Текст книги "Териантропия, стихи и апокалипсис"
![](/books_files/covers/thumbs_240/teriantropiya-stihi-iapokalipsis-278896.jpg)
Автор книги: Артем Рудик
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)
Virtu 33-23-ТЕ
Я родинка, на хребте пассионария.
Я Родину, на уральском хребте несу,
Из битвы чести и тотального бесславия.
Кровавой патокой на черепе пишу:
«Психея? Одарила меня вечной манией.
Койотль? Волю дал лихому куражу!»
Я весел и спокоен. Палачу,
Скажите, что един с Великославией,
С волком Турана, верен германскому мечу.
И без обмана, французской парии,
Я смысл той коммуны, объясню.
И в том же месте, в адском зареве,
Степным кочевником, я подожгу свечу,
В миноре, в честь асов. Врачу,
Вы передайте, что я в мареве,
Да в Африканском корпусе качу,
На встречу с Черчиллем.
В которой, речь, подобившись ручью,
Разжёт моторы янки, гринго, чукч —
Народов из которых вышел.
А ныне в их тени, я, мышью,
Крадусь под взором мрачных туч.
Не сердце, а другая мышца,
Покажет, чем язык могуч.
Styx 34-23-ТЕ
Я ребёнок столь жутких и тихих краев,
Что рождён был у Стикса реки, берегов.
Я о космосе знаю. Банточиком «Марс»,
Я рождён был вдали от пиршества рас.
Меня снегом укроет – мой белый покров,
Что, в преддверии, значит – вселенский коллапс.
Жизнь так быстро по кругу, как будто таймлапс,
Не сбежать из её всеземных погребов!
Не траншею я рою – для трупов лишь ров.
Не траншеей рождён, я – ребёнок лесов.
Там где мёртвые боги у финнов и Чудь
Белоглазая смотрит на водную муть.
В ней лики умерших, на пиршестве рас,
В ней я выдыхаю токсичную ртуть,
В ней белый ребёнок взирает на Марс,
В ней финны, в ней боги, и в ней сама Чудь!
Plexus coeliacus 35-23-ТЕ
Я в груди схоронил солнце.
В нём есть лис, что огонь, в рыжине,
Снопом искр взлетал к вышине,
В нервный узел, к мотивам эмоций.
Нежной деве, холодной луне,
Покажу я свой огненный нрав,
Опаленных костей, костоправ,
Не сочтёт в её белой копне.
И меня поздравляет Минздрав —
Перевыполнил план по безумству
Рождённых детей, через чувство
Делённое с ней, множив в сплав.
Диким писком, от серых мышей,
Отделяю нас в белы вороны.
Нас фасуют. Фасуют в вагоны,
По Транссибу, чтоб, мчались быстрей.
И мы завтрак едим, чемпионов:
Просто чай пьём в купе, просто эль.
Я волнуюсь, стучат нейроны,
Не спасёт ни таблетка, ни хмель.
Я волнуюсь. И солнце горит, Рим Нерона.
Не смотри. И меня не жалей.
Пусть из клетки грудной дикий зверь,
Прогрызёт себе путь, до перрона.
Я волнуюсь, а ты, как Юнона,
Своей мудростью искренно верь,
Что близнец Боконона,
В его чреве спокоен теперь.
Canis latrans 36-23-ТЕ
Древние боги, одетые в мех,
Смотрят на мир с белоглавых вершин.
Достойно быть войном в мире мужчин,
Достойно коль честью заляпан доспех.
Нас встретит альтинг славою тех,
Кто навечно ушёл в каменелую твердь.
Ворон покорно уселся на жердь,
Свежую кровь вместо падали ев.
В ласках нагих окровавленных дев,
В пении скальдов на веки веков,
Ты не утопишь яростный гнев,
Не утолишь кровожадность богов!
Верою предков, сагой клинков,
Историю пишет чернеющий зев
И чрево того, кто губитель веков,
Чье чрево страшнее всех хищников чрев.
Прислушайся! Слышишь отчаянный зов?
Сверкание стали ты видишь во мгле?
В безумстве атаки стая волков
Кровавые почести вносит земле!
Так можно мужчиною стать и лишь так!
Кровавые руны внося на покров
И меч окрапив, в бессилии слов,
Ты вой! Ибо и имя твоё – волколак!
Hydrargyrum 37-23-ТЕ
Давно улетучился газ ядовитый —
Громогласных орудий улёгся огонь.
Агнец нетленный, лаврами витый,
По полю скакал, где раньше был бой.
—
Агнец скакал, с божественной свитой:
Валькирии, все облаченные в мех!
Агнец прощение нёс, недобитым,
Но на поле сим уж не было тех.
—
И я там лежал, с лёгким пробитым,
Кровавым дыханием окрасив доспех.
И агнец играл незатейливый ритм,
А я вспоминал про вас всех.
—
Железные люди – гранитные плиты,
Им всем повезло быть в глубинах земли.
Ведь кто-то для воронов пища. И грифов
Кормить им всем вечно своими костьми.
—
Я был искалечен, ребёнок войны,
Мне серая бабочка села на грудь
И агнец шептал святы песни свои,
И по щекам вместо слёз, текла ртуть.
Szabas 38-23-ТЕ
Пожиратель миров Апофис,
Озарит свой личный ковен.
И будь шаг их чист и ровен,
Раз уж их не душит совесть.
—
Кровью небо, ей же повесть.
Чёрным солнцем, в жертву овен,
Чтобы был Фенрир доволен,
Мы несём по миру весть.
—
И сторонников не счесть,
Коли мир наш вечно болен
До земли и вечной соли,
Коей солим нашу месть.
—
Звери в человечьих шкурах,
Крошат когти, душат честь.
Трубадуры давят лесть,
Кроя трещины в текстурах.
—
В горьких ведьминых микстурах
Тушим-топим своё горе.
Вечность есмь в макулатурах,
Вечность всё равно что море.
—
Не поймут рабы Амура
Дисгармонии в миноре.
И в матёром резонёре
Не узрят они лжеца.
—
Не узнают предсказания,
Лисьим хитростным сказанием,
Чрез сплетения ума,
С превносимым духом псалма.
Via est mors 39-23-ТЕ
Мертвецы охраняют свои секреты.
Мертвецы защищают свои права.
И мрачный жнец – радикально левый,
Всех уровняет – одна трава.
Могилы разрыты и Локи дочь
Шагает по ним, вместе с псом косматым:
Анубис пил и горланил маты
И вой его разносился в ночь.
А день наступит и будут рады
Все, кто кривил на наш белый свет.
И нам не надо ничего кроме правды,
И нам не надо доживать свой век.
Я красный, будто пески саваны,
Смотрю на свой молодой скелет.
Мне друг позвонит и спросит: «Как там?»
А я отвечу: «Меня больше нет».
И я по новой в колыбель, отравлен
От капель этой самой горькой лжи.
Ко мне змея ползёт – я с ней сплавлен.
Она шипит мне: «Не губи!»
Но я раздавлен от напряжения:
Рублю ей шею о свой стилет.
Вот так встречаю первый день рождения,
А это мой праздничный обед.
Я вырву яд из пучины глотки!
И выпью яд, когда стану стар.
Мне жить и так-то не больше сотки,
Что я потрачу на мёд-нектар.
Я лягу в земь, растекутся соки,
И знаю кто ждёт у черты.
Я вижу смерть, ни к чему намёки,
И я вкушаю все её черты.
И смерть меня также уровняет
Со всеми, с кем я неравен был.
И я стою у последней грани,
У той единственной, кого любил.
Aeneas 40-23-ТЕ
Облака плывут над моей головой.
Я дышу и вижу облачко пара.
Четыре часа. Ещё очень рано,
Чтоб стать наконец-то самим собой.
Город пустует. На телеэкранах:
Холодом веет порыв новостей.
Я достаю из просторных карманов
Пригоршню птичьих поблёкших костей.
Кладу на асфальт и тихо включаю
Песню почивших пернатых друзей,
Чтоб хоть на секунду укрыться от лая,
Средь мёртвых дворов, мог модерна Эней.
Часть II – Анималистичная скальдика
Царь зверей 1-21-А
Я живу одним днём,
Первородный убогий плебей,
Задыхаясь в наплыве идей,
Почитая лишь волчий закон.
—
Всё моё – для людей,
Ну я, лишь весны ветерком,
Да в далёкую землю ведом,
Где сидит царь зверей.
—
В окружении икон
Древних хищников стайных,
Охраняя великую тайну
О своем появлении в лике людском.
—
На развалинах рая,
Я в звериное око смотрю,
Ну а вижу себя,
Что себя сохраняет.
—
И для капищ огня,
Нужно больше,
Чтоб снова одним стали мы,
В отражении богов острия.
—
И в преддверии иной старины,
И в стремлении к истоку вселенной,
Я навечно срастаюсь с гиеной,
В предвкушений величия тьмы!
Фенек 2-22-А
Клык на камень нашел,
Растираясь в пыль.
Зверя режут ножом,
Расцветает полынь.
—
Мясом полон мой дом,
Я охотничий сын.
Зверя кровь, кипятком,
В моей вене, бензин.
—
Изменён мой геном,
Я детёныш пустынь.
В моём сердце гнилом,
Ты навечно и сгинь!
—
В моём мозге дурном,
Копошиться латынь.
Своим хрупким ребром,
Порождал героинь.
—
Но не стать мне отцом,
Не дожить до седин.
В моё сердце, свинцом,
Только облик зверин.
—
Мне охотник, ружьём,
Оборвет мой зачин.
Убегал я, как мог,
Да попал в формалин!
—
Клык на камень нашел,
Растираясь в пыль.
Зверя режут ножом,
Расцветает полынь.
Лань 3-21-А
Хотел бы я в лесах стерильных,
Как раньше, в прошлые века,
Там прыгать-бегать ланью сильной,
Со следа сбив злого стрелка.
—
Но нету боле елей стильных,
Ветви запутались в рогах,
И все копыта крепит гирей,
Теперь плутаю там, во снах.
—
Вольеров, стойла и пера,
Меня темница плотно сжала,
Я раб их, знающий блага
Цивилизаций одеяла,
Что закрывают все начала,
Самих понятий бытия!
Быть может я там, вне орала,
На самом деле лучший я?
—
Что скачет волею гонимый,
В печалях, радостях счастливый,
В борьбе и гонке сиротливый,
А в жизни сам себе судья..
—
И это всё просто прекрасно,
И шкура та теперь моя,
Да только вот уж всё напрасно,
Я пал под клювом воронья!
—
И сдался, свыкся, даже сбредил,
Утратив прежнего себя,
Ибо мирку в преображенье,
Лишь жертва тут была нужна.
—
Пускай еретиком,
Сверхлюди назовут меня,
Я всё людское в миг откину,
Ветвятся пусть мои рога.
—
Копыта обогнут трясину,
И устремятся в те луга,
Где я смогу вновь стать счастливым,
В первые так приняв себя!
Лось 4-22-А
В погоне за рысью, я волчьей походкой,
Погружаюсь в глубины лесов.
И чем дальше, в Тайгу, я подводною лодкой,
Тем ближе мне шёпот цехов.
—
Единство различий, как дьявола подкуп,
Как образ завода Христов.
Из леса я вышел, из снега я соткан,
Я царь в королевстве станков.
—
На череп корона – из листьев обмотка,
Зачем же мне пафос дворцов?
По залам большим, по полю, ошмётком,
Валяюсь, как отпрыск богов.
—
И брошен я ими, и в землю я воткнут,
Как флаг государств-мертвецов.
Их вид на картине, на выцветшей фотке,
Примкнуть к их забвению готов.
—
И царство мое жестоко, но кротко.
В пустующем мире, я – бог.
От смеха трагичного – хриплая глотка.
Средь тысяч зверей, одинок.
Пёс 5-22-А
Я брошенный, дикий пёс,
И в этот последний день,
В полях расцветёт овёс,
Когда в лес уйдет моя тень.
—
Там предки, на поле из роз,
Древних хищников грозная сень.
Я надеюсь им мил симбиоз,
Где един человек и зверь.
—
У хозяина был невроз.
Перед мордой закрытая дверь,
Моё место под весом колес,
Средь бродячих не числят потерь.
—
Я в холодном краю пророс,
Пусть теперь меня греет метель.
Отморожен уж пёсий нос,
Ну а верность всё полнит купель.
—
Каждый пёс, в душе, Христос,
А хозяин Иуда. Поверь,
Я прощаю тебя в мороз,
Я прощу тебя, даже в капель.
—
Когда сам поскачу в страну грёз,
Я прощу, и побои, и хмель.
Дикий, странный метаморфоз,
Моих предков далёкая трель.
—
Я уйду, дважды брошенный пёс,
Где псоглавцы, шакалы и чудь.
Да не будет там более слёз,
По тебе разве только, чуть-чуть..
Кони 6-22-А
Я слишком слаб, видения зимы
Холодной кожи грубых пальцев,
Предвестник вечной темноты
Во снах слепых неандертальцев.
—
Подобием которых мы
Являлись, словно бы стенальцы,
Что в сумрак праздника чумы,
Кровавой патокой движимы.
—
И пусть действительно слепы,
В кровавом зареве режимов,
Я предпочёл бы быть зверьми,
Во славу пыточной машины.
—
Звериной доли свой удел,
Мне далеки людей хитины.
Их новый миропередел,
В земле оставит лишь морщины.
—
У нас же есть и свой надел:
Всё бесконечные равнины,
Миропорядочность систем
И горький запах керосина.
—
В степи обрушился тотем,
В том помогла нам гильотина,
Под сладкий запах хризантем,
И их горячие порывы..
Рыба 7-22-А
За жабры, на воздух, всё тянут меня,
Ломаются кости, трещит чешуя.
И когти на шее всё давят сильней,
Я рыбой рождён, и сгину я ей!
—
Оставь на песке, вместе с огненным солнцем,
Я мумией стану, высохшим монстром.
Иль в воду пусти, с милосердьем тирана,
Я плохо закончу, в когтях пеликана.
—
Ты лучше запри за стеклянною стенкой.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?