Читать книгу "Под рекой"

Лесная мать

После долгого пути по берегу Енисея машина снова поднимается вверх, и на небольшом холме на фоне сосен я вижу стелу с надписью «Дивногорск». Я почему-то вздрагиваю, как будто должна была увидеть что-то совсем другое. Сестра замечает мое странное движение.

– А ты что ожидала? Твин Пикс? – тут же злорадно комментирует она.

– Да нет, – бурчу я, меня слишком занимает вид из окна, чтобы придумывать остроумный ответ. В кармане я сжимаю свернутую пополам десятирублевую купюру – и Дивногорск впускает меня.

Дорога от стелы раздваивается: вправо и вниз – на Набережную к Енисею, и вверх, вверх, вверх – во все остальные части города. После плоского аккуратного Петербурга мне кажется невероятным, что дома могут вот так карабкаться на гору, так что каждая следующая улица находится выше, чем предыдущая. Дома останавливаются только у Слаломной горы – на нее им уже не забраться.

Пока такси поворачивает, чтобы начать взбираться на гору, я могу видеть Енисей и скалы на его противоположной стороне. На одной из них замечаю знакомый белый камень. Эту скалу называют «Монах», а камень постоянно подкрашивают в память о послушнике стоявшего на берегу Енисея скита. По легенде, молодой послушник влюбился в дочь начальника пристани и чувства их, конечно, оказались запретными. Насильно разлученный с любимой, послушник молился три дня и три ночи на вершине скалы, просил Бога оставить его здесь навеки. Бог его, видимо, услышал, и послушник превратился в белый камень, который я сейчас успела увидеть только мельком.

У молодых городов не так много собственных легенд, и Дивногорск хранил историю о белом монахе, а белый монах, как верят местные, хранил город.

Я мысленно поприветствовала послушника и порадовалась тому, что он всегда здесь.

А вот любимых мной двухэтажных деревянных домиков, словно нарисованных художником-примитивистом, в Дивногорске почти не осталось. В детстве я часто ходила мимо них вверх и вниз, и каждый раз мне казалось, что в их облике появлялось что-то новое, будто художник никак не мог остановиться и все время что-то подрисовывал.

Теперь на месте деревянных домов появились новые – кирпичные, но тоже двух-трехэтажные, и мне нравится, что в Дивногорске по-прежнему мало высоких зданий и все еще много деревьев. Возможно, их даже стало больше, как будто лес пытается вернуть себе все, что у него когда-то забрали.

– Будь с мамой повежливее, не придирайся, – проинструктировала перед квартирой сестра.

Мне захотелось отправить ее куда-нибудь подальше с этими нотациями, но я молчала, разглядывая хлипкую старую дверь и перемотанную скотчем сломанную ручку. Показалось, что дверь провалится прямо в квартиру, если на нее слишком сильно дунуть.

– Привет, опоздунья.

Мама улыбается и обнимает меня, ее мягкие рыжие волосы закрывают мне один глаз, вторым я с любопытством смотрю в свой бывший дом. Первое, что вижу, – это горы, они, как обычно, заглядывают в окно кухни, зеленые и летние. Второе – это наши собственные подросшие домашние горки из ненужных вещей, которые мама не любит выбрасывать. «Тебе бы все только выбрасывать», – обычно говорит она, когда я предлагаю вынести что-нибудь на помойку.

Мамины волосы щекочут мне лицо, а я разглядываю сломанную стиральную машинку в прихожей. На ней громоздятся старые газеты, какие-то коробки и огромное количество пластиковых банок из-под сметаны.

Пока мы сидим за столом, который тоже весь заставлен какими-то банками и вазочками, так что нам троим едва хватает места, я разглядываю маму, разглядываю ее старость. Ее помутневшие зеленые глаза, желтую кожу и морщины, которых не так уж и много.

Я говорю, что у мамы красивая прическа, и мне хочется, чтобы она тоже сказала, что у меня красивая прическа. Хочется, чтобы она посмотрела на меня. Но в нашей семье так не принято, никто ни на кого подолгу не смотрит, как будто боится увидеть что-то лишнее.

Сначала мы просто едим и я рассказываю, как три дня ехала в поезде, а мама – про дела на даче и про то, как лечила зубы и это ей «влетело в копеечку». Про отца никто даже не упоминает, и мне начинает казаться, что сейчас раздастся быстрый требовательный стук в дверь и он как ни в чем не бывало присоединится к нашему застолью, даже не сняв ботинки.

Убрав лишнюю посуду, мама достает вино из холодильника, и я понимаю, к чему идет дело.

– Давайте помянем… – Мама замолкает, подыскивая подходящее слово. Мне уже кажется, что сейчас она назовет его по имени, чего не делала никогда в жизни, по крайней мере, не при нас с сестрой.

Интересно, как бы она сказала – «Виктор», или «Витя», или еще как-то? Или, может, ласково – «Витенька»? Ви-и-и-тенька. Нет, «Витенька» мать бы точно не сказала.

Я пялюсь в тарелку, жду маминых слов, наматываю имя Виктор на вилку, делаю его коротким и снова распускаю во всю длину. Отец никак не ассоциируется с «Виктором», он был просто отец – человек без имени.

У матери тоже нет имени, она – мать. А у нас с сестрой имена почему-то есть, зато нет названия, обозначающего связь с родителями, – в нашей квартире никогда не звучат слова «дочка», «доченька», «доча». Как будто стараясь заполнить эту пустоту, мы с сестрой называем друг друга только «сестра». Но если нам с ней когда-нибудь надоест эта игра, то никого не удивят наши имена: называть сестру по имени – это нормально. Почему тогда я не могу назвать по имени свою мать? Я знаю ее тридцать пять лет и ни разу не обращалась к ней так, как мне самой кажется правильным.

Что она, интересно, сказала бы: удивилась, обиделась или испугалась? А может, обрадовалась бы, потому что я наконец расколдовала ее и из человека-функции она снова превратилась в просто человека.

А еще интересно, расколдовала бы она меня в ответ, назвав дочерью?

Мне очень хочется назвать маму по имени, у нее красивое имя, такое красивое, что я должна произнести его прямо сейчас.

Я открываю рот, губы тянутся вперед в привычное «ма», я с усилием увожу нижнюю челюсть вниз, чтобы выдать совсем другой звук, но не успеваю.

– Помянем отца, – останавливается мать на привычной формулировке. – Ну какой уж был… – неожиданно плаксиво добавляет она.

От этого ее тона в носу моментально начинает щипать, но плакать из-за отца я точно не собираюсь. Я давно не позволяю ему портить мне жизнь, и, если он умер, это не значит, что теперь все можно.

– Как похороны прошли? – спрашиваю я, чтобы что-то спросить.

– Нормально, – отвечает мать, умалчивая о плюнувшей на могилу тете Свете. – Памятник поставим, как земля осядет, хорошо бы до зимы успеть.

Пытаюсь поймать взгляд сестры, чтобы спросить: может, сейчас самое время, чтобы задать матери все наши вопросы, – но сестра смотрит в телефон, а не на меня.

Я хочу спросить у мамы: чем ей так понравился отец, что она вышла за него замуж и терпела столько лет? Почему не ушла, когда он бил ее и нас? Почему позволяла приходить к ней поесть даже после развода? Почему не прогнала его ко всем чертям, когда он убил ее кота? Все эти вопросы я задавала ей и раньше, но вдруг что-то изменилось и теперь у нее есть настоящие ответы?

А мать говорит только о душной погоде этим летом и о том, что успело вырасти на даче.

Горы за окном быстро перетягивают мое внимание, и я разглядываю каждый скалистый уступ, ищу что-то знакомое и неприятное. Красного флага там больше нет, значит, отец умер по-настоящему, вместе со своим именем и всем остальным.

Пока мама с сестрой на кухне обсуждают похоронные дела, я иду в туалет. Я могла бы еще потерпеть, но мне хочется побыть одной хотя бы пару минут. В туалете стоят две пары лыж, ящик с каким-то старьем и ведро, полное мутной воды. Мама мне ничего не сказала, но я догадалась, что это за ведро и для чего оно здесь стоит. Я проверила кнопку слива унитаза: вместо нее торчит стержень, который нужно тянуть вверх, а не вниз, – кнопки нет. Потянула за стержень, и вода зажурчала – слив работал. Я снова покосилась на ведро и мстительно вылила его в унитаз до последней капли, хотя необходимости в этом уже не было. Мамина привычка «собирать воду» чудовищно меня бесит. Она называет это экономией, вот только мама не настолько бедная, чтобы экономить по паре сотен рублей в месяц. «Собирание воды» было одним из тех странных действий, которыми мама сопровождала свою домашнюю жизнь. Когда сестра рассказала мне об этом, я испугалась, что это что-то вроде деменции и стариковских причуд. Но мама не такая уж старая, она выглядит бодрее многих знакомых мне тридцатилетних, так что, возможно, она и правда просто «экономит». Но что она экономит на самом деле, я не знаю. Вряд ли деньги.

В ванной я обнаружила еще одно ведро, прямо под краном. Руки нужно мыть над этим ведром, чтобы вода не утекала впустую, догадалась я и отодвинула ведро подальше от крана.

Вымыв лицо и руки, пошла в комнату, которую до сих пор считала своей, хотя теперь она была непонятно чья. В ней по-прежнему стояли две кровати – моя и сестры, но на одной из них теперь спала мать, а на другой – даже боюсь подумать кто.

Сажусь на кровать, проваливаюсь в ее мягкое панцирное дно, замечаю на бледно-желтом синтепоновом покрывале в цветочек прожженную утюгом дыру. Я не удивлена, с этой дырой мы знакомы давно, наверное лет десять. Удивляет меня то, что мама так и не заменила это покрывало. Видимо, тоже экономила, но скорее – ей просто наплевать, она не любит заниматься домом, как и быть дома. И я ее понимаю, в этом доме я тоже не любила быть, пока росла и взрослела. Я с удовольствием приходила в квартиры одноклассниц, разглядывала переливчатые обои и аккуратную мебель, современные телевизоры и видеомагнитофоны, представляла, что тоже живу в такой красивой квартире. А потом домой возвращались матери одноклассниц – женщины, которые поддерживали этот порядок, и оказывалось, что к красивым квартирам прилагались пиздюли за то, что не пропылесосила, рассуждения о том, что девочка должна быть аккуратной, иначе замуж никто не возьмет, а дальше – техникум, начальничек, муж, дети, дни рождения детей, женское счастье. И квартиры как-то сразу переставали мне нравиться, и я тащилась домой, к разномастной покосившейся мебели, черно-белому телевизору, побеленным известью стенам и матери, которая все время была на работе, на даче или на Столбах с друзьями-альпинистами. Вместо того чтобы читать мне нотации по поводу беспорядка и готовить к будущей семейной жизни, мама ходила по заповедным лесам и карабкалась на скалы. Она могла бы стать профессиональной альпинисткой, но что-то ей помешало. Может быть, ей помешали мы? Я, сестра, отец. Особенно отец.

На самом деле образ жизни мамы тайно меня восхищал, и я думала, что у меня лесная мать, которой просто очень тесно в четырех стенах городской квартиры, вот она и бежит из нее при любом удобном случае.

Сейчас маме было около семидесяти, и на скалы она больше не лезла, но по-прежнему ходила по пятнадцать километров по горам и продолжала бежать из дома к многочисленным друзьям и знакомым по походам. Мама выглядела счастливой. Мама вообще стала гораздо счастливее, когда мы все разъехались.

Все наше с сестрой детство мать была мрачной и подавленной, все делала как будто через силу. Она была не просто усталой, от нее веяло безысходностью, и я очень за нее боялась. Мне казалось, что на эту безысходность, как на ленту для мух, налипнут все болезни и несчастные случаи, которые только бывают в мире, и мамы не станет.

А однажды я увидела маму в кругу друзей, и оказалось, что она умеет улыбаться, смеяться и даже шутить. Долгое время я думала, что дело было в отце, что это он забрал ее радость и держал, как принцессу, в заточении, издевался и мучил. Но когда в мои четырнадцать родители развелись, мама не стала счастливее, и в этом была уже явно не вина отца. Вообще-то я думаю, что – моя. Дочь-подросток и мать, которая не умела или не хотела быть матерью, запертые в одной квартире, – звучит как катастрофа, а не как формула счастливой жизни. В это время мы обе ходили по краю какой-то жуткой межкомнатной пропасти, я так хотела, чтобы мама сказала мне что-то кроме «Как дела в школе?», «Еда в холодильнике», – но она не говорила ничего.

Дом и дети были явно не маминой стихией, и я бы сказала ей, что уважаю ее выбор отстраниться от нас (сейчас-то уж точно), если бы она хоть раз сказала об этом честно.

Она могла сказать мне, что в то время замуж нужно было выйти обязательно, что о материнстве она ничего не знала, что вообще детей не хотела, что просто опустились руки, когда оказалась с двумя детьми и мужем, который про детей ничего знать не хочет, а уж тем более как-то помогать.

А я бы ответила: «Я понимаю, мам, и я тебя в любом случае люблю».

Я не всегда вела с мамой воображаемые разговоры. Однажды, насмотревшись на то, как московская подруга общается со своей матерью, как ей постоянно прилетает ласковое материнское «люблю тебя», я так расхрабрилась, что спросила по телефону:

– Мама, а почему ты никогда не говоришь, что любишь меня? И почему мы вообще так не говорим?

В трубке повисло молчание. А потом какое-то странное стыдливое «пфф» и «приедешь в следующий раз – обязательно скажу».

Хотелось увидеть мамино лицо в этот момент, но я его не видела. Несколько лет назад мы с сестрой попытались подсунуть маме смартфон, чтобы можно было созваниваться по видео. Я уже пять лет жила в другом городе и домой приезжала всего раза два, я думала, что мама обрадуется возможности видеть меня во время разговоров, но она почему-то не обрадовалась и вообще отказалась от смартфона.

«Я консерватор», – сказала она сестре свою любимую фразу, которой объясняла нежелание пробовать что-то новое. То же самое она сказала, когда мы предложили ей использовать средство для мытья посуды и губку вместо хозяйственного мыла и тряпки.

Сейчас я думаю, что все эти отвергнутые смартфоны, губки и средства для мытья посуды наконец-то объяснили мне, почему маме так тяжело было сказать «я люблю тебя». Ей сложно пробовать что-то новое, к чему она не привыкла и чего, скорее всего, не слышала и не видела сама.

Но мне все равно обидно, ведь я – не губка для мытья посуды, для меня можно было сделать исключение.

Хозяйка слаломной горы

– Смотри, что я в альбоме нашла.

Я иду на кухню на голос матери. Она протягивает мне лист бумаги, и я узнаю свой детский рисунок, за который мне когда-то попало. Это было не изображение голых людей и не какая-нибудь обезглавленная женщина с надписью «Моя первая учительница», а обычное семейное древо, которое мы рисовали для урока в третьем классе.

Мое дерево, правда, росло не из земли, как у всех, а из-под воды Красноярского водохранилища. Над синей поверхностью торчало только четыре ветки – отец, мать и мы с сестрой. Бабушки, дедушки и все родственники отца были скрыты под водой. Особое место под водой занимала бабка отца Зося, бившая его по лбу ложкой, о чем отец любил рассказывать каждый раз, когда мы садились за стол.

Почему отец жил с бабкой, а не в доме матери, мне никто не объяснил.

Кроме дерева, на дне я нарисовала еще дома с крестами на каждой крыше, гусей, кошек, собак и коров. Все они научились плавать и прекрасно себя чувствовали.

«Почему твое дерево растет из-под воды?» – вспомнила я вопрос классной руководительницы. «Потому что все наши родственники остались на дне Енисея. Нам даже не к кому ходить на кладбище», – радуясь такому вниманию к своему рисунку, ответила я.

Не помню, что сказала учительница, а вот отец, которому я принесла рисунок из школы, очень разозлился.

– Нельзя показывать нашу семейную историю кому попало! – кричал он. – Зная, откуда человек и кто его предки, можно узнать про него все! Ты хочешь, чтобы чужие знали про тебя все?!

– Нет, наверное, – подумав, ответила я.

– Вот и отлично, дуй отсюда и рисунок свой забери!

Лицо отца закрыла туча, и я поняла, что сделала что-то плохое: открыла другим его тайну, нашу общую тайну – и он мне этого не простит.

Уже гораздо позже мне удалось вытянуть из матери, почему отец жил с бабкой, и странное, покрытое рябью детство отца немного для меня прояснилось.

Бабушка, мать отца, забеременела, когда дед был на войне. Скрыть такое в маленькой деревне было невозможно, да и без посторонней помощи вернувшийся дед быстро обо всем догадался. Терпеть маленького бастарда в доме он не захотел, поэтому отца отдали на воспитание бабке Зосе, лупившей его ложкой, если во время еды он ронял что-нибудь на пол или вдруг начинал разговаривать.

«Когда я ем, я глух и нем», – любил повторять отец с кривой усмешкой, пресекая наши с сестрой разговоры.

Прабабка Зося часто возникала за нашим столом, несмотря на то что давно умерла. Именно благодаря ей целый месяц после рождения я жила вообще без имени. Отец во что бы то ни стало хотел назвать меня в честь прабабки – Зосей, мама же была от этой идеи в таком ужасе, что готова была назвать меня даже Валерой, лишь бы не именем прабабушки. Родители спорили несколько недель, в загсе меня не регистрировали, и, кажется, это был единственный случай, когда мать вступила в открытую конфронтацию с отцом, за что я ей благодарна. Зосей меня не назвали, но это не мешало сестре примерно раз в полгода с неизменным ехидством в голосе спрашивать: «Ну а прикинь, тебя бы звали Зосей? Зосей!»

Сестра мельком посмотрела на найденный мамой рисунок, и я заметила, как на ее лице расползается довольная улыбка.

«Зося», – сказала она одними губами.

«Иди на хуй», – так же беззвучно ответила ей я, и мы обе засмеялись, довольные нашим маленьким ритуалом.

Вечером мы с сестрой идем прогуляться к Слаломной горе. Для нас в Дивногорске существует только два маршрута: вниз, к Енисею, и вверх – к горе и лесу. Мы идем вверх, чтобы забраться на склон, прямо под высоковольтные вышки, и смотреть на закат. Сестра берет с собой две бутылки пива и сыр-косичку. Я замечаю, как по-хозяйски она движется по тропинке среди травы и камней, как быстро находит дорогу, как идеально ее тело вписывается во все вокруг. На минуту мне кажется, что сестра вообще идет с закрытыми глазами, потому что ее ноги знают тут каждый сантиметр, и каждый сантиметр этой горы благодарен ей за то, что она так часто здесь бывает.

– Сестра! – зову ее я.

– Чего? – она поворачивается, глаза ее прищурены, но, к счастью, не закрыты.

– Скоро придем.

– Ага.

У Слаломной горы, которой заканчивается Дивногорск, три склона и три лица. Зимой по ним катаются на горных лыжах, а летом, как сейчас, они просто отдыхают от людей и смотрят в разные стороны. Одно лицо – на город, второе лицо – в сторону водохранилища, а третье прячется где-то в лесу, и никто его никогда не видит, кроме лыжников, не боящихся поцелуя с деревом. «Поцелуем с деревом» мы называли неудачный спуск с третьего склона, когда в школе я ходила в секцию по горным лыжам.

Свой поцелуй я тогда не получила, видимо, потому, что была ловкой и маленькой и ни одно дерево так на меня и не позарилось.

Сейчас от моей ловкости не осталось и следа: в отличие от сестры, я спотыкаюсь о каждый камень и скольжу на любом мало-мальски влажном участке. Обычно у меня нет проблем с собственными руками и ногами, но с того момента, как я вышла из такси в Дивногорске, меня не оставляет ощущение, что они перестали меня слушаться, а все движения сделались какими-то лишними и нелепыми. Как будто кто-то неодобрительно смотрел на меня со стороны, и я это заметила. Заметила и поняла, что мне здесь вообще-то никто не рад: начиная с сестры и матери и заканчивая Слаломной горой и Дивногорском. Единственными, кому точно пришелся по вкусу мой приезд, были слепни.

– А меня не кусают, – прокомментировала мои жалобы сестра. – Скоро осень, их вообще уже быть не должно. Наверно, вылезли попить твоей питерской крови.

– У меня не питерская кровь.

Мы молча лезем дальше. Становится немного обидно за то, что я потеряла связь с этим местом. И еще обиднее оттого, что так и не связала себя ни с каким другим. Сестра определенно была жительницей Дивногорска, а мне бы и не пришло в голову назвать себя петербурженкой.

– Мы с батей сюда обычно гулять ходили, – говорит сестра. – Он, кстати, комнату свою мне оставил. – Она замолкает, ожидая моей реакции. Одной, конкретной реакции.

– Понятно, по-другому и быть не могло, я же с ним не общалась.

Сестра хмыкает, как будто мой ответ ее не совсем устроил. Может, она хотела, чтобы я разозлилась или возмутилась, что отец все оставил ей, – не знаю.

– Тебя это не удивляет? – подтверждая мою догадку, спрашивает сестра.

– Нет, а должно? Ты с ним общалась, ты ему помогала, логично, что он завещал все тебе.

По лицу сестры вижу, что она довольна, ей хотелось, чтобы я сказала, что она заботилась о стареющем отце, а я – нет.

Удивляться по поводу обращения отца с недвижимостью мне пришлось только один раз, много лет назад. Когда мне было пятнадцать, а сестре двадцать и родители уже жили раздельно, отец неожиданно продал свою квартиру и купил квартиру сестре, а сам переехал в комнату в общежитии. Вот этот его поступок показался мне странным. Отец не был склонен к альтруизму.

– Самый красивый закат на вершине, – перебивает мои приземленные мысли сестра. – Но сейчас мы туда не полезем, ты же не хочешь?

– Нет, я хочу к вышкам, – говорю я, разглядывая каких-то уже не моих застывших высоковольтных великанов.

Мы усаживаемся на холм у одного из них, воздух над нами потрескивает. Раньше я могла понимать, о чем этот треск, сейчас это просто тревожащий звук бегущего по проводам электричества. Солнце садится слева, за водохранилищем, которого нам не видно, зато видно, как золотистая пыль ложится на горы над Енисеем и делает их очертания мягкими и сонными. Крики коршунов, кружащих внизу над рекой, становятся грустнее и тише, Дивногорск готовится засыпать.

Остатки солнечной пыльцы попадают на меня и на сестру, ее волосы вспыхивают и из черных становятся рыжеватыми, я смотрю на нее исподтишка, мне хочется понять, что она чувствует, потому что по лицу никогда не понятно.

– Тебе грустно, что он умер? – Сказав это вслух, я понимаю, что звучит как-то тупо.

– Не знаю, наверно, – отвечает сестра. – Хорошо, что он умер быстро, я боялась, что он сляжет и мне придется долго за ним ухаживать.

– Понимаю.

Сестра смотрит на меня с выражением «Да ничего ты, конечно, не понимаешь» и протягивает пиво. Я боюсь, что сейчас она предложит выпить за отца, а пить за отца мне не хочется, но она говорит: «За то, что ты все-таки приехала» – и мы стукаемся бутылками.

– А как там Леша и Фарго? – ожидаемо интересуется сестра. Мы никогда не спрашиваем друг у друга «А как ты?», стараемся выяснить это окольными путями. Как мать, как отец, как погода, как работа – вот наши вопросы.

– Мы расстались, так что я не особо в курсе, но Фарго сейчас у него.

Сестра хмыкает, и я не могу понять, это звук сожаления или звук, означающий «Ну а чего еще от тебя было ждать».

– Жаль, конечно, – говорит она, – но хорошо, что собаку ему можно оставить.

Как будто подтверждая, насколько это все хорошо, Леша присылает сообщение: «Здравствуйте, я ваша такса». К сообщению прилагается видео, в котором Фарго деловито бежит по двору, опустив нос к самой земле, и время от времени, учуяв что-то действительно интересное, фыркает.

– Смотри, вот он, землю пылесосит, – протягиваю сестре телефон.

– Хорошенький какой. Я вот тоже думаю себе кого-нибудь завести.

– Типа мужа, – шучу я.

– Пфф! – сестра фыркает почти как Фарго. – Нет, конечно. Мне одного раза хватило. Да я и тогда заранее догадывалась, что ничего не получится.

– Зачем тогда вы поженились? – спрашиваю я, вспомнив какого-то неприкаянного бывшего мужа сестры.

– Ну знаешь, я считаю, каждая женщина должна хотя бы раз выйти замуж…

– Откуда ты только берешь эти свои всратые истины? – стараясь скрасить вопрос дружелюбным тоном, спрашиваю я.

– А ты свои откуда берешь? – огрызается сестра.

Поняв, что дело идет к ссоре, я решила не уточнять, какие именно истины сестра мне приписывает.

– И вообще, я не договорила, – продолжила она. – Я хотела сказать, что нужно попробовать, но если ничего не получилось, то можно быть спокойной, потому что сделала все, что могла, и больше этого делать не надо. Вот сейчас я спокойна.

– Да, я вижу.

– Хочу завести кота, – мечтательно растягивая слова, говорит сестра и за пару глотков допивает свое пиво. – Ненавижу жить с кем-то, – неожиданно добавляет она.

– Ну и как первое со вторым вяжется? – удивляюсь я.

– Нормально вяжется: кот – не человек, не будет меня бесить.

– Ты уверена?

– В том, что кот не человек?

– В том, что кот не будет тебя бесить.

– Ну будет, конечно, но совсем не так, как бесил бы человек. Кота всегда можно помыть и подстричь ему когти, а вот с людьми такое не всегда прокатывает, – сестра усмехнулась, явно на что-то намекая.

Об этой ее нелюбви делить с кем-то свое жилое пространство я знала давно, поэтому ее личная жизнь была для меня покрыта еще большим мраком, чем моя собственная, и шевелить этот мрак лишний раз не хотелось.

– А я теперь здесь работаю, я не говорила? – Сестра помахала рукой в сторону канатной дороги на Слаломную гору и небольшого отеля рядом, кажется единственного в Дивногорске.

– Где? В «Кристалле»?

– Ну да, администратором.

– И как тебе? – спрашиваю я. – Круто, наверно, работать с таким красивым видом.

– Обычно у меня нет времени на красивый вид, – смешивая важность и обиду в голосе, говорит сестра. – В целом меня все устраивает, зарплата нормальная, коллектив тоже.

Я представила, как каждый день сестра идет на работу в отель, постепенно поднимаясь к горе, в самую высокую точку города и в самое последнее здание на краю бесконечной тайги. Она идет этим путем в утреннем тумане, в вечерних сумерках, под бирюзовым весенним небом, под дождем и в снегопад. В очень сильный мороз она вызывает такси, но сильные морозы случаются здесь все реже. Хотя разве я могу сказать точно, я же здесь больше не живу.

– Как это – все время жить в одном месте? – неожиданно для себя спрашиваю сестру.

Она задумывается, мой вопрос явно заинтересовал ее больше, чем все остальные. А может, она прямо сейчас ищет в нем какой-то неприятный для себя скрытый смысл.

– Мне правда интересно, – на всякий случай оправдываюсь я. – Я все время переезжаю, и мне нигде особенно не нравится… Короче, просто интересно: как чувствуешь себя, живя в городе, где ты родился, ходил в школу, работаешь, всех знаешь?

Лицо сестры как будто добреет, и она быстро и как-то непривычно легко отвечает:

– Чувствуешь себя хозяйкой. Наверно, как-то так.

Пока мы идем назад к дому, я думаю над словами сестры. Слово «хозяйка» мне никогда не нравилось, но это потому, что я вкладывала в него какой-то неправильный смысл. Сестра говорила явно о чем-то другом. Мне показалось, что о постоянном внимании к месту и любви, появившейся из этого долгого досконального внимания.

– Я, кстати, хотела завтра пойти разобрать вещи в комнате отца, я же ее продавать буду.

– Тебе помочь? – быстро предлагаю я, не столько из желания быть полезной, сколько из-за возможности покопаться в вещах отца. Я никогда не была там, где он жил после развода с матерью, и мне очень интересно, какие у него вообще могли быть вещи и смогут ли они рассказать еще что-то о нем.

– Давай, заходи ко мне утром, вместе пойдем.