Текст книги "Неверная"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nevernaya-117341.jpg)
Автор книги: Айаан Хирси Али
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Айаан Хирси Али
Неверная
© Ayaan Hirsi Ali, 2006
© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2012
* * *
Пролог
Утром в ноябре 2004 года Тео ван Гог собирался ехать на работу, в свою кинопродюсерскую компанию в Амстердаме. Он выкатил старенький черный велосипед, сел на него и поехал вниз по дороге. За дверью его поджидал марокканец с пистолетом и двумя тесаками.
Мухаммад Бойери поравнялся с Тео, вытащил пистолет и выстрелил несколько раз. Тео упал с велосипеда, дополз до обочины и рухнул. Марокканец последовал за ним. Тео взмолился: «Давайте все обсудим», но Бойери выстрелил в него еще четырежды. Потом он вынул из-за пазухи тесак и вонзил в горло Тео. Другим ножом он пригвоздил к груди Тео письмо на пяти страницах.
Это письмо предназначалось мне.
За два месяца до этого мы с Тео вместе сняли короткий фильм. Он назывался «Покорность. Часть 1». Я собиралась когда-нибудь снять вторую часть (Тео предупредил меня, что возьмется за работу, только если я позволю внести в фильм хотя бы долю юмора). Первая часть была о вызове – о мусульманках, которые от полной покорности Господу переходят к диалогу с Ним. Они молятся, но, вместо того чтобы опустить глаза, они смотрят наверх, на Аллаха, а на их коже вытатуированы слова Корана. Женщины честно говорят Богу о том, что если покорность Ему приносит столько страданий, а Он не внемлет их мольбам, то они откажутся от смирения.
Одну из этих женщин высекли за измену; другую выдали замуж за человека, который был ей противен; третью муж постоянно бил; от четвертой отрекся отец, когда узнал, что ее изнасиловал собственный брат. Во всех случаях мучители оправдывали себя словами Корана, которые теперь записаны на телах женщин, ставших символом всех мусульманок в мире.
* * *
Мы с Тео знали, что снимать такой фильм опасно. Но Тео был храбрецом, истинным воином, хотя и не казался таким с первого взгляда. И еще он был настоящим голландцем, а ни одна нация в мире не дорожит свободой выражения так, как голландцы. Предложение убрать свое имя из титров к фильму привело Тео в ярость. Он как-то сказал мне:
– Если я в Голландии не смогу поставить свое имя под собственным фильмом, значит, это будет уже не Голландия, а я буду не я.
Меня спрашивают, не желаю ли я смерти, раз продолжаю говорить то, что говорю. Нет, я хочу жить. Но некоторые вещи должны быть сказаны, и бывают такие времена, когда молчание становится сообщником несправедливости.
Вот история моей жизни, личные воспоминания, записанные настолько точно, насколько это было в моих силах. Мои отношения с семьей так испортились, что теперь я не могу обратиться к родным за помощью. Это история о том, что я пережила, что видела и почему я думаю так, как думаю. Я пришла к выводу, что будет очень полезно и, возможно, даже крайне важно рассказать ее. Я хочу прояснить несколько моментов, исправить некоторые заблуждения и показать людям другой мир – таким, какой он есть.
Я родилась в Сомали. Росла в Сомали, Саудовской Аравии, Эфиопии и Кении. В Европу я приехала в 1992 году, когда мне было двадцать два года. В Голландии я стала членом Парламента, сняла фильм вместе с Тео, а теперь живу под охраной и езжу в бронированных автомобилях. В апреле 2006 года голландский суд постановил, что я должна покинуть убежище, взятое в аренду у государства: было решено, что мои соседи могут чувствовать себя в опасности, пока я живу с ними в одном доме. Затем встал вопрос о лишении меня гражданства, но к этому времени я уже сама приняла решение о переезде в США.
Эта книга посвящается моей семье и миллионам, миллионам мусульманок, вынужденных жить в покорности.
Часть I. Детство
Глава 1. Родословная
– Кто ты?
– Я – Айаан, дочь Хирси, сына Магана. Мы с бабушкой сидели на циновке под деревом талал. Дом стоял поодаль, и только ветви защищали нас от палящих лучей солнца, раскалявших белый песок.
– Продолжай, – сказала бабушка, внимательно глядя на меня.
– Маган – сын Иссе.
– Дальше.
– Иссе – сын Гулейда, сына Али. Сына Вай’айса. Сына Мухаммада. Али, Умар, – я на мгновение задумалась. – Осман, Махамуд.
Довольная собой, я перевела дух.
– Бах? – спросила бабушка. – Которая из жен?
– Бах Йа’куб, Гараб-Саре. – Я произнесла имя самой могущественной супруги Османа Махамуда, дочери Йа’куб, из Высшего Колена.
Бабушка нехотя кивнула. Неплохо для девочки пяти лет: я смогла перечислить всех своих предков за последние триста лет – эти знания очень важны. Осман Махамуд – название субклана, к которому принадлежит мой отец, а значит, и я. Таково мое место в мире.
Позже, когда я подросла, бабушка уговаривала, а порой даже силой заставляла меня учить имена предков отца за восемьсот лет, до самых истоков великого клана Дарод. Я – Дарод, Харти, Мачертен, Осман Махамуд. Я – потомок той части рода, которая называется Высшее Колено. Я – Маган.
– Запомни хорошенько, – втолковывала мне бабушка, помахивая прутом. – В этих именах – твоя сила. Твоя родословная. Если будешь вести себя достойно – они сохранят тебе жизнь. А если обесчестишь их – навлечешь на себя проклятие. Превратишься в ничто. Будешь раздавлена и умрешь в одиночестве. Повтори еще раз.
* * *
Сомалийские дети обязаны знать свою родословную: это самое главное. При встрече два незнакомых сомалийца всегда спрашивают друг у друга: «Кто ты?» И начинают перечислять своих предков, пока не найдут общего.
Если у них обнаружится общий дедушка или даже прапрадедушка в восьмом поколении, эти два сомалийца будут связаны кровными узами, как двоюродные братья. Они – члены большой семьи. Если будет нужно, они дадут друг другу стол и кров. Несмотря на то что ребенок принадлежит к клану отца, ему также полезно знать родословную матери, на случай, если, отправившись в путешествие, ему понадобится помощь незнакомца.
Вот почему, хотя долгими полуденными часами пот струился по нашим спинам, мы со старшим братом Махадом продолжали хором твердить имена наших предков, стараясь выучить их наизусть. Позже бабушка стала учить тому же мою младшую сестру Хавейю, но ей так и не удалось достичь наших успехов, потому что, несмотря на ее быстроту и яркость, усидчивости в ней было еще меньше, чем в нас с Махадом.
Дело в том, что детям, выросшим в бетонных домах под твердыми крышами, традиционные учения о предках казались бессмысленными. Чаще всего мы принимались носиться, уворачиваясь от хлестких ударов прута. Позже мы забирались на дерево и играли в его ветвях.
Пока мама готовила обед в жаровне на древесных углях, нам больше всего нравилось лежать и слушать бабушкины истории. Они возникали ни с того ни с сего, когда мы меньше всего этого ожидали. Бабушка ткала и бормотала что-то себе под нос. Внезапно невнятные звуки превращались в сказку.
– Жил да был юноша-кочевник. И женился он на красавице, родился у них сын, – начинала бабушка.
Мы тут же затихали, делая вид, что очень заняты: малейший шум мог заставить ее прекратить рассказывать. Тогда нас бы прогнали, а бабушка вновь принялась бы искусно сплетать тонкие сухие травинки в полоски, которые затем сшивались в большое полотно.
– Дожди все не приходили, и кочевник отправился в путь через пустыню в поисках пастбища, где он смог бы поселиться вместе с семьей. Он прошел совсем немного и вдруг увидел клочок земли, покрытой молодой зеленой травой. На поляне стояла хижина из крепких веток. Внутри было чисто, пол был выстелен новыми циновками.
В хижине никого не было. Кочевник вернулся к жене и рассказал ей о том, что всего в одном дне пути от них есть такое прекрасное место. Но когда через два дня он пришел туда вместе с женой и ребенком, на пороге их встретил незнакомец – невысокий, плотно сбитый мужчина с белоснежными зубами и гладкой кожей.
Хавейя начинала дрожать от удовольствия, а я – от страха.
– Улыбнувшись, незнакомец сказал: «У тебя есть жена и сын. Бери этот дом, теперь он твой». Молодой кочевник поблагодарил его за доброту и предложил заходить к ним в любое время. Но жене было не по себе рядом с этим человеком, а малыш принимался плакать, едва завидев его.
Однажды ночью какой-то зверь пробрался в хижину и выкрал ребенка из кроватки. Так как кочевник хорошо поужинал, он крепко спал и ничего не заметил. Ужасное несчастье! На следующий день незнакомец пришел к кочевнику и его жене, чтобы посочувствовать им. Но пока он говорил, женщина заметила, что у него между зубов застряли маленькие кусочки красного мяса. А один из крепких белых клыков был чуть надломан.
Незнакомец остался жить у кочевника. Весь год трава зеленела, дожди приходили часто, поэтому не было нужды отправляться в путь. В той же хижине жена родила еще одного ребенка, еще одного прекрасного сына. Мальчик прожил едва ли одно лето, прежде чем какой-то зверь снова пробрался к ним ночью и схватил малыша. На этот раз отец бросился за хищником, но замешкался и упустил его.
В третий раз кочевник сцепился со зверем и стал бороться, но тот оказался сильнее и съел ребенка! После того как загрызли третьего сына, жена сказала кочевнику, что уходит от него. Так глупец потерял все, что имел…
– Ну, что вы усвоили? – спрашивала нас бабушка.
И мы точно знали, что нужно ответить.
Кочевник был ленивым. Он выбрал первое попавшееся пастбище, хотя там наверняка было что-то неладно. Кроме того, он был глупым, так как не заметил того, что почувствовали его жена и ребенок. Незнакомец на самом деле был Тем-кто-Трет-себя-Палкой – чудовищем, которое превращается в гиену и пожирает детей. Мы понимали, в чем суть ее рассказа: кочевник был слаб разумом, слаб ногами, слаб телом и духом. За это он потерял все, и поделом ему.
Бабушкины истории бывали очень страшными. Например, истории про ужасную ведьму-старуху, которую звали Убийцей Людей или Человеческим Мясником. Она могла обратиться дорогим тебе человеком, а затем наброситься на тебя, хохоча в лицо ХАХАХАХАХА, ударить длинным острым ножом, спрятанным в складках платья, и поживиться тобой. Бабушка рассказывала нам о временах своей молодости, о бандах разбойников, которые нападали на селения в пустыне, сжигали их, угоняли женщин и скот, об эпидемиях чумы и малярии, о засухе, из-за которых вымирали целые районы.
Говорила она и о своей жизни. О славных временах, когда приходили дожди, вокруг все зеленело, пересохшие русла рек наполнялись водой, а молока и мяса было вдоволь. Бабушка старалась объяснить нам, что именно это и привело к упадку: трава росла сама собой, пастухи становились ленивыми, а их дети – толстыми. Мужчины и женщины соединялись в сумерках, распевали песни и стучали в барабаны, не замечая грозящей со всех сторон опасности. «Такое поведение, – объясняла нам бабушка, – ведет к соперничеству, распрям и несчастьям».
Иногда в бабушкиных историях появлялись храбрые женщины – матери, похожие на мою маму, – которые благодаря хитрости и смелости спасали своих детей от беды. И мы чувствовали себя в безопасности: бабушка и мама – умные и отважные – непременно выручат нас, когда придет наш черед встретиться с чудищами.
В Сомали маленькие дети быстро усваивают, что надо всегда быть готовыми к предательству. Все вокруг не такое, каким кажется, и даже малейший промах может стать решающим. Мораль всех бабушкиных историй основывалась на понятии чести. Нас учили быть сильными, умными, недоверчивыми; учили подчиняться законам клана.
Особенно важным было воспитание девушки. Ведь ее могут взять силой, она может понести. А лишение девственности – бесчестье не только для девушки, но и для ее отца, дяди, братьев и кузенов. Нет ничего хуже, чем испытать такое несчастье.
Конечно, мы любили истории, которые рассказывала бабушка, но по большому счету не обращали на нее внимания. Она «пасла» нас, как своих коз, только их она могла привязать к дереву, а с нами ей приходилось куда труднее. Сказки и потасовки были нашими единственными развлечениями; мне кажется, я впервые взяла в руки игрушку лет в восемь, когда мы перебрались в Саудовскую Аравию. В Сомали мы все время задирали друг друга – то Хавейя и Махад гонялись за мной, то мы с Хавейей за Махадом. Примириться с братом я не могла. Мы ненавидели друг друга. Бабушка говорила, что это из-за того, что я родилась всего через год после Махада и украла у него мамины колени.
Папы у нас не было, потому что он сидел в тюрьме.
Я его совсем не помню.
* * *
Большинство взрослых, которых я знала, выросли в сомалийских пустынях. Сомали – самая восточная и одна из самых бедных стран Африки. Территория, на которой она расположена, вдается в Индийский океан, охватывая край Аравийского полуострова, а затем спускается вниз по побережью, к Кении. В поисках пастбищ для скота моя семья постоянно кочевала по северным и северо-восточным пустыням, останавливаясь в одном месте на пару сезонов. Когда воды и травы начинало не хватать, а дожди никак не приходили, мои предки разбирали хижину, грузили циновки на верблюдов и шли дальше на поиски места, где можно будет прокормить животных.
Бабушка научилась свивать сухие стебли так плотно, что в сплетенном из них кувшине можно было нести воду несколько миль. Из сучьев и циновок она могла соорудить небольшой полукруглый домик, который затем можно было разобрать и погрузить на норовистого верблюда.
Когда бабушке было около десяти лет, ее отец, пастух из клана Исак, умер, а мать вышла замуж за ее дядю. (Распространенная практика, которая помогает сохранить нажитое и избежать проблем.) Через три года богатый сорокалетний кочевник по имени Артан попросил у дяди руки моей бабушки. Артан принадлежал к Дхулбаханте, достойной ветви клана Дарод. Его все уважали, он прекрасно управлялся с животными и всегда знал, когда нужно сниматься с места и где пойдет дождь. Другие члены клана обращались к нему за помощью в разрешении споров.
Артан уже был женат, но в его семье был всего один ребенок – дочка, чуть помладше моей бабушки. Решив взять вторую жену, Артан сначала выбрал отца будущей невесты – достойного человека из хорошего клана. Девушке надлежало быть работящей, сильной, молодой и невинной. Бабушка подходила как нельзя лучше. Артан заплатил за нее выкуп.
Через несколько дней после свадьбы бабушка сбежала. Ей почти удалось дойти до дома, когда муж догнал ее. Он позволил ей ненадолго остаться у матери – восстановить силы. Спустя неделю отчим отвел ее к Артану и сказал: «Это твоя судьба».
Всю оставшуюся жизнь бабушка вела себя безупречно. Вырастила одного сына и восемь дочерей, целомудрие и трудолюбие которых никогда не подвергались сомнению. Бабушка привила им выдержку, покорность и чувство собственного достоинства.
Она пасла скот, разжигала огонь, плела изгороди из прутьев и колючих ветвей. У нее были жесткие руки и жесткий характер, и когда ее муж проводил собрания клана, она прятала дочерей от мужчин, песен и барабанного боя. Лишь издалека они могли слышать поэтические состязания. Бабушка не ревновала к старшей жене, но старалась держаться от нее подальше. Когда та умерла, бабушка терпеливо сносила выходки заносчивой падчерицы Кхадиджи, которая была ей почти ровесницей.
У Артана было девять дочерей и молодая жена, поэтому самой главной задачей для него стала защита их чести. Он старался не подпускать к ним близко других кочевников и неделями бродил по отдаленным пустыням в поисках пастбищ, где не было бы ни одного молодого мужчины. Мы сидели под деревом талал перед нашим домом в Могадишо[1]1
Могадишо – столица Сомали.
[Закрыть], и бабушка часто рассказывала о незабываемом ощущении пустоты, которое возникает, когда сидишь возле хижины, построенной собственными руками, и смотришь в бесконечную даль.
В каком-то смысле бабушка жила в железном веке. У кочевников не было письменности. Металлические предметы были редкостью и роскошью. Британцы и итальянцы считали, что управляют Сомали, но для бабушки это ничего не значило. Для нее существовали только кланы: великие кланы кочевников Исак и Дарод, менее значительный – клан земледельцев Хавийе, и самый низший – клан Саб. Когда бабушка (ей было под сорок) впервые увидела белого человека, она подумала, что у него сгорела кожа.
Моя мать, Аша, родилась где-то в начале 1940-х годов, одновременно с сестрой-близнецом Халимо. В этот момент рядом с бабушкой никого не оказалось. Ей было восемнадцать, и это были ее третий и четвертый ребенок. Она гнала коз и овец на пастбище, когда начались схватки. Бабушка легла под деревом и стала тужиться; потом перерезала пуповины ножом. Через несколько часов она собрала все стадо и благополучно привела его до заката обратно, неся на руках двух новорожденных детей. Но ее подвиг никого не впечатлил: она всего лишь принесла домой еще двух дочек.
Для бабушки чувства были всего лишь потворством собственным слабостям. Хотя гордость была важна – гордость за свою работу, а еще сила и уверенность в себе. Если ты слаба, то люди будут порицать тебя. Если твои изгороди недостаточно прочны, твой скот задерут львы, гиены и лисы, твой муж возьмет другую жену, твои дочери лишатся невинности, а твоих сыновей будут считать никчемными.
Мы казались ей никуда не годными детьми, выросшими в доме из бетона с прочной крышей. С ее точки зрения, у нас не было ни единого полезного умения. Мы ходили по дорогам – та тропинка, что вела к нашему дому, не была вымощена, и все-таки она явно выделялась среди грязи. У нас была вода из крана. Мы никогда не нашли бы дорогу домой через пустыню, возвращаясь со стадом с пастбища. Мы даже не могли подоить козу, не получив от нее удара копытом.
Ко мне бабушка испытывала особое презрение. Я боялась насекомых, поэтому в ее глазах была действительно глупым ребенком. К пяти или шести годам ее дочери уже научились всему, что было необходимо для выживания. Я же не умела ничего из этого.
* * *
Мама тоже рассказывала нам разные истории. Она заботилась о домашнем скоте своей семьи и водила стадо через пустыню на безопасные пастбища. Козы были легкой добычей для хищников, а юные девушки – для мужчин. Если бы на маму или ее сестер напали, это была бы их вина: они должны были убежать, едва заметив чужого верблюда. А если бы их все же поймали, надо было произнести трижды: «Аллах свидетель, я не хочу ссоры с тобой. Прошу, оставь меня». Быть изнасилованной – хуже, чем быть убитой, потому что это запятнало бы честь всей семьи.
Если упоминание Аллаха не помогло, бабушка объяснила дочерям, что нужно забежать мужчине за спину, присесть, сунуть руку ему между ног, сильно сжать яйца и ни за что не отпускать. Мужчина мог бить девушку, пинать ее, но она должна была втянуть голову и терпеть удары, надеясь, что сможет продержаться до тех пор, пока насильник не потеряет сознание. Этот прием называется Qworegoys, и женщины из рода моей бабушки учили ему своих дочерей так же, как учили плести колючие изгороди, чтобы защитить хижину от гиен.
Помню, когда нам с Хавейей было совсем мало лет, однажды в полдень мы наблюдали за тем, как бабушка натирает овечьим жиром длинную плетеную веревку, окунает ее в растительную краску, и та становится жесткой и черной.
– Одинокая женщина – как овечий жир на солнце, – сказала она нам тогда. – Кто угодно может подойти и полакомиться им. Не успеешь оглянуться, как муравьи и мошки облепят его со всех сторон – и от него останется только пятно на земле.
Бабушка указала на кусок жира, плавившегося на солнце – там, где кончалась тень от дерева талал. Он был весь черный от муравьев и гнуса. На долгие годы эта картина стала моим кошмаром.
* * *
В детстве мама всегда была почтительна и покорна. Но пока она росла, мир вокруг изменился. Современная жизнь влекла кочевников в деревни и города, отчего старые традиции уступали место новым. Поэтому, когда маме исполнилось пятнадцать, она ушла из пустыни, покинув родителей, старших сестер и даже сестру-близнеца. Грузовик подвез ее до порта Бербера, там она села на корабль и отправилась по Красному морю на Аравийский полуостров.
Еще раньше точно так же поступила ее старшая сводная сестра Кхадиджа, дочь деда от первой жены. Затем и третья сестра пустилась в путь. Я не знаю, что побудило их к этому шагу, – мама редко делилась личными переживаниями. На дворе стояли 1950-е годы, и новая действительность, прокладывая себе дорогу острыми локтями, добралась уже до самых отдаленных уголков Земли. В конце концов, мама была совсем юной и, по-моему, просто не хотела сидеть в пустыне, когда вся молодежь уже укатила в город.
Кхадиджа обосновалась в Адене[2]2
Аден – крупнейший морской порт Йемена, на берегу Аденского залива.
[Закрыть], центре британских территорий на Ближнем Востоке, и мама поехала к ней. Там она нанялась горничной к англичанке, научилась пользоваться ванной, стульями, вилкой и зубной щеткой. Маме так нравились строгие ритуалы – чистка, уборка, глажка – и изысканное убранство оседлой жизни, что она относилась к ним с еще большим вниманием, чем хозяйка дома.
Хотя в городе мама жила одна, без родительского присмотра, она вела себя в высшей степени целомудренно, раз и навсегда решив не давать повода для слухов. Аша Артан никогда не садилась в такси или автобус, опасаясь оказаться рядом с незнакомцами. Она сторонилась сомалийских мужчин, которые жевали кат[3]3
Кат (лат. Catha) – род вечнозеленых кустарников, листья которого используют для жевания или заваривания в качестве легкого наркотика-стимулятора.
[Закрыть], и девушек, которые заваривали им чай и хихикали, наблюдая за тем, как маленькие толстые листочки вызывают у этих мужчин эйфорию. Вместе с тем именно в Адене мама научилась молиться так, как подобает правоверной мусульманке.
Жизнь в пустыне почти не оставляла времени для молитв. К тому же кочевники этого и не требовали от своих женщин. Только мужчины пять раз в день расстилали молитвенные коврики и обращали взоры к Мекке, читая отрывки из Корана. Но здесь, на Аравийском полуострове, где Аллах явил Откровение Пророку Мухаммеду, мама научилась обряду омовения и узнала, как покрывать себя плотной тканью и молиться – стоя, сидя, простершись на земле, поворачиваясь направо и налево: танец покорности Аллаху.
В пустыне женщины не покрывали себя. Они работали, а это трудно делать в чадре[4]4
Чадра – легкое женское покрывало. Надевается при выходе из дома; закрывает фигуру женщины с головы до ног.
[Закрыть]. Когда бабушка пасла скот и готовила, она заворачивалась в длинную грубую ткань, goh, оставляя руки, шею и волосы открытыми. В те времена мужчины часто присутствовали при кормлении детей грудью. И если они и возбуждались при виде нескольких сантиметров обнаженной женской плоти, то никогда этого не показывали.
В Адене у мамы не было защитника – ни отца, ни брата. На улице мужчины пожирали ее глазами, приставали к ней. Поэтому, выходя из дома, она, как и арабские женщины, стала надевать длинное черное покрывало с узкой прорезью для глаз. Чадра защищала ее от мужского вожделения и спасала от брезгливости, которую вызывали в ней нескромные взгляды. Покрывало стало символом ее веры. Чтобы угодить Господу, нужно вести себя скромно, а Аша Артан хотела быть самой чистой, самой непорочной женщиной в городе.
* * *
Однажды дедушка Артан приехал в Аден и сказал матери, что у него попросили ее руки и он дал согласие. Маме было тогда восемнадцать лет; она не могла перечить отцу, поэтому промолчала. Молчание невесты – достойный ответ на предложение, означающий благородное согласие.
Так мама вышла замуж за человека по имени Ахмед, хотя невзлюбила его с первого взгляда: он был слишком низкорослым и темнокожим, к тому же курил, а для нее это было все равно что жевать кат. Ахмед принадлежал к клану Дарод, как и она сама, и к ее же субклану Харти. Только, в отличие от нее, он был не из кочевников Дхулбаханте, а из торговцев Версенгели, поэтому, несмотря на все его богатство, мама смотрела на него свысока.
Этот Версенгели перевез маму в Кувейт, где она стала хозяйкой большого дома с кафельным полом, водопроводом и электричеством. Первым делом мама уволила всех служанок: никто не мог содержать дом в такой чистоте, какой хотелось Аше Артан. Затем она принялась создавать образцовое хозяйство. Когда у нее родился мальчик, она назвала его Мухаммедом, в честь Пророка, – достойное имя для старшего сына.
А когда дедушка, к тому времени уже пожилой человек, умер, мама совершила нечто невообразимое: она сказала мужу, что хочет развода.
Конечно, по мусульманским законам она не могла уйти от него. Это допускалось только в двух случаях – если муж импотент или оставил жену без средств к существованию. Все члены ее клана в Кувейте говорили, что ее решение смешно. Ахмед богат и, хотя мог позволить себе нескольких жен, все же приходит каждую ночь к ней. Чего ей еще нужно? Если она разведется, то будет никому не нужна, ведь она уже не девственница. К тому же, убеждали они, пойдут разговоры о том, что она теперь не baari.
Женщина baari – словно благочестивая рабыня. Она почитает семью мужа и кормит ее без единого вопроса или упрека. Никогда не жалуется и ничего не просит. Сильна в том, что делает, но всегда склоняет голову. Если муж свиреп с ней, если бьет и насилует, если решит привести в дом еще одну жену, она лишь опускает глаза и скрывает слезы. И работает упорно, безупречно. Она преданная, приветливая, хорошо обученная трудовая лошадка. Вот что значит быть baari.
Если вы сомалийская женщина, то должны постоянно напоминать себе о том, что Господь справедливый и всеведущий наградит вас после смерти. Пока же все, кто знает о вашем терпении и стойкости, будут хвалить ваших родителей за то, что они воспитали такую прекрасную дочь. Ваши братья преисполнятся благодарности за то, что вы храните честь семьи. Они станут хвалиться перед знакомыми вашим героическим смирением. И возможно, когда-нибудь семья вашего мужа оценит вашу покорность, а муж отнесется к вам как к человеческому существу.
Если, стараясь быть baari, вы испытываете скорбь, унижение, усталость или чувство, что вас бесконечно используют, – скройте это. Если вам хочется любви и комфорта – молча молите Аллаха о том, чтобы ваш муж стал терпимее. В молитве ваша сила. Матери кочевников должны стремиться передать дочерям это умение, названное baari.
Долгие годы мама была идеальна. О ее целомудрии ходили легенды, хозяйство она вела безупречно. Отчасти это было у нее в крови: Аша Артан находила утешение в четких правилах и абсолютной уверенности в том, что, если будет вести себя смиренно, попадет в рай. Хотя, наверное, она боялась ослушаться отца и навлечь на себя его проклятие. Отцовское проклятие – самое страшное, что может случиться, это прямая дорога в ад.
Но после его смерти Аша Артан восстала против мужа, обрушив на него все презрение, которое копила в себе долгие годы. Она перестала разговаривать с ним. В конце концов муж решил дать ей развод. Судья клана в Кувейте разрешил ей оставить при себе сына на семь лет. Когда Мухаммеду исполнится десять, он переедет к отцу, а пока маме позволили воспитывать малыша одной.
* * *
Когда мама была маленькой, Сомали еще не существовало. Хотя все кланы говорили на одном языке, пусть и на разных диалектах, в основном они жили и воспринимали себя обособленно. Территория нынешней Республики Сомали была тогда поделена на две части между британцами и итальянцами. В 1960 году колонизаторы покинули страну, оставив после себя совершенно новое, независимое государство. Так родилась единая нация.
В Сомали были демократия, президент, флаг, армия, даже собственная валюта: светло-коричневые банкноты с красивыми изображениями домашних животных и людей, работающих в полях, – ничего общего с тем, что мама видела в своей жизни. Те, кто привык жить в деревнях, стали стекаться в столицу нового государства, которую колонизаторы назвали Могадишо. Им кружила голову идея создания единой нации, великой и могущественной. Столько прекрасных надежд затем обратилось в прах, сколько было распрей между кланами, коррупции и жестокости, захлестнувших Сомали, да и почти всю Африку. Но мама не знала, что ждало ее в будущем. Как и многие другие, она собрала пожитки: все, что муж подарил на свадьбу, – и вместе с сыном вернулась в Сомали, в Могадишо, где она никогда раньше не была.
Всю оставшуюся жизнь бабушка бранила маму за это решение. Могадишо стоял не на землях Дарод. И даже не на землях Исак. Он находился в глубине земель Хавийе – клана, к которому моя мать не принадлежала. Бабушка всегда говорила, что это, наверное, бывший муж проклял маму, вот почему она совершила такой безрассудный поступок. Или джинн вырвался на свободу от того, что мама открыто пренебрегла браком, устроенным ее отцом. Бабушка ненавидела дома из бетона, узкие улицы Могадишо, ей не хватало открытого пространства, горизонта – и чувства, что ее семья в безопасности, как это было на севере, в землях Дарод. Но мама вновь порвала с традициями предков. И вновь последовала за сводной сестрой Кхадиджей Артан, которая поселилась в Могадишо вместе с мужем.
Кхадиджа была яркой женщиной, такой же высокой и стройной, как моя мать, с аккуратными, чуть заостренными чертами лица, соколиным взором и властными манерами. Ее голос был сильным, а жесты изящными. Бабушка терпеть ее не могла. Кхадиджа была уверенной в себе, носила длинные платья европейского покроя, которые доходили до щиколоток и сидели по фигуре. Иногда на ней можно было увидеть традиционный деревенский goh или городской наряд dirha, но не из простого хлопка, а из самых изысканных тканей – шелка или шифона. И драпировала она их так, что другие женщины рядом с ней казались неуклюжими. Кхадиджа зачесывала волосы наверх и убирала под тюрбан. Она придерживалась современных взглядов, ратовала за независимость, увлекалась политикой и участвовала в ночных уличных дискуссиях.
Кхадиджа была замужем (и ее брак был удачным), но она не могла иметь детей. Горькая участь. Злые языки болтали, что это из-за того, что она ведьма. Бабушка бормотала, что это проклятие за непокорность и своенравие. Но если проклятие и существовало, Кхадидже удавалось его не замечать.
Она посоветовала маме купить участок земли напротив компании, занимавшейся грузоперевозками, которой владел старший сын ее мужа от предыдущей жены. Это было неподалеку, в новом районе, и теперь, когда Могадишо стал столицей, люди из клана Дарод стали потихоньку перебираться туда. В Ходене было заметно чище, чем в центре города, где элегантные старинные итальянские здания стояли на грязных людных улицах. Дороги в новом районе были немощеными, не во всех домах было электричество – у нас оно так и не появилось. Но мама купила участок. Она переехала к Кхадидже и стала планировать, как построит собственный дом.
Строительство продвигалось скачками, по мере появления материалов. В доме было всего две большие комнаты со стенами из шлакобетонных блоков и цементным полом. Площадку перед главным входом тоже зацементировали, а все остальное было покрыто песком. Дом строили очень долго. Когда он наконец был готов, его выкрасили в белый цвет. Только двери и ставни сделали зелеными – мама считала, что приличная мусульманская дверь должна быть именно такой. Кухню с жаровней обустроили на улице, под навесом, рядом с высоким деревом талал, в тени которого можно было постелить циновку в жаркий полдень.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?