Текст книги "Неверная"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nevernaya-117341.jpg)
Автор книги: Айаан Хирси Али
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Однажды вечером, когда мы уже легли спать, в дверь кто-то постучал. Дядя закричал: «Это ваш папа!» – и мы тут же вскочили с кроватей. Махад с разбегу налетел на одного из вошедших мужчин. Мы с Хавейей поначалу стеснялись, но потом тоже повисли на незнакомце.
Я представляла себе отца, который будет меня понимать, зная, что я стараюсь вести себя хорошо. И вот теперь в моей жизни появился такой человек. Мы карабкались на него, суетились рядом, старались хотя бы прикоснуться к нему. Мама хотела отправить нас обратно в кровать, но папа сказал, что мы можем остаться. Я заснула на полу, подложив руки под голову и наблюдая за тем, как папа ест.
Абех был худым, с высокими скулами и круглым лбом, мощной шеей и широкими, чуть сутулыми плечами. Отец щурился – мне казалось, оттого что он много читал и думал о судьбах нашей страны. Его голос был низким, с едва заметными смешливыми нотками. И, в отличие от всех остальных взрослых, он считал, что дети – это чудо.
На следующее утро Абех разбудил нас к молитве. Коврики были уже расстелены: для Махада – рядом с отцом, а для меня, Хавейи и мамы – позади них. Мы стали заворачиваться в длинное белое покрывало, но папа остановил нас: «Вы не должны делать этого, пока не вырастете». А на мамины возражения ответил: «Аша, ты же знаешь, главное – это не правила, а дух».
Потом мы с Хавейей протиснулись между ним и Махадом, чтобы молиться рядом. Отец не прогнал нас, а когда мама заикнулась о том, что это запрещено, он велел ей замолчать.
Это стало повторяться снова и снова: во время каждой молитвы мы старались подобраться поближе к папе. К вечернему намазу Абех понял, что так продолжаться не может, ведь мама права – это запрещено. Мужчины не должны молиться рядом с женщинами, потому что, хотя они полностью покрыты, ткань может задраться и обнажить край одежды или полоску кожи. Это может отвлечь мужчину и привести его к греховным мыслям. Но Абех ничего не объяснил, только сказал:
– Вы уже большие девочки, поэтому должны молиться сзади.
– Но почему? – конечно же спросили мы.
– Так угодно Аллаху.
– Но почему Господу так угодно? Он создал и меня тоже, но больше любит Махада.
Отец все же настоял на том, чтобы мы молились сзади, потому что так было заведено. Но я любила папу и считала, что это нечестно, поэтому, когда он опускался на колени, я начинала ползти к нему, и к концу молитвы мы с Хавейей оказывались рядом с ним и Махадом. К маминому ужасу, так происходило снова и снова. Через неделю это стало раздражать папу, а мама даже обрадовалась, ведь это означало, что она была права: нельзя позволять девочкам перебираться вперед. Отцу с самого начала следовало молиться отдельно, только с Махадом, оставляя нас с мамой в другой комнате. Но Абех не стал этого делать: «Мы будем молиться все вместе, как одна семья. Такова воля Господа».
После возвращения отца правила в нашей семье немного смягчились. Он сказал, что ритуальное омовение нужно совершать лишь перед утренним намазом, а перед другими молитвами – только посещать уборную. Ведь если человек моется, когда он уже чист, он тратит воду зря, а это не угодно Аллаху.
После этого, когда мама спрашивала перед молитвой: «Вы помылись?», мы отвечали: «А мы чистые!»
– Какие же вы чистые, когда грязные! – возмущалась мама.
– Но мам, пыль – это же не грязь.
И так снова и снова, пока маме это не надоедало – тогда она хватала нас, тащила в ванную и купала.
После возвращения отца я расцвела, словно кактус после дождя. Он окружил меня вниманием: подбрасывал в воздух, называл умницей и красавицей. Иногда по вечерам папа собирал нас и рассказывал о величии Господа и о том, почему нужно хорошо себя вести. Он поощрял вопросы и терпеть не мог «тупое заучивание», механическое повторение. Мама ненавидела слово «почему», а папе оно нравилось: в ответ он читал длинные лекции, хотя девять десятых того, о чем он говорил, было выше нашего понимания.
Мама учила нас говорить правду, потому что иначе мы будем наказаны и попадем в ад. Папа учил нас быть честными, потому что правда – это хорошо. Я обожала его вечерние проповеди, и, хотя мы все жадно ловили каждое его слово, с самого начала я стала его любимицей.
Когда мы вели себя плохо, я всегда сознавалась первой.
– Ты же нас не накажешь, если я тебе кое-что скажу? – говорила я отцу. – Ведь если я расскажу правду, а ты меня накажешь, в следующий раз мне придется солгать.
Папа смеялся и отвечал:
– Ладно, выкладывай.
Тогда я признавалась, что мы что-то сломали или приставали к соседям. Он никогда нас не бил, только велел пообещать, что впредь такого не повторится.
Мама же воспитывала нас по-спартански. Ко всем, кроме Махада, она проявляла ровно столько внимания и заботы, сколько было необходимо. Даже ее любовь к Махаду выражалась своеобразно: она просто не била его так сильно, как нас с Хавейей. Мама никогда не была добродушной, мягкой женщиной, а из-за тяжелой жизни ее сердце и вовсе очерствело. Она постоянно беспокоилась. Правила, установленные ею, должны были соблюдаться неукоснительно. Но, прожив несколько недель с Абехом, мы стали говорить ей: «Главное – это не правила, а дух». Мама была вне себя.
* * *
В чем бы ни заключалась папина работа, платили ему за нее хорошо. Но хотя в его разрешении на трудовую деятельность было прописано, что он не имеет права заниматься политикой, отец все равно продолжал тайком сотрудничать с ДФСС. Он считал саудовцев отсталыми и недалекими и не верил, что они могут догадаться о том, что он остается одним из лидеров политического движения.
Когда пять месяцев, за которые была внесена плата за жилье, истекли, папа настоял, чтобы мы перебрались в Эр-Рияд, где он работал. Мама не хотела уезжать из Мекки, но мы с Хавейей и Махадом ненавидели эту квартиру. Мне кажется, мама тоже втайне обрадовалась, когда Абех нашел для нас просторный и довольно прохладный дом в Эр-Рияде. Он был разделен на мужскую и женскую половину (хотя мы так не жили), отгороженные коридором и закрытой дверью. Мужчины пользовались главными воротами с внушительной металлической решеткой и лампами по обеим сторонам. Нам было строго запрещено выходить на улицу без сопровождения. Но небольшая дверца вела из женской половины дома во внутренний двор, откуда можно было попасть в соседний двор, прилегавший к женской половине другого дома. Поэтому женщины и дети могли общаться друг с другом, не выходя на улицу.
Нам с Хавейей разрешили бегать через эту дверцу в гости к соседям. Там мы смотрели по телевизору бесконечные сериалы о жизни Пророка Мухаммеда, о том, как он сражался за ислам и приводил заблудших язычников к истинной вере. Его лицо никогда не показывали, потому что он свят и никто не вправе играть его роль. Соседки – пять или шесть девочек в возрасте от десяти до пятнадцати лет – учили нас своим играм. После полудня, когда отца не было дома, а вялые, инертные матери засыпали, они собирались вместе, обвязывали бедра тканью и танцевали – покачивались, вращали телом под музыку, обмениваясь многозначительными взглядами. Для меня, восьмилетней, эти девочки были воплощением страстного и совершенно чуждого эротизма.
Никогда раньше я не видела подобных танцев, только обряды, которые шаманы иногда проводили в Могадишо, но это были скорее странные магические ритуалы, чем танцы. Когда мы с Хавейей показали дома, чему научились у соседских девочек, мама вышла из себя. Она привезла нас в Саудовскую Аравию, чтобы мы жили чисто и безгрешно, строго следуя законам истинной веры, а теперь местные женщины толкали нас на путь порока.
Некоторых наших соседок регулярно избивали мужья. Ночью по всей округе раздавались крики: «Нет! Умоляю! Во имя Аллаха!» Отец приходил в ужас от этого, считая бытовое насилие одним из основных примеров жестокости саудовцев. Если потом ему доводилось встретиться взглядом с мужчиной, который так поступал – все соседи могли легко узнать его по голосу, – отец бормотал: «Глупый драчун, как и все саудовцы». Папа никогда не поднял руки на маму: он считал это низостью.
И все же нам разрешали иногда уходить из дома. Мама не могла запретить нам играть с соседскими детьми – это было бы неприлично. Их семьи сильно отличались от нашей. Во-первых, матери не работали, у них были слуги. А мальчишки просто стояли на ушах. Дети могли делать что хотели – арабы очень терпимо относятся к малышам, – но всем заправляли мальчики. Они могли выключить телевизор, который смотрела мама, или приказать старшей сестре встать со стула.
В Саудовской Аравии все зло было от евреев. Если у соседки вдруг ломался кондиционер или вентилятор, она всегда говорила, что это из-за евреев. Детей учили молиться за здоровье родителей и за то, чтобы не стало евреев. Позже, когда мы пошли в школу, учителя долго рассказывали, сколько бед евреи принесли мусульманам и каких ужасов можно ждать от них в будущем. Когда соседки сплетничали о ком-то, они говорили: «Она уродина, непокорная, шлюха – она спит с жидом». Я в жизни не видела ни одного еврея (как и все эти саудовцы). Мне казалось, что они должны быть похожи на джиннов.
Но те же соседи порой бывали очень заботливы. Они заходили спросить, все ли у нас в порядке, дарили нам конфеты и сладкие булочки. Иногда они приглашали маму на свадьбу, и, хотя эти женщины ей не нравились, она чувствовала, что не может им отказать. Поэтому мама все же приходила на торжество и брала нас с собой. Свадьба означала три праздничных ужина, на которые допускались одни женщины. Казалось, только в этот момент они оживали, одевались в самое лучшее. В первый вечер невеста была полностью покрыта, чтобы уберечься от злого глаза. Мы могли рассмотреть только ее лодыжки, все в коричневых спиральных узорах, нарисованных хной. На следующий вечер она наряжалась в сверкающее арабское платье и драгоценности. В последний вечер, предварявший Ночь Дефлорации, невеста надевала длинное белое кружевное платье и выглядела испуганной.
В этот вечер появлялся жених – единственный раз, когда мужчина мог находиться в присутствии женщин не из его семьи. Как правило, он был заурядным, потным, немолодым саудовцем в длинных одеждах. Когда он входил, все женщины сразу смолкали. Нам с Хавейей мужчины не казались существами с другой планеты, но для саудовских женщин появление жениха было очень важным моментом. На каждой свадьбе все было точно так же – женщины замолкали, затаив дыхание, а человек, которого они так ждали, оказывался совершенно обычным.
* * *
У нас в семье не все было гладко. Связь между родителями, прежде такая крепкая, рушилась на глазах. У каждого были свои взгляды на жизнь. Маме казалось, что папа недостаточно времени уделяет семье. Все чаще ей приходилось отводить нас в школу – точнее, в две разные школы, ведь Махад учился отдельно, – а потом забирать оттуда, одной. Она терпеть не могла выходить без сопровождения, ненавидела похотливые взгляды встречных мужчин. Сомалийки рассказывали истории о женщинах, которых хватали на улице, увозили, а потом те оказывались на обочине дороги или вовсе исчезали без следа. Быть одинокой женщиной – уже само по себе плохо. А иностранка, к тому же чернокожая, – абсолютно беззащитное существо.
Когда мама отправлялась за покупками без водителя или мужа, продавцы не обслуживали ее. И даже когда она брала с собой Махада, далеко не все соглашались говорить с ней. Тогда она набирала помидоры, фрукты, специи, а потом громко спрашивала: «Почем?» Не услышав ответа, мама клала деньги на прилавок, говорила: «Возьмите, если хотите» – и уходила. А на следующий день все повторялось снова. Махад видел это, но не мог ей ничем помочь – ему было всего десять.
При этом мама никогда не упрекала саудовцев в своих бедах. Она только хотела, чтобы отец ходил за покупками и делал всю работу за пределами дома, как и все остальные мужчины. Саудовские женщины никогда не выходили на улицу одни. Мужья запирали ворота снаружи. Все соседки жалели маму, потому что ей приходилось идти по улице одной. Это было унизительно.
Мама считала, что папа часто подводит ее, перекладывая на ее плечи многие проблемы, которые должен решать сам. И сомалийские обычаи только все усложняли. Отец мог запросто пригласить к нам на ужин восемь – десять мужчин. Он никогда не говорил маме, куда уходит и когда вернется. Если атмосфера в доме становилась тяжелой, папа отправлялся с утра в мечеть, а приходил обратно только через день или два. Маме приходилось стирать вручную все до последнего носочка. Ей было одиноко.
Наверное, временами она все же чувствовала себя счастливой: когда готовила ужин, а вся семья была рядом. Такие вечера случались все реже. Порой ночью я слышала, как родители ссорились. Звенящим от ярости голосом мама высказывала папе свои претензии, а он отвечал: «Аша, я работаю ради светлого будущего нашей родины» или «Этого бы не случилось, если бы мы жили в нормальной стране». Абеху всегда была не по душе Саудовская Аравия, он хотел, чтобы мы переехали в Эфиопию. Но мама не могла на это согласиться: эфиопцы были неверными.
Через несколько месяцев к нам приехала бабушка, чтобы помогать по хозяйству. Ей не понравилось то, как мама отзывалась о папе. «Если ты родилась женщиной, живи как женщина, – повторяла она старинную поговорку. – Чем быстрее ты это поймешь, тем легче будет смириться».
Мы опять стали ходить в обычную школу по утрам, а в медресе – после полудня. Но обычная школа в Саудовской Аравии – почти то же, что и медресе. Там мы занимались только арабским, математикой и Кораном, причем на него приходилось четыре пятых всего времени. Изучение Корана подразделялось на уроки по чтению, толкованию, хадисам – священным изречениям, записанным после Корана, а также по сиратам – традиционным жизнеописаниям Пророка Мухаммеда – и по исламскому праву. Нас учили называть девяносто девять имен Аллаха, объясняли, как должны вести себя хорошие мусульманские девушки: что сказать, если чихнешь; на каком боку засыпать и как двигаться во сне; с какой ноги заходить в туалет и в какой позе сидеть. Учила нас египтянка, и она часто била меня. Я была уверена, что это из-за моего цвета кожи: ударяя линейкой, она называла меня aswad abda – чернокожая рабыня. Я ненавидела Саудовскую Аравию.
Но не все саудовцы были такими. Однажды утром, когда я была в школе, сильный порыв ветра чуть не сбил меня с ног. Он принес с собой травянистый запах дождя, и меня охватила тоска по дому. (Запах дождя был моим самым ярким воспоминанием о недолгой жизни в Сомали.) Набежали тучи, и родители приехали за детьми, чтобы забрать их домой. Из-за грозы занятия закончились раньше, но мама не знала об этом. Начался дождь: сперва огромные капли начали падать мне на голову, а потом с неба обрушились мощные потоки, похожие на полотно. Улица быстро наполнилась водой. Когда возле школьных ворот не осталось других детей, я побежала в том направлении, где, как мне казалось, был наш дом. Вода уже почти доходила мне до колен. Я упала и заплакала.
Вдруг большая рука схватила меня за шиворот и выудила из воды. Я подумала, что саудовец украдет меня, изнасилует, порежет на кусочки и закопает в пустыне, как в тех историях, что рассказывала мама. Я закричала: «Что бы ты ни сделал со мной, Аллах все увидит!» Но мужчина молча принес меня к себе в дом и уложил на колени жене. Она дала мне сухую одежду, успокоила, налила теплого молока, а ее муж тем временем пошел обратно к школе и встретил там мою маму с Хавейей. Когда дождь прекратился, он отвез всех нас домой.
Мы говорили папе, что не хотим быть девочками. Несправедливо, что нам нельзя гулять с ним и делать все то, что можно Махаду. Абех всегда возражал на это словами из Корана: «Рай – у ног вашей матери». Но когда мы смотрели вниз, то видели, что мамины босые ноги потрескались от ежедневного мытья полов, а папа обут в дорогие итальянские ботинки из кожи. Мы начинали хохотать, потому что если где и был рай, то скорее у папиных ног. Отец был важным человеком, он спасал Сомали, красиво одевался, уходил из дома когда ему вздумается. А мы с мамой не могли делать то, что нам хотелось.
С этой несправедливостью мы сталкивались каждый день. Если мы выбирались куда-то всей семьей, то должны были ехать на разных автобусах: папа с Махадом – в мужском, а мама со мной и Хавейей – в женском. Когда мы наконец встречались снова на рынке, папа принимался ругать эти глупые порядки: «Это не по-мусульмански! Это что-то из времен джахилии[8]8
Джахилия – период доисламского невежества и неверия.
[Закрыть]! Саудовцы глупы, как бараны!» На самом деле правила о раздельных автобусах распространялось только на иностранцев. Почти все саудовцы были богаты, и их жены ездили в машинах с водителями.
Когда я однажды сказала при гостях, что, когда вырасту, хочу стать такой, как Абех, отец просиял: «Вот видите! Дети спасут нашу страну!» – и поднял меня на руки. Мужчины, которые почтительно ждали папиного возвращения, чтобы поговорить с ним, посмотрели на меня, рассмеялись и сказали, что я похожа на отца – такой же круглый лоб и высокие скулы. Позже папа обнял меня и назвал своим единственным сыном. Из-за этого Махад стал ненавидеть меня еще больше.
К маме тоже часто приходили гости – сомалийские женщины из субклана Дхулбаханте. Почти все они работали прислугой в домах у саудовцев. Одну из них звали Обах. Она была молодой, красивой, всегда хорошо одевалась, красила ногти хной. Во время разговора она помахивала рукой, оставляя в воздухе след от сигареты. Обах пришлось уйти из семьи, на которую она работала, потому что она боялась, что ее обесчестят; или, возможно, ее обесчестили, и поэтому она была вынуждена уйти.
Маме не нравились подчеркнутая женственность Обах, сигареты, вся эта фривольность, которая ведет к греху. И все же она согласилась приютить ее, ведь Обах была членом клана.
Мы были рады, что Обах стала жить с нами. Она смеялась, дымила сигаретой, заматывала головной платок так неплотно, что были видны ее золотые сережки. Смешивая желтый порошок с водой, она втирала его в кожу, чтобы сделать ее нежнее и мягче. Обах была совсем не похожа на нашу строгую, требовательную маму.
Однажды мы с Махадом украли у Обах сигареты, выкурили их, и нас стошнило. После этого мама велела ей уходить. Не знаю, куда она отправилась тогда, но через несколько месяцев мы узнали от других членов клана, что ее арестовали и обвинили в занятии проституцией. Ее посадили в тюрьму, потом публично выпороли и выслали обратно в Сомали.
Уже из-за того что Обах была одна в стране, саудовцы могли решить, что она проститутка; других доказательств не требовалось. А для режима Сиада Барре одно то, что она уехала из Сомали и стала искать работу за границей, было достаточным основанием, чтобы счесть ее «анти».
Когда отец узнал о том, что случилось с Обах, он пришел в ярость. «Это не ислам! Саудовцы все извратили!» – бушевал он. Отец был мусульманином, но ему претили законы и судебная система Саудовской Аравии, он считал их варварскими. Всякий раз, когда мы слышали о казни или побивании камнями, мама говорила: «Это законы Господа, Его воля. Кто мы такие, чтобы судить о них?» И все же мы знали, что, если саудовец подаст в суд на сомалийца, у последнего не будет никаких шансов.
Презрение отца к саудовцам было всеобъемлющим. 16 сентября 1978 года в Эр-Рияде произошло лунное затмение. Ближе к вечеру стало видно, как темная тень медленно наползает на бледный диск луны. Вдруг кто-то стал колотить к нам в дверь. Я открыла – на пороге стоял сосед. Он спросил, все ли с нами в порядке, ведь сегодня Судный день, когда, согласно Корану, солнце взойдет с запада, моря разольются, мертвые воскреснут, и тогда ангелы Аллаха взвесят наши добродетели и грехи, а потом вознесут хороших людей в рай, а плохих низвергнут в ад.
Хотя сумерки едва наступили, муэдзины воззвали к молитве – не один за другим, как обычно, а одновременно по всему городу. По всей округе поднялись крики. Когда я выглянула за ограду, то увидела, что люди молятся прямо на улице. Мама позвала нас в дом и сказала: «Все молятся. Помолимся и мы».
Небо потемнело. Это был знак! Еще несколько соседей пришли к нам просить простить их за былые обиды и помолиться за них, ведь детские молитвы чаще бывают услышаны. Врата ада распахнулись перед нами. Мы запаниковали. Наконец, уже ночью, домой вернулся папа. «Абех! – бросились мы к нему. – Сегодня Судный день. Попроси маму простить тебя!»
Папа наклонился, обнял нас и спокойно сказал:
– Если вы подойдете к саудовцу и сделаете так, – он громко хлопнул в ладоши у нас перед лицом, – то они подумают, что настал Судный день. Бараны.
– Значит, сегодня не Судный день?
– Луну накрыла тень, – объяснил папа. – Это нормально. Скоро пройдет.
Абех был прав. В день Страшного суда солнце взойдет на западе, но на следующее утро оно было там, где и всегда, огромное и неумолимое. Конец света так и не наступил.
* * *
На верхнем этаже в женской части нашего дома в Эр-Рияде был балкон с навесом и резной решеткой. Оттуда можно было незаметно смотреть на улицу, и мама иногда сидела там часами. Однажды она увидела двух сомалийцев, подходивших к нашему дому. Когда она их узнала, то издала странный звук. Что-то случилось.
Мужчины постучали в дверь. Мама открыла им.
– Я знаю, у вас плохие новости. Что-то с моим сыном?
Они ответили, что да. Моего сводного брата Мухаммеда в Кувейте насмерть сбил грузовик.
Я совсем не помню своего старшего брата, плод загадочного союза мамы с предыдущим, нелюбимым мужем. Мама рассказывала мне о Мухаммеде. Он убил скорпиона, который укусил меня, когда я была совсем маленькой. Но я не помнила ни скорпиона, ни брата, отнесшего меня домой. Мухаммед уехал к отцу в Кувейт, когда мне было года два или три.
Но мама всегда считала его своим будущим спасителем. Она говорила: «Когда я состарюсь, Мухаммед приедет и избавит меня от этой жизни». Узнав о смерти сына, она ушла в свою комнату, и облако горя нависло над нашим домом. Женщины Дхулбаханте приходили к нам, готовили и ухаживали за мамой. Она не плакала, не кричала, просто лежала с разбитым сердцем, неподвижно, как будто в коме. Взрослые говорили нам: «Побудьте сейчас паиньками», – и тогда мы действительно вели себя смирно. Когда отец вернулся из Эфиопии, он тоже ходил вокруг мамы на цыпочках, заботился о ней, называл по имени, держал за руку, пока она не встала с кровати.
Абех решил устраивать политические собрания у нас дома – так он мог больше времени проводить с семьей. Так что теперь к нам приходили от пяти до двадцати мужчин, ели и разговаривали, и так до трех-четырех часов утра. Иногда они приводили с собой жен, которые помогали маме на кухне, но они казались ей чересчур неряшливыми. Маме нужна была поддержка, а мне к тому времени почти исполнилось девять, и я уже могла справиться с домашней работой.
Собрания проходили чуть ли не каждую неделю. Весь день я убиралась и помогала готовить. Махад играл с соседскими детьми, потому что он мальчик, а Хавейя отвлекала меня, потому что была еще маленькой. Это было тяжело, но больше всего я ненавидела мыть посуду – поздно ночью, когда после ужина грязные стаканы и тарелки были везде, где только можно. Чтобы вымыть большие котлы, мне приходилось вставать на коробку, а один из них был таким огромным, что я могла забраться внутрь него. Помню, как мне было обидно и как хотелось спать.
Однажды ночью я поняла, что с меня хватит. Я так устала, что собрала всю посуду и поставила в холодильник, просто спрятала ее. Потом я быстренько прибралась в кухне, чтобы там было все чисто. Рано утром, когда папа встал к молитве и открыл холодильник, чтобы взять стакан холодной воды, гора посуды рухнула на пол. Поднялся невообразимый шум, перебудивший всю округу. Мама ворвалась ко мне в комнату, вытащила меня из кровати и велела вымыть всю посуду до школы.
Я заплакала и сказала, что это несправедливо. Когда я домывала последние тарелки, папа подошел ко мне.
– Это нечестно, но ставить грязную посуду в холодильник – не самая хорошая идея. Лучше просто скажи маме: «Я устала, домою все утром».
Папа был добрым, но порой он, казалось, совершенно не понимал мамино решительное намерение привить мне, как старшей дочери, ответственность и покорность.
Однажды в 1979 году папа пришел домой рано и сказал, что нас депортируют. Нам дали двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть страну. Я до сих пор не знаю почему.
Вместо того чтобы идти в школу, мы стали паковать вещи. Мама страшно рассердилась на папу:
– Это все из-за тебя! Если бы ты заботился о своей семье как следует, такого бы не случилось. Ты доверяешь свои тайны кому попало.
Мы поехали в аэропорт. Папа сказал, что нам нужно сесть в первый же самолет, иначе саудовские полицейские схватят нас. Ближайший рейс был на Эфиопию, но мама потребовала, чтобы мы летели только в мусульманскую страну, так что нам пришлось отправиться в Судан. Всю дорогу мама смотрела в небо пустым взглядом.
Когда мы приземлились в Судане, нам запретили въезд в страну. Четыре дня мы провели в аэропорту Хартума, пока наконец не сели в другой самолет, который летел все-таки в Эфиопию, где жили страшные неверные. Но у нас не было выбора.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?