жить, могу делать, но только без наркоза». Потому что он просто не выдержал бы наркоза. И он сказал: «Давайте мне Нелю. Тогда я выдержу». Ему что-то дали зажать в зубы, чтобы он не кричал. А я встала у него в головах, протянула руки. Он взялся своими руками за мои, и вот таким образом его прооперировали. И он остался жив.
Всю зиму я продолжала ходить домой, потому что у меня дома лежала мама. Я утром ей согревала чайник с водой, приносила ее пайку хлеба, укутывала и уходила на сутки работать. В марте 1942 года мама умерла. Одна я ее похоронить была не в состоянии. У меня была еще тетка. Она сама была еле живая, но помогла мне завернуть маму в простыню и довезти на саночках до траншеи на кладбище. А обратно я ее саму еле-еле волокла.
Как я говорила, мы жили возле бани. При ней во дворе, как раз где мы жили, был санпропускник. Раньше туда пригоняли для обработки новобранцев, там еще кого-то. И вот у моей подруги умер отец. Его на ночь положили в этот санпропускник, в холодное место, для того чтобы приготовить к похоронам. И вот мы с ней встречаемся. Я шла с работы, а она на работу. Она в больших слезах шла. Я спрашиваю: «Сима, что случилось?» Она говорит: «А папу съели». Я спрашиваю: «Как съели? Папа же умер». А вот пока он в санпропускнике лежал. Там вырезали все мягкие места. Так что людоедство, конечно, было. А убивали, не убивали для этого – не знаю. Ходил слух, что убивали детей, что находили целые бочки соленых детских пяток. Вот это я слышала.
Город был завален снегом, который, конечно, никто не убирал. Ходили по узеньким тропиночкам. Одеты люди были во все, что было возможно. На ноги натягивали такие… Сделанные из рукавов пальто и сверху калоши. Ходили все закутанные. Лица черные. Только глаза смотрят.
В начале весны началась уборка города. На уборку мы должны были выделить, помимо основной работы, в определенные дни определенные часы. У нас была даже специальная карточка, в которой записывалось, сколько часов мы отдали для уборки города. Лом, лопата, фанерный щит, на котором таскали лед. Работали на тех улицах, рядом с которыми стояла больница. Весь город был убран и тогда же был пущен трамвай.
Еще мы ходили на заготовку дров: больницу же надо было отапливать. Для этого разбирали деревянные дома, стоявшие за «Русским дизелем». Вот лопата, лом, топор. Все: и хирурги, и сестры, и санитарки – все ходили ломать дома и заготавливать дрова для отопления отделения. Каждое отделение заготавливало для себя дрова. А еще мы ходили на Поклонную гору заготавливать торфяные кирпичики. Туда, правда, мы ездили уже на трамвае. Была определенная норма. Если во время работы увидишь самолет, то и ложись прямо в торфяную жижу. Они видели, что тут копошатся, работают, вот и бомбили.
Когда появилась свежая травка, началась и новая жизнь. Мы стали собирать всю траву. И крапиву, лебеду, подорожник. Любая трава шла в пищу. Вот возьмешь эту травку, порубишь тяпочкой, сделаешь лепешку, положишь на «буржуйку» и ждешь, когда она пропечется. Потом с удовольствием ешь.
Ну а потом город превратился в огород. Стали сажать, что можно и где можно. Сажали капусту и корнеплоды. Все старались пустить в дело, потому что знали, что ждет голодная зима. Огороды были и частные, и от организаций. Никакой охраны не было. Может быть, кто-то и воровал, но я что-то в войну воровства не видела.
Радио в Ленинграде почти не говорило. В основном оно включалось, когда передавались сводки с фронтов. Каждый раз, когда радио включалось, все бросались к нему. Слушаешь во все уши: какой город освободили, как продвигаются войска. После девяти часов вечера радио отключалось и никогда ничего не говорило. И вот, кажется, 19 января 1943 года я уже собиралась ложиться спать, в одиннадцать часов слышу, что радио, кажется, заговорило. Я подошла поближе, смотрю, да, говорят: «Слушайте извещение». Слушаем. И вдруг начали говорить, что прорвали блокаду. Ух! Мы тут выскочили. У нас была коммунальная квартира, четыре комнаты. И мы все выскочили, закричали, заплакали. Все такие были радостные: блокаду прорвали! После прорыва стало еще легче. Начали выдавать и крупу, и мясо, и сахар, и соль, которая очень ценилась. Если в первую зиму мы сожгли всю мебель, то во вторую с дровами было легче. Даже на работе выдавали в виде поощрения. Я тоже получила два бревнышка, которые привезла домой на санках. Других премий и поощрений не было. Только письменные благодарности, заносившиеся в трудовую книжку.
В течение всего времени, пока я работала в больнице, мне платили очень маленькую зарплату – 210 рублей. При этом еще были займы в фонд обороны. Эти займы были со слезами на глазах, потому что и так получали мизер, а надо было еще подписываться. Но подписывались, не отказывались. Хоть и сопротивлялись немного, но надо помогать фронту. Правда, на деньги мало что можно было купить: билеты в кино и театр, почтовую открытку. С рук можно было купить продукты, но, например, буханка хлеба стоила 100 рублей.
Летом 1943 года мы одними из первых получали медали «За оборону Ленинграда». В большом зале исполкома на проспекте Карла Маркса было большое стечение народа. Каждого вызывали по фамилии. Вручали медаль, жали руку. Вдруг я слышу свою фамилию. Я и пошла, подхожу, говорят: «Николай Иванович». Я говорю: «Я не Николай Иванович, я Нинель Ивановна» (рассказывает, улыбаясь). Они плохо прочли. Там было написано Нинель Ивановна, а они прочли Николай Иванович. Это было смешно. Мы тогда все же улыбались, чему-то радовались. Не все же ходили хмурые. Мы ходили в кино, мы ходили в театр – все это работало даже в самые тяжелые дни. Сперва ходили в кинотеатр «Гигант», потом его закрыли и там разместили солдат. Стали ходить в кинотеатр на Невском. Был такой кинотеатр «Титан», в нем работала музкомедия.
В своей больнице я проработала до начала 1944 года. 21 января меня призвали в армию. Это произошло очень просто. Я пришла с суток, а дома меня ждала повестка. Я отдохнула, а потом встала и пошла в военкомат, показала повестку. У меня отобрали паспорт и сказали явиться 21 января. Я пришла на работу и говорю, так, мол, и так, меня берут в армию. Заведующий отделением говорит: «А где ты была? Почему ты не пришла ко мне? Мы бы броню положили, потому что нам самим нужны работники. У нас некому работать. Ну уж дело сделано. Паспорт отобран. Теперь назад пятками не пойдешь».
27 января произошло освобождение Ленинграда от блокады. Сейчас говорят: «Снятие блокады». Но снимает тот, кто накладывал, то есть если бы немцы сами ушли, то это было бы снятие блокады, а так мы сами освободились. Я все время про это говорю. Один раз, выступая в школе, сказала, а мне ответили, что это неважно. Нет, важно. Здесь все-таки надо помнить. Когда говорят снятие блокады, то мне режет ухо.
Интервью и лит. обработка А. Чупрова
Меркин Зиновий Леонидович
![](i_002.jpg)
Меркин Зиновий Леонидович
В понедельник [23 июня 1941 г.] со школьными и дворовыми ребятами снова пошли записываться. Кто был постарше, у того приняли заявление. Передо мной стоял мой одноклассник Андрюшка Брылев, он был старше меня на месяц. Его спрашивают, с какого он года. Он ответил, что с 24-го. Ему говорят: «Ну, мы тебя потом вызовем». Я думаю: «Ага, ну так не пойдет!» И сказал, что я с 23-го. Андрей на меня смотрит, глаза выпучил – он-то знает, что он старше меня. Капитан говорит мне: «Пишите заявление». Я написал заявление, и 3 июля меня вызвали в военкомат. Направили нас в Новочеркасские казармы. На правом берегу Невы, где сейчас мост Александра Невского, стояли четыре каменных здания, остальные были деревянные. В одном из каменных зданий располагалось, кажется, Арктическое училище. В левое крыло этого училища нас, человек 300–350, перевели из Новочеркасских казарм. Вот на этой площадке, где сейчас расположен пандус моста Александра Невского, мы маршировали, учились владеть оружием. Направо, по Новочеркасскому проспекту, нас водили куда-то далеко на стрельбище. Я отстрелялся очень хорошо, потому что уже имел опыт. Восемнадцатого июля мне выдали винтовку «СВТ», тридцать патронов и две гранаты «РГД» с оборонительными рубашками. Обмундировали нас очень хорошо, но не для лета, а лето тогда было жаркое! Я получил сапоги, синие суконные галифе, суконную гимнастерку защитного цвета, очень тяжелую шинель с большим ворсом, пилотку, ну и все, что полагается. Конечно, выдали противогаз, лопатку. Котелки у нас были по одному на двоих, касок и «смертных медальонов» у нас не было. Лично я за войну медальон никогда не носил, да и каску надевал один или два раза.
Нас послали как пополнение к 4-й дивизии народного ополчения в третий полк (впоследствии – 86-я сд 330-го сп).
От Варшавского вокзала нас довезли до станции Веймарн, дальше шли пешком. А потом была какая-то узкоколейка. Мы сели на какие-то платформы, и паровозик тянул, тянул нас куда-то дальше. Тут нас обстреляла артиллерия, мы повыскакивали с платформ, и началась эта катавасия: в первом же бою попали в окружение, прорвались из одного – попали в другое. По дороге ходит немецкая танкетка, а мы, как бараны, боимся перебежать дорогу. Наконец найдется один смелый, перебежит, за ним мы бежим, как стадо.
По-моему, это было под Ивановским, или Старый Сап это был – не помню, но еще до окружения. Мы там были рядом с Кировским пехотным училищем, занимали оборону. Помню, мельница какая-то была. Моя «СВТ» отказала и превратилась в обычную палку. Мне пришлось ползти метров двести – там лежал убитый политрук. Я полз к этой мельнице, чтобы взять у него винтовку. Оказалось, это был карабин, и еще я взял его «ТТ». Какая у нас была задача, я не знаю. Была команда: «Вперед!» Команды отходить не было, отходили сами. Тогда не было окопов, а рыли – каждый себе – ячейку: два метра длиной, полметра глубиной и полметра шириной – все, как гроб. Никакой нашей техники я не видел. Немецкие танки были. Тогда в основном у них были легкие танки, тяжелых я не видел, но нам достаточно было и этого, нам же нечем было против них воевать!
Когда немцы нас прижали, все лишнее мы бросили. Я избавился от противогаза, шинели и вещмешка. За все это время кухни я не видел, мы получали только сухари. Когда выходили из окружения, то питались – кто чего найдет, на полях рвали морковку, капусту. Картошку не собирали потому, что боялись разводить костры. По пути встречалось много брошенных домов, в них тоже попадалось съестное. Количество людей в нашей группе постоянно менялось, было и по двадцать человек, было и по триста. Солдаты были из разных частей. И артиллеристы были, и танкисты без танков, да много, много было разных. Куда мы выходили, я не знаю. Нас вели сержанты и старшины, куда они нас вели, туда мы и шли, как бараны. Многие сдавались в плен, очень много сдавалось в плен, почему, я не знаю. Но были такие, которые бросали оружие, были и такие, которые переходили и с оружием. Было всяко. Мало того, что сами уходили, других тащили, тех, кто не хотел, и такое было. У меня мысли о сдаче не возникало: во-первых, я знал, как немцы относятся к таким, как я. До войны тоже проходила кое-какая информация: была такая «Коричневая книга», я ее читал. Кое-кто думал, что немцы будут хорошо относиться к пленным, а я знал, что мне все равно пощады не будет. Во-вторых, был все же патриотизм. Мальчишки, как я, были патриотами. Сдавались люди постарше, обремененные семьей, думали: «А может, выживем, а чего мы будем воевать за эту власть?» У многих были в семьях репрессированные, многие были против колхозов, всякие люди были. Немцы разбрасывали с самолетов листовки, бросали дырявые бочки, чтобы пугать нас. Нас не преследовали. Против крупных подразделений немцы, конечно, выставляли заслоны и громили их, а на мелкие группы внимания не обращали. Карт у нас не было, в населенные пункты мы не заходили и двигались в основном по ночам. Вышли мы где-то под Кингисеппом, город был уже занят. Для прорыва была собрана большая группа – человек шестьсот-семьсот. Прорывались по окраине Кингисеппа, я был ранен пулей в левую часть груди с переломом угла лопатки, пуля прошла около сердца. Сначала я как-то двигался, вероятно, держался на характере, а характер у меня был!.. После того как вышли к своим, я уже ничего не помню. В Копорье нас погрузили в эшелон и привезли в Ленинград, там – в Александро-Невскую лавру, где оказали первую помощь, а потом – в институт акушерства, там я и лежал. Госпиталь был громадный. В нашей палате лежало семь человек, все «грудники». Помню, ходячие раненые принесли с Бадаевских складов патоку вместе с землей, рассказывали, что там все сгорело. В госпиталь я поступил 22 августа, а выписался числа десятого октября. Числа семнадцатого мне нужно было явиться в «распред» на Фонтанку, 90. Вот я явился туда, меня раздели на комиссию. Там спрашивают: «У вас есть, где здесь жить?» Я отвечаю, что да, я питерский, живу с мамой. Они говорят: «Ну вот, получите паек и на две недельки домой». Так я три или четыре раза ходил «на две недельки», пока у меня все не заросло. Кажется, в конце февраля 1942 года пришел покупатель из 70-й стрелковой дивизии (впоследствии – 45-я гвардейская сд) и забрал меня с собой. Самые страшные дни блокады я провел дома с мамой. У нее была карточка служащей, конечно, это не иждивенческая, но тоже совершенно не достаточная для выживания. Спасались мы благодаря сделанным впрок запасам и моему пайку. В госпитале мне сказали: «У вас задето легкое, поэтому надо бросить курить». Раз надо, я и бросил. Мне в день полагалась по пачке папирос «Звезда» – были такие хорошие папиросы. Каждый день мама ходила на Кузнечный рынок и меняла папиросы на хлеб. Конечно, организм у меня был ослаблен, но по сравнению с другими – все же более-менее.
В 70-й дивизии я служил во взводе разведки артиллерийского полка, которым командовал Кадацкий. Сперва был рядовым, а потом присвоили звание младшего сержанта и назначили командиром отделения. Я еще не совсем поправился и поэтому только значился разведчиком, а пока посадили на телефон при штабе. Дивизия стояла во втором эшелоне. Наше подразделение располагалось в Рыбацком. Приказ № 227 «Ни шагу назад» нам прочитал политработник, мы пропустили его мимо ушей. Это был обыкновенный приказ, для меня он ничего не давал потому, что я знал, что я должен делать – вот и все. У нас была такая организация «Смерш», они часто вызывали и спрашивали: «Что у вас говорят? Расскажите, пожалуйста, какие у солдат мнения, разговоры?» Я говорю: «Нормальные». В общей массе, конечно, были такие люди, но были и другие люди: если они видели, что кто-то переходит к немцам, так они по этим, своим же товарищам, стреляли. Особенно это было в 1941–1942 годах, а с 1943 года, особенно после Курской битвы, все было уже наоборот. Изменилось мышление у солдат, они поняли, что тоже могут побеждать. Вероятно, обстоятельства толкают людей, которые не очень уравновешенные, не очень преданные. Им безразлично, что, чего и как, они согласны на все, лишь бы сохранить свою драгоценную жизнь. А есть люди другие, перед ними одно – долг. Вы знаете, такое слово было: «надо», так вот люди жили и таким словом – «надо». Я лично вот такой товарищ, который слушал, что такое «надо».
С 25 на 26 сентября 1942 года мы переправились через Неву и высадились на вторично захваченный «Невский пятачок». Переправлялись на различных плавсредствах. Лично я переплывал Неву на плоту, на нем нас было не больше десяти человек. У самого берега в нас попали, но тут было уже мелко. Наверно, были жертвы, но меня не задело. Выбрался на берег, здесь недалеко под оставшимся фундаментом было вырыто укрытие, где расположился наш командный пункт. Я почти никуда не ходил, а все время сидел на телефоне в этом «бункере». Постоянно шли сильные обстрелы, 14 октября произошло прямое попадание. Придавило и меня, и Кадацкого. Я потерял сознание, но нас откопали. У меня была тяжелая контузия и балкой хорошо приложило по спине, я ничего не соображал, не мог двигаться, меня рвало. Перекосило лицо, кружилась голова, и при этом я ничего не слышал и не мог говорить. Помню только, что когда меня принесли к Неве, то там, под берегом, в ожидании переправы, лежало очень много раненых. Как меня переправили на правый берег, я не помню. Я начал понимать, что происходит вокруг, только когда наш санитарный эшелон проезжал город Мичуринск. А где я был до этого, как меня перевезли через Ладожское озеро, не помню.
Интервью и лит. обработка А. Чупрова
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?